Апокалипсис

Данечка делал все, что мог. Пытался заживить рану, но… разве мог Гурал что-то сделать с… самой скверной?.. Это — не простое бешенство, пусть и симптоматика, судя по волкам, оказалась схожа. Великое Вече, разумеется, было собрано без присутствия Глеба, Лали, Давида и Серафима — даже Бон Бхат Сега решил, что… да хватит с них, блять. И без того натерпелись. Но вопрос с популяцией бешеных волков было необходимо решать. Никто не знал и даже предположить не мог, насколько их может быть много, а единственной разведчицей без Серафима у них осталась лишь Венцена, которая чисто физически не успевала облететь всю столицу и область — и это ведь ещё неизвестно, вдруг… стоит искать ещё дальше?.. Данечка приходил дважды в день в следующие двое суток. Теперь ему было необходимо контролировать состояние не только беременной Лали, но и… явно зараженного Глеба. Очевидно, простой укол от обычного бешенства ему бы не помог. Кашин пытался заставлять ткани регенерировать, пытаться как-то самим вытолкнуть вирус из организма, но… У Голубина сначала поднялась небольшая температура, и с каждым часом становилась словно выше — на второй день отметка градусника достигла тридцати восьми и двух. Он плохо себя чувствовал, его постоянно знобило, болела голова, пропал аппетит, он совсем плохо спал… Укус жгло, хоть он уже и превратился в розово-лиловый шрам. След то зудел, то немел, иногда всё это сопровождалось тянущими болями… И навалились… эмоции. Тревога. Страх, переходящий в настоящую панику. Тоска выкручивалась до настоящей депрессии, а ещё он становился… раздражительным. Огрызался на всех и вся, хоть потом и извинялся за троих… Глеб не спал все двое суток — урывки по полчаса и не считались. Но сейчас… спустя два дня, он наконец уснул. Тихо сопел в их с Серафимом постели, когда тот… видимо, не зная куда себя деть, все же отправился кормить Германа, хотя Лали и Давид и сказали, что возьмут все на себя. А сама Лапина… Категорически отказалась куда-либо уезжать без брата и его жениха, хотя им с Давидом ничего не мешало все же свалить в закат вдвоем. Просто… нет, блять. Глеб… Глеб же, он… Он ее последний живой родственник. Он… больше, чем кузен. Намного. Они были неразлучны, почти как близнецы, с того самого момента, как в свои восемь месяцев чатро Глеб научился превращаться в человека, а следом за ним — малышка Лали, будучи хомидом, смогла превращаться в котенка. Они росли бок о бок, и пусть Голубин бывал невыносим, особенно в подростковые годы… они всегда так сильно друг друга любили. Сейчас была глубокая ночь. Лали проснулась от мучительной жажды, но не стала будить Давида — поднялась на кухню сама. Там и обнаружила Серафима, что трясущимися руками готовил что-то простое, что мог в таком состоянии, для Германа. Никто не знал, как точно протекает бешенство, берущее начало с модифицированной скверне. Данечка передал, что на великом вече Макс рассказал, что его стаю в начале лета так выкосило всего за… неделю. Они уже потеряли два дня. То время, что должно было стать счастливым для их маленькой семьи… превратилось в вялотекущее гнилостное месиво. Только солнце и луна и подсказывали, когда какое время суток было — день и ночь мешались между собой. И вот… Лали тихонько прошла на кухню, присев на стул у стола, на котором готовил Серафим, и слабо подала голос: — Я… купила там для Германа всякого. Я не шарю за воронов, поэтому брала как для котят… творог там, все в этом духе… Самой тоже нужно было готовиться к родам. Последние два месяца их дом активно обрастал детскими вещами. Ползунки, пинетки, разная одежда, учитывая, что в первый год жизни дети Фера развиваются намного быстрее человеческих… леопардовая, блять, коляска по специальному заказу должна быть доставлена сегодня. И Лали самой надо… нормально питаться. Но кусок в горло не лез. — Ты… — опасливо выдыхает она. — Ты как?.. Или… Ради Геи, прости за этот тупорылый вопрос… Конечно, ответ на него очевиден. Но Серафим в ответ только судорожно мотает головой. Он просто… он не мог, блять, говорить. Он не мог ни слова сказать, потому что каждое из них звучало словно… ебливый смертный приговор. Он не верил. Он просто… не мог поверить. Судорожно метался, выполняя указания Данечки, таскал мокрые холодные полотенца, пытаясь хотя бы немного сбить жар, открывал все окна, чтобы было немного полегче. Закупился, блять, всякими человеческими жаропонижающими, но даже самые конские дозы на Глеба не действовали. Данечка предостерег, что лучше не надо, потому что вдобавок ко всему он просто посадит ему почки, и Серафим забросил эту идею, пытаясь охладить другими способами. Он много говорил, говорил всякое, глупое, бессмысленное, что-то о светлом будущем, но один раз Глеб на него рыкнул, чисто рефлекторно, и Серафим затих, пытаясь… делать хоть что-то другое… Он начитался про бешенство. И Данечка тоже сказал, что вот еще немного, и Глеба придется… очевидно, перенести в подвал «Кислотного дома», пока он хотя бы способен… сделать это самостоятельно. Нахождение бешеного ягуара в одном доме с беременной Лали было категорически противопоказано, и Серафим слышал, как Данечка просил Сегу… подготовить цепи. Тогда он налетел на Кашина с претензиями, едва не исклевал всего, потому что это его Глеб, с ним нельзя, как с каким-то животным… а потом просто разрыдался, мешком обмякая в руках медвежонка, который обещал, что что-нибудь придумает. Но Серафим… не знал, что хуже — надеяться сейчас на что-то, а потом собственными руками Глеба хоронить, или не ждать уже ничего. Оказалось, что Сега, когда они спасали Серафима тогда, спиздил очень много документов с той лаборатории. Их листали все, у кого были на это силы, пытаясь найти хоть что-то. И действительно — лаборатория, где держали Серафима, активно ставила опыты над Фера, и бешенством занимались тоже. Но они не получили ничего толкового, кроме того, что да, противоядие так же имеется, однако оно синтезируется из скверны Твари, которой у них… нет, блять. У них ничего нет. Время утекало сквозь пальцы, и Серафим чувствовал, как его менталка медленно, но верно, складывается, как карточный домик. Он не мог есть — когда попытался, его вырвало. Он не мог спать, каждую секунду прислушиваясь к дыханию Глеба, но при этом и ластиться к нему боялся. Не потому, что не хотел, блять — он просто… боялся сделать еще хуже. Поднять температуру еще выше, раздраконить неосторожным словом, своей суетой… У них было так мало времени вместе. У них… буквально его не было. А он еще смел, блять, какие-то претензии предъявлять. Он мог только… рыдать беззвучно почти и пытаться… пытаться сделать… хоть что-то. — Я виноват, — вдруг еле слышно шепчет Серафим. — Я не почувствовал эту тварь. Я… я его главная проблема, понимаешь? Я его не просто уничтожаю… я его сейчас убиваю, понимаешь? Он умрет, потому что я облажался, потому что я не смог спасти, потому что я… я… И не может, блять. Ложка вываливается из рук, и Серафим прячет лицо в ладонях, истерично всхлипывая. И вот это… звучит уже гораздо тише. — Я знаю… где может быть… другая лаборатория… Я туда… полечу… а там… там… Я его спасу!.. Я все сделаю, но я… ему нельзя… нельзя со мной быть… — Сим, — ловит его за руку Лали. — Нет… нет, поверь, это так не работает. Она ведь тоже… был момент, когда они с Давидом едва не расстались, потому что Лали решила, что она — вселенское зло. И… тогда Деймур сказал ей очень правильные слова. Слова, которые она помнила до сих пор. — Во-первых, ты в ни в чем не виноват. Этот Гару пришел на мой запах, — говорит Лапина, поглаживая руку друга. — В чем ты можешь быть виноват, если это событие с тобой не связано, а все остальное лучшее, что было в жизни Глеба, он всегда связывал с тобой? Он… сам мне об этом вообще-то говорил. И… послушай. Давид дал Сеге контакты Олега и питерских котов, насколько я понимаю, те согласны приехать помочь. У нашего зверинца… армия целая будет. Они уже… проникали в «Пентекс», и ничего не мешает им сделать это снова. Ради Глеба они на это пойдут. И про… про вот это твое «нельзя». Это нам всем нельзя терять надежду. Мы его спасем. Все вместе. Все для этого сделаем. Но ты его не убиваешь и не уничтожаешь. Он с тобой жить-то, блин, только начал, я тебе говорила. Поверь человеку, который знает его всю жизнь и знает его дурную голову. На самом деле… сейчас точно было не время уходить в какое-то самобичевание. Вот вообще. Но это — если объективно, а если субъективно… то Лали Серафима отлично понимала. Это было именно то, о чем она ему говорила тогда, два дня назад, когда они шли из свадебного салона. Что бывают моменты, когда психика не справляется, особенно… такая подвижная, как у них. Тогда и мир тебя отторгает будто, и вообще ты — корень зла в собственных глазах, и надо всех спасать, а потом убиваться обязательно, и вообще… — Я тебе рассказывала, — продолжает Лали. — Я пыталась расстаться с Давидом в тот день, когда мы спасли тебя из лаборатории. Несла всякую чушь о том, что со мной он точно несчастен и счастлив никогда не будет, желала ему, блять, будущего с другим кем-то… потому что утонула в собственной боли к чертям. А он мне и выдал, что… а почему я о его чувствах и желаниях в этот момент не думала? Потому что он расставаться со мной не хотел. И ты видишь… видишь, что я вот теперь перед тобой пузатая сижу. Потому что, когда я сдалась, он боролся. Глеб сейчас… в трудном положении. Но мы все не должны терять надежду, даже если ее потеряет он. Сим, он же так сильно тебя любит… Головой-то Серафим прекрасно все понимал. Ну… или понимал бы, если бы она у него сейчас вообще способна была работать. В черепной коробке все еще билась мысль, что он не знает, что хуже — дарить надежду, которая может не оправдаться, или просто плыть по течению, блять, но он… Не понимал. Что лучшее с ним можно было связать? Он всегда… приносил одни проблемы. Воронов часто считают вестниками бед и смерти, Серафим знал — и вот он словно… только плохое и нес. Что вот… реально хорошего он Глебу подарил? Любовь? Любовь, которая постоянно была сопряжена с болью? То ментальной, то физической, то все одновременно. Разве такой… разве такой она должна быть? Он ведь чувствовал, что что-то будет. Потому и беспокоился. Но вместо того, чтобы уберечь Глеба… случилось это. Теперь единственным шансом на спасение виделась лаборатория «Пентекса», из которой можно и не вернуться. Серафим не знал, существует ли это противоядие вообще, разработали ли его или, может, только планировали, а если оно и есть, станут ли его хранить в стенах лаборатории, но… — Армия нужна для того, чтобы вычистить бешеных Гару, всех, до единого, — совершенно безжизненно шепчет он. — Где были двое, там есть и трое, и четверо, и пятеро… Все силы нужны будут там. А время уйдет. Время всегда… очень быстро идет. Хотелось… просто выть. Рвать на себе волосы, бесцельно вопрошая ебучую Гею, за что все это им… за что это ему. Хотелось едва ли не огрызнуться, рычать, что Глеб сейчас может по-настоящему умереть, пока он, его идиотский жених, может лететь только на одном крыле. Хотелось… много чего. А у Серафима просто предательски не было сил. Почему… почему это… происходит с ними?.. В прошлый раз он успел провести всего одну ночь с Глебом, а потом была лаборатория. Потом был долгий период срывов, истерик, претензий, а теперь… А теперь ему что, надо было готовиться к похоронам? Ему было страшно, ему было так страшно, что сердце натурально болело, и… Хотелось орать. Хотелось орать, что не такой должна быть любовь. Что не должно от нее быть перманетно плохо, что не должно быть столько проблем… Может, сама Гея против этого… максимально противоестественного союза, а? Может, если бы Серафим просто исчез, Глебу стало бы лучше? Паника накатывает ледяными волнами, и он просто не способен был… слушать рациональные, логичные, абсолютно правильные суждения Лали. Потому что Глеб умирал. У него оставалось всего пять дней. Серафим старался. Очень старался… бороться тоже. Отсюда и пошли мысли про «Пентекс», отсюда и высчитывал все, чтобы точно… успеть. Чтобы хотя бы… попытаться. Но было страшно, больно и так… пусто. Неужели он правда много требовал? Просто хотел… быть счастливым со своим женихом. Сыграть свадьбу. Вечность вместе. Ебучая Гея, это было чересчур?! Даже кольцо теперь… оно не грело. Оно как будто жгло руку до кости, словно сам металл кричал, что ради вот этой любви… Глеб должен был заплатить жизнью. Ему должно было быть так больно, у Серафима до сих пор стоял в ушах тот его крик… И если… нет, блять, нет… Кайнов упрямо мотает головой, пока слезы продолжают катиться по щекам уже беззвучно. — Я его тоже очень сильно люблю, — выдыхает он. — И все сделаю, чтобы он был счастлив. Даже если… И осекается. Нет. Это все глупость. Нет, он ни за что… не сделает такого. Он никогда… не сможет уйти сам. Но может… Глеб теперь его и сам возненавидит. Да, это был бы… не самый плохой исход, блять. Боль отрубала все здравые мысли, и единственным навязчивым в голове было то, что… Ему нужно встретиться со своим главным кошмаром. Ему нужно… в «Пентекс». — Не слушай меня, — сбивчиво просит Серафим. — Я немного… не соображаю, что несу… Ты это… ты ложись лучше спать, ладно? Я сейчас тоже… малого покормлю… и, ну… На свой ночной пост уйдет. Лали даже забыла, что хотела попить. И сейчас… Еле слышно выдыхает, поднимаясь со стула, чтобы все же налить себе воды из фильтра в стакан. Делает несколько глотков, и… казалось, что у самой горло сводит — она ведь тоже… читала о бешенстве. О классическом варианте. Она не знала, есть ли такое у бешенства от скверны, но про обычное писали, что обычно зараженные не могут глотать, что им дурно даже просто от звука переливов воды… Как же ей было жалко своего брата. Вся жизнь Глеба была насыщена болью, но… она по-прежнему считала, что Серафим не прав. Он не привнес ничего плохого в жизнь Глеба — все, что произошло, было не более, чем стечением обстоятельств, в котором никто не был виноват. Напротив… с ним ее брат впервые расцвел. Но сейчас друг ее явно не слышал. Просто… не хотел слышать?.. Стакан в руках дрожит. Да, Лали стала гораздо сильнее в последние пару месяцев, но… никто, блять, не представлял, как сейчас ей самой было тяжело сильной буквально… притворяться. В конце концов, Глеб ее брат. С которым они росли прям рядышком-рядышком. В течение всей жизни у обоих не было никого ближе, даже когда Глеб был отстраненным и не умел этого показывать. Лали все равно знала, что он ее любит. Просто заботится, как умеет. И она его любила ничуть не меньше. А теперь… теперь… Нет. Если все вокруг теряют надежду… Серафим вот… сам Глеб, учитывая, что на его мозг и психику сейчас влияет смертельный вирус… Лали не позволит себе сломаться и потерять веру. И она уверена, что Давид ее в этом поддержит. Если эта два дурака сдадутся, они с Давидом будут их обоих держать. Ведь… именно так работают семьи, разве нет?.. Да, на Великом Вече обсуждался вопрос войны с бешеными волками — Лали тоже это знала. Но знала и то, что… есть одна бесценная ловкая единица, которую до поля боя не допустят… ее же брат и, видимо, один конкретный волк. Аня росла не так близко с Лали и Глебом, как они друг с другом, но они все равно дружили с детства, одну школу закончили, и… Круппова была в ужасе. Ей запрещали приходить, хотя она рвалась, и последние два дня они с Лапиной постоянно были на контакте. Аня участвовала в боевых тренировках, но жаловалась на то, что Сега запретил ей сражаться. А ей было… вот некуда собственную злость и боль деть. Она не могла сидеть, сложа лапки. И наверное… это хуевое решение? Это — риск. Сумасшедший риск. Но Лали знала, что Аня этот риск поддержит, а Серафима… Нельзя отпускать одного. А сама Лапина, аккуратно поставив стакан на стол — удержала ведь, а прежняя она бы точно из дрожащих рук выронила… сейчас же она подходит к Серафиму со спины и… просто обнимает, насколько позволяет живот. Названный в честь него котенок, словно в знак поддержки, аж пинает непутевого дядю в поясницу… Лали сейчас же напишет Крупповой. А их… в таком положении и застает… Глеб. Он бесшумно появляется в дверях кухни, смотря на них чуть сбоку и вдруг даже… улыбается. Губы пересохшие, хотя сам весь в испарине. Даже отсюда чувствует его жар — вероятно, температура ползла лишь вверх. Он щурится от света, ладонью делает себе козырек… — Че вы тут стоите? Меня хороните? Не дождетесь, я… поживу ещё… — выдавливает он, еле ворочая явно пересохшим языком… пить-то реально не мог. Спазмы уже пришли. — Лальку… отведу под венец… или под пальму?.. И потом с тобой, Сим… я такое нам придумал, тебе… должно понравиться… Серафим подрывается мгновенно. Суетится, неуклюже взмахивая руками, как если бы делал это своими подбитыми крыльями, подлетает к нему, обнимая и пытаясь свое нихуя не крепкое плечо подставить. И невольно… вздрагивает, когда чувствует эту болезненную испарину, но тут же ругается: — Ты куда подорвался, дурак?! Ух, я тебя сейчас съем… Пить хочешь? Давай попробуем? Или есть? Блять, я тебя сейчас еще переодену, ты ж мокрый насквозь… И в моменте вдруг осекается, повернувшись к Лали. Птицы, конечно, вообще не такие суперсильные эмпаты, как кошки, но у Серафима с этим все-таки было… ну, более-менее, неплохо. И сейчас он чувствует ведь, как расстроил. Как будто… сам себе же резкий откат назад и сделал, особенно после того, как разговорился с Лали тогда. Но сейчас он просто… он не знал, блять, как справляться. Но Лальку пугать, обижать, расстраивать и вообще все плохое сразу не хотел. И потому сейчас совсем тихо-тихо шепчет: — Лаль, я это… я не со зла. Я тебя… слышу, Лаль. Я просто… прости, пожалуйста. Просто было… хуево. Но сейчас он находит в себе силы крепче вцепиться в Глеба, деланно непринужденно улыбнуться и заворчать: — Потопали обратно, герой, тебе отдыхать надо… — Все хорошо, Сим, — отвечает ему вдогонку Лали. — И всё будет хорошо. Да, разнервничалась, но… вообще-то по-прежнему не считала в этом виноватым Серафима. То есть… у нее были объективные поводы нервничать — ее любимый брат серьезно заболел. И Серафима она отлично в его ужасе, панике и даже самобичевании понимала. Он ее не расстроил. Даже, блять, наверное… решимости добавил?.. Потому сейчас, когда она возвращается в их с Давидом спальню, то первым делом берется за телефон. Аня обнаруживается в онлайне — сама, как оказалось, подруге и писала, пока та говорила с Серафимом на кухне. У них там круглосуточные тренировки перед битвой, и сейчас как раз был перерыв. «Анют, свяжись с Симой пж» «Речь идет про Пентекс и противоядие для Глеба» «Об этом никто не должен знать» Иначе Круппову просто никуда никто не пустит. И ожидаемо… Лали быстро прилетает ответ: «Ты меня за кого принимаешь, чтоб этим паникерам разболтать?» «А для Глеба я что угодно сделаю» «Ты в курсе» И только Лали, улыбнувшись решимости этой бешеной пумы, начинает печатать ответ, как вдруг… чувствует. Ощущается это как несильное напряжение в передней части живота и районе таза, без боли. Просто вот… ощутимый такой напряг, да. Они с Данечкой так хорошо подготовились за время ее беременности, что, казалось, Гурал бы уже и сам акушером легко мог стать, и, изучив вопрос, они оба знали, а лучше всех запомнил Давид, что настоящие родовые схватки начинаются в спине и сопровождаются выделением околоплодных вод или крови. И все же… напряжение получается достаточно интенсивным, чтобы Лали задышала чаще. Старалась делать это глубоко и правильно — в дыхании она тоже регулярно практиковалась. Но… да, очевидно, ее тело провоцировали нервны последних дней, но о тренировочных схватках они знали и так. И были готовы. И все равно Лали… немного пугается. Это нормально, потому что это ее первая беременность, и она это знает, но все равно аж жмурится. Старается успокоиться, отсчитывает вдохи и выдохи, как учил Гурал, ложится на свою большую ортопедическую подушку спиной, помня, что надо другую в такой ситуации подложить под колени, и… — Котеноче-е-ек, — слегка тормошит она Давида. — Побудешь со мной?.. Кажется, началось… И несмотря на то, что до этого Деймур спал… взгляд Лали сейчас поймала на себе абсолютно перепуганно-бешеный и со смешком поспешила успокоить: — Не роды! Тренировочные схватки! — Блять! — в сердцах восклицает Давид и тут же шумно выдыхает, поясняя: — Извини, пожалуйста, я просто сейчас посчитал, что мне не хватает три секунды для того, чтобы перенести тебя в машину меньше, чем за минуту… Что?.. Он же… тоже готовился. По-своему. И сейчас успокоившийся — ну, относительно — Давид начинает сам суетиться. Как раз-таки и подкладывает подушку под колени Лали, а потом сам ложится рядом с ней, чтобы обнять и положить руку чуть пониже живота. Сам Деймур вот вычитал, что когда начинаются такие схватки, расслабиться помогает теплый душ, но… как будто бы, теплого льва тоже должно быть достаточно рядом? — Все хорошо, — ласково урчит Давид. — Главное — дыши. Давай вместе, да? Вот так, раз-два, раз-два… Кажется, он и тужиться скоро научится, да. И сейчас у него такое восхитительно-глупенькое лицо, когда он старательно и очень театрально при этом дышит. Ну, как иногда, когда детям пытаются показать, что какое-нибудь брокколи — это очень вкусно, и восторгаются им так, что ребенок даже начинает немного верить. И когда у самого от переизбытка кислорода начинает немного кружиться голова… На живот Давид не ложится — чтобы, не дай Гея, не надавить. Он себя даже во сне научился контролировать так, чтобы даже мимолетом не задеть. Но вот чуть пониже, чтобы почти ей на грудь лечь, великий и ужасный лев все-таки сползает. И уже ворчит тепло, обращаясь, очевидно, к их малышу: — Ты главное не гони, торопыжка… Нет, я тебя очень хочу увидеть, но как-то вот надо еще немножко потерпеть… Первые числа сентября. Так они с Данечкой высчитали, да. Котенок должен появиться на свет примерно тогда. Конечно, в частном роддоме уже заранее было оплачено, и врачам доплатили сверху, чтобы никто не задавал вопросов, почему Лали даже не стояла на учете в женской консультации… И вот по тем же подсчетам сейчас, в середине августа, у нее срок равен примерно восьми месяцам по человеческим меркам. Котенок развивался очень быстро, и даже уже через несколько дней будет считаться уже восьмой с половиной… развитие замедлится как раз в последние пару, когда котенок, по сути, будет уже просто досиживать, полностью готовый увидеть свет. — Мне не больно, если что, не переживай, — выдыхает Лали, чтобы, в первую очередь, успокоить папашу-паникера, и ей оказывается так удобно целовать его в макушку, когда он лежит у нее на груди. — Сейчас… должно попустить. Будет так ещё делать какое-то время до самого… ну, того самого момента… Палата у нее напоминала, как минимум, люкс в каком-нибудь отеле. Лали там будет без других рожениц, чисто с Давидом, и там даже имелись собственная ванная и подобие кухонки — ну, были чайник и микроволновка. В этой люксовой палате они проведут всего сутки — до полного восстановления после родов, благодаря оборотничьей регенерации. И Лали… внезапно совершенно самих родов не боялась. Словно… в этом вопросе натуральный такой дзен поймала. И вот… тренировочные схватки затихают. Если не повторятся в ближайшие минут десять — пока можно вовсе ни о чем не переживать. Кроме… — Я ходила попить, — тихо бормочет Лапина, снова целуя жениха в макушку. — Там… Сима для Германа поесть делал, и… Потом Глеб вышел. Он так… так старается, так храбрится… И я… ну, короче, я Аньке написала. Ей запрещают участвовать в бою, но с ее ловкостью… она отличная шпионка. Может, они с Симой смогут… Разобраться?.. В обычное время Давид бы сказал, что это — чистой воды безумие. Он догадывался, что Серафим может выдать что-нибудь этакое, и даже понимал, что речь идет, очевидно, о вторжении в «Пентекс», к главным инициаторам этого безумия, но… Ворон, который сейчас не мог летать и в любую минуту мог просто тронуться рассудком, мог и сам никого не спасти, и при этом в плен попасть, снова становясь лакомым кусочком для ученых. Да и Аня… Давид ничуть не преуменьшал боевую ярость Пумонок, но Аня все еще оставалась девочкой. Несмотря на дары обоих, это было чертовски рискованно. Но сейчас… он только приподнимается, чтобы ласково поцеловать Лали в губы и тогда выдохнуть: — Ты молодец, родная. Правда. В любом случае нужно… хотя бы попытаться. Он не говорит о том, что это безумие, он признает — без этого никак. Как и… чернушные шутки про то, что один должен уйти, чтобы в мир пришла новая душа, Давид оставляет для Глеба. Они с Лали сейчас абсолютно точно вне игры, вне их операции спасения. Понятно, что с поддержкой Симбы все бы точно прошло гораздо безопаснее, но… Нет. Давид выбирает их с Лали семью. И она сейчас… очевидно, сделала все, что они могли бы сделать в данной ситуации. Сега даже сказал, что сам прикует Глеба цепями в «Кислотном доме», когда… настанет время. Все понимали, что у них с Лали сейчас… был свой повод для беспокойства. И пускай Давид уже считал, что они все предусмотрели, он просто не мог не тревожиться. — Я, кстати, заказал аж два набора леопардовых сосок… — внезапно тихо смеется Давид, пытаясь… в какой-то мере, и переключиться, и успокоить Лали. — И эту… штуку, которую грызут, когда зубы лезут. Там нарисован очень всратый лев. Простишь мне эту вольность?.. Она же в ответ мягко хихикает, кладя ладонь ему на снова чуть колючую щеку и теперь сама его сладко целуя. — Да как ты посмел без меня что-то решать, у нас же матриархат!.. — в шутку бухтит она, а потом сдается и снова целует: — Такой реакции ты ждал? Зай, ты же у меня… самое прекрасное создание. И заранее самый прекрасный отец. Будем менять по соске каждый день, а потом грызть всратого льва. Хоть все вместе. Ты… ты… такое чудо!.. Но быстрее Давида отвечает Сима-младший, награждая мать смачным толчком изнутри. Привычно глупенько ойкнув, Лали смеется снова, гладит свой животик, дополняя: — Поправочка. У меня теперь два самых прекрасных создания. И весь путь, все, что было в прошлом, стоит… того, что мы имеем теперь. И именно вот сейчас… Лали так ощутимо чувствует, что это такое — быть принцессой за каменной стеной. Давид — реально ее личный Муфаса, спасибо, что живой, и… она же в скором времени и не принцессой уже будет, а настоящей… королевой зверей выходит, а? И именно эта поддержка окрыляет. Все это… не дает сдаться самой. Ей есть, ради чего бороться. — Знаешь… — начинает она, едва ли не шепча и все улыбаясь. — Я много ведь думала в последнее время о всяком, что… в начале было. Нашла тут недавно свой стих того времени, который от балды наковыряла, когда с Депо к вылазке в лабораторию готовились. «Адреналиновый укол» назвала. Песня бы даже получилась… но сейчас не об этом. Я просто… я так счастлива, что ты у меня есть. Ты же буквально… рыцарь. Даже не принц, а вот именно король. Тот самый, о явлении которого я мечтала всю свою жизнь. Мой Мур, мой Муфаса, моя лабуба… и я так тупила часто. Нещадно просто себя жрала, пыталась навязать и себе, и тебе, что ты большего достоин… а теперь я правда себя рядом с тобой королевой сама чувствую. Я ощущаю, что стала сильнее, спокойнее, даже словно мудрее… И я никогда не была такой… стабильной?.. И счастливой. Благодаря тебе я… знаю, что справлюсь со всем. Или… нет, ты всегда правильно говорил. Мы справимся. Вместе. Давид снова приподнимается. Он реально поймал… страшно сентиментальный вайб, на самом деле. Но сейчас нет, сейчас он никакой сырости не разводит. Сейчас он просто… чуть носик ей прикусывает зубами, чтобы ворчливо пробормотать: — Плохо говоришь. Ты вот говоришь, что ты только чувствуешь себя королевой, но ты, вообще-то, уже есть королева. И всегда ей была. И всегда ей будешь, и… моя царица зверей. Хотя знаешь, я все-таки планирую переложить этот титул на нашего сына… И снова смеется, теперь ее целуя сначала в нос, а потом уже и в губы. А Давид ведь просто… это показал. Ну, то, какой королевой она на самом деле является. — Ты сама даже не представляешь, как сильно изменила меня. То есть… я никогда не думал раньше, что может быть вот так. Что можно… так любить. Ты буквально… сделала меня своим королем, получается? — продолжает урчать Давид. — И, знаешь… я считаю, что именно вот так любовь и должна работать. А я очень-очень сильно тебя люблю. И вот этот пинок ощущает даже он. — Вас люблю, разумеется!.. Но спать этой ночью он все равно не планировал. Ведь до самого рассвета Давид сидел, судорожно контролируя состояние Лали и боясь повторения тренировочных схваток… не зная, что главный сюрприз его ждал впереди. *** А в это же время в спальне Глеба и Серафима своя эпопея. Температура у Голубина только поднималась — градусник показал уже тридцать девять и один. Он аж шипел от ощущения сильно жжения в районе шрама от укуса, который, вероятно, может остаться у него и навсегда… если он выживет. Но Глеб, блять, других вариантов и не рассматривал! Он не собирался бросать Серафима. Он ещё хотел увидеть и подержать на руках племянника. Он хотел свадьбы — и сестры, и свою собственную. И… много чего ещё… Во рту начинала скапливаться слюна. Довольно… обильно. Вязкая, сухая, потому что даже при мысли о воде Глеба душил спазм горла. Свет они в комнате выключили, потому что у Голубина проснулось бредовое желание спрятаться от него в шкаф или под кровать, как вот… кошки умирать в труднодоступные места уходят. Хотелось шипеть, рычать и брыкаться, но он держал себя как мог, блять. И от перенапряжения все мышцы в теле начали мелко дрожать. — За… закрой окно… пожалуйста… — просит он, дыша сквозь плотно сжатые зубы. — Мне… мне дурно от этих… воздушных потоков… С одним Глеб был согласен — ему нельзя оставаться в одной квартире со всеми. Пока его не тянуло обращаться, поэтому он был относительно безопасен, но когда проснется агрессия, ярость первобытная… Балам не сможет не стать ягуаром. И в этот момент ему бы лучше быть на цепи. — Не… не ссы… — пытается выдавить улыбку он. — П… прорвемся, Сим… Герман из своей лежанки, которую предпочитал любым кроватям, издает испуганный клекот, но Глеб старается успокоить и его: — Тебе… пока нельзя ко мне, малыш… но всё… все хорошо будет… Серафим подрывается снова. Едва уложив Глеба на кровать, он бросается к окну, от нервов аж оглушительно хлопнув несчастным пластиком… и когда опускает ручку, очень старается… не взвыть. Казалось, что даже в вязком воздухе витала болезнь. Казалось, что ей все вокруг пропиталось. Серафим не был уверен, что потом просто… вообще сможет находиться в этой комнате, не испытывая желания тут все сжечь. Или… а будет вообще это самое… потом?.. Он правда старался верить. За десятерых, блять. Но каждый раз, когда он слышал этот тихий-тихий хрип вместо привычного ласкового рычания… каждый раз, когда бросался помогать даже с самыми элементарными вещами, осекался, когда делал что-то не то… Оно билось в дурном сердце чистой первобытной паникой. Так не должно быть. Не с ним. Не с ними, блять. Так просто… не должно быть!.. И в итоге Кайнов на негнущихся ногах отползает от злосчастного окна, чтобы вернуться к кровати. Сам даже старается двигаться медленнее, чтобы… даже чисто случайно никакой воздушный поток не создать. Чертыхается сам на себя, что вообще вспомнил о воде, что включил свет на кухне… Рядом не ложится, чтобы еще жарче не сделать. Одеяло давно скомканным лежало в углу комнаты, но с такой температурой даже просто лежать было жарко. У Серафима мелькнула шальная мысль притащить лед, но он тут же сам себя и остановил — это ведь тоже вода, просто замороженная. И сейчас просто… рядом садится, пытаясь так глупо самыми кончиками пальцев гладить предплечье. Слезы — тоже вода. Серафим очень старается не плакать. Просто, блять… сердечки на аж словно кипящей коже рисует, сбивчиво шепча: — Ты… ты попробуй поспать… Тебе силы сейчас нужны… — Да я чет это… — хрипит Глеб в ответ. — Никак… И в итоге сам Кайнова к себе подтягивает. Да, кожа горела, причем горела настолько, что болью отдавало буквально каждое, даже самое легкое прикосновение, но… Моменты, когда его рассудок был чист, а сознание — ясным… случались все реже и реже. Глеба начинали мучить галлюцинации, в которых он то и дело видел, например, своего разъяренного отца в ягуарьем обличии, или тех трех уродов, что издевались над Серафимом в «Пентексе»… или просто черные пятна, тени и всякую жуть. Глеб начинал бредить. И так старался… этот факт скрыть, чтобы не волновать никого ещё сильнее. И сейчас, когда он был просто… собой… без агрессии, без раздражения, он… хотел держать Серафима ближе. И теперь сам утыкается лицом в его кудряшки, вдыхая вороний запах, и… жмурится крепко-крепко. Нет, блять. Это… это не последний раз, он никого не бросит, никого не оставит, он… справится!.. Их Гурал искал выход. Данечка вообще был, блять, героем, занимающимся сразу двумя пациентами из одной шизосемейки. И Глеб верил, он верил, что… все у них будет, блять. И как раз в этот момент на соседней подушке вибрирует телефон Кайнова. Голубин замечает это краем глаза, потому что экран вспыхивает, и это причиняет глазным яблокам боль, но… имя отправителя он прочитать успевает и даже усмехается: — Тебе там Анька пишет. Ответь что ли, а то динамим ее пиздец… ну и друг же из меня, а? Надеюсь… надеюсь, жених получше? Но Серафим только головой мотает. За телефон хватается, но лишь для того, чтобы, даже не глядя, выключить его, а потом перевернуть экраном вниз. Он не знал, чего вдруг про него вспомнила Круппова посреди ночи, даже подумать не мог, что ей написала Лали, он просто… У него жених умирает, а он что, будет по-идиотски в телефоне просиживать? Предательский спазм сдавливает горло снова, и Серафим с трудом сглатывает слюну… сам в моменте пугаясь, что сделал это слишком шумно, но Глеб, кажется, не заметил. И Герман тоже… начал взрослеть словно в утроенном темпе. И сейчас он клубочком накрылся, и даже… к стенке отвернулся, накрываясь крылом, чтобы никто из горе-родителей не видел, что он сам едва не плачет. Он ведь, хоть маленький, все равно… понимал все. — Ну… знаешь… Самый лучший был… пока вот не решил бешенством заразиться… — очень старается отшутиться Серафим, растягивая трясущиеся губы в улыбке. Нет, блять, он не будет плакать, нет, нет, нет!.. — Как говорят в интернетах… минус вайб, блять… А смешок, сорвавшийся с губ, все равно был едва ли не истерическим. И хочется, блять, аж на голову залезть, обнять, буквально… на молекулярном уровне, блять, срастись. Но ему касаться страшно. Страшно хуже сделать, страшно что-то не то сделать… И про свою предстоящую выходку Серафим, разумеется, даже не заикается. Просто заверяет: — Но у тебя все еще есть шанс обратно стать сто из десяти, когда из жениха мужем станешь, знаешь… А оно ведь… все равно… лезет. Серафим хотел сделать все завтра же. Благо, что он еще помнил, блять, некоторые переговоры своих мучителей, да и все их совместные с Венценой разведданные… указывали на одно и то же место. Очевидно, что лаборатория там. Но если, блять… если… когда Серафим улетит… возвращаться будет… уже не к кому?.. Мысль отдается ноющей болью в сердце. А он все равно, блять… даже когда ненавидел себя, даже когда себя винил… все равно старался улыбнуться. — А я стану, — вдруг аж твердо обещает Глеб, хотя до этого голос звучал совсем слабо. — Вот возьму и стану. Я, блять… Выдыхает тяжело. Жмурится снова, опять зарываясь лицом в кудряшки, и… делится наконец: — Я Лальке говорил уже. Я не так хорош в организации чего-либо, в дизайнах там всяких… Из меня воспитывали того, кто мог бы управлять компанией и раздавать пиздюлей, если кто-то другой что-то делает плохо. Возможно, поэтому я к себе так критичен, что постоянно думаю, что и сам на всем обсираюсь… и потому с сюрпризами своими тяну. Ведь а если бы… не успел рассказать?.. — Но я думал хотя бы примерно о концепции нашей свадьбы. У Лальки там со львом все будет такое тропическое, сафари всякое… и я думал над тем, как мы могли сделать мы, как бы мне тебя удивить и порадовать. Что скажешь насчет ресторана на высоте птичьего полета, а? Типа триста тридцать метров в высоту. Вращающийся зал. Есть золотой, есть серебряный… я бы на серебряном остановился. И я ж ягуар белый, и фирма наша буквально «Silver», и ты… тебе золото опасно. Было бы символично. Что скажешь, а? Настолько высоко, на самом деле, Серафим никогда не взлетал. У него все еще… оставался этот ебнутый заеб на тему полетов, начавшийся еще с лаборатории, когда с его крыльями что только не вытворяли, и он чисто психологически боялся летать. Теперь вот… не мог делать этого и физически. Но полеты, как для птицы, оставались все еще самой главной мечтой, или… Нет. Сейчас его мечтой было другое. — Хочется, — выдыхает Серафим, робко улыбаясь. — Очень хочется. Но больше хочется, чтобы ты… здоровый был, понял? И тогда… будет и свадьба, и ресторан, и… и я даже сделаю вид, что совсем не хочу сигануть с такой высоты и полетать!.. И сам же смеется, пока внутри… по ощущениям, даже не кошки, а такие же вот бешеные Гару скребут. Потому что… нет, блять. Он тоже все сделает. Скорее всего, к концу этого все-таки надо будет ложиться в дурку, но… — Будет… все будет, — заверяет Серафим, приподнимаясь, чтобы… аккуратно-аккуратно коснуться линии челюсти губами и едва не обжечься. — И я буду. И ты будешь. И мы будем. Я же тебя… я тебя очень-очень люблю… А потому… сделает то, что задумал, блять. Чего бы это не стоило. *** Но никакого спокойствия в квартире… быть и не могло. Глеб, блять, даже шутить пытался, когда у него изо рта пена поперла, а из груди начал вырываться громкий рокочущий рык — мол, интересно, а остальные их соседи еще не съехали из дома нахуй из-за их вечных перфомансов?.. Но потом… Говорить он уже не мог. Серафим, очевидно, хотел отправляться в «Пентекс» один на следующий же день, но… симптомы резко стали острее. Глеб стал рычать на любые источники света, выть и плеваться всякой слюной и густой пеной, издавая страшные звуки, каждый раз, когда кто-то даже просто включал в квартире кран, его пидорасило от любого звука… Германа Лали тащила в их с Давидом комнату, а сам малыш… совсем поник. Всем было страшно. Так адски страшно… А потом… началось. У Глеба начались приступы буйства. С совершенно ненормальными глазами, безумно рыча, он крушил собственную комнату. Потом… забился в темный угол и выл, умоляя отца к нему не подходить, не трогать его… даже не понимая, что говорит, блять, с Серафимом. Он начал ловить совершенно смачные галлюцинации, бредить двадцать три часа из двадцати четырех, практически вовсе не возвращаясь к ясному сознанию… огрызался, зубами клацал. Драл на себе волосы. Царапал своего лицо, при этом выпустив изогнутые пятисантиметровые ягуарьи когти. И… Последним, что он смог сказать осознанно… стала мольба забрать его в подвал «Кислотного дома». Так и сделали… никто не хотел, блять, но пришлось. Сега приехал один, вынудив буйствующую сестру остаться со всеми московскими Фера и их питерскими гостями, что действительно приехали, в самом клубе. Лали… уже даже слез не сдерживала. Плакала, уткнувшись в шею Давиду, потому что… не могла смотреть на то, как бледного, почти серого Глеба уводят из их квартиры. Из… их дома. Серафим, разумеется, поехал с ними. Пока Сега вел машину, Глеб продолжал бредить на заднем сидении на коленях Серафима, на этот раз… общаясь с покойной матерью, кажется?.. А потом… выдал в бреду, блять… Что его тело после смерти надо будет сжечь, чтобы не распространилась зараза. Забыл, кажется, в своей лихорадке, что… вообще-то рассказал Серафиму ещё тогда, давно, в кабинете отца Яву Баламов. Что… если сжечь сердце ягуара, то его душа никогда не попадёт в Умбру. Его просто… не станет. Совсем. Навсегда. Веру потерял даже он?.. Но ему было так плохо, так дурно, так… так ужасно… он не различал ничего, кроме галлюцинаций, и в моменте, когда Сега и Серафим притащили его в подвал… Глеб обратился. И это означало одно — снова человеком он уже не станет. Кота ошейник не сдержит, он из него просто вынырнет — общеизвестный факт. Потому… Да, Глеба заковали в цепи. Цепи, напоминающие очень тугую шлейку. И лязг железа, яростный рык… все это сводило с ума от боли всех, кто это зрелище застал. Все… скорбно склоняли головы, понимая, что… Этому коту конец. У него даже в глазах не осталось ничего человеческого. Чисто звериное бешенство. Он… явно не узнавал даже Серафима. Хотя тот не хотел уходить из подвала, и… Ярость Ани обрушилась на него именно там. Брат не подпускал ее к зараженному другу, пусть и другу детства, но ей удалось проскользнуть в подвал, когда Сега отправился на стратегическое собрание — Венцена смогла выследить стаю бешеных Гару и выяснить, что все вместе они сейчас сгруппировались за городом недалеко от Реутова. И… Это означало одно — бой состоится этой ночью. И пока все торопливо и нервно собирались выезжать прямо сейчас… — Серафим!.. — этим типичным истерическим пумьим рыком вскрикивает Аня, влетая в подвал. Глеб не узнает и ее. Челюстями мощными клацает, с цепи рвется… железо снова громко лязгает, когда ягуар пытается сделать рывок, пока сам себя это шлейкой почти душит, пока слюна в пасти пузырится. — Какого черта? — снова шипит Круппова. — Я до тебя не могла ни дописаться, ни дозвониться два ебучих дня! Меня отсюда не выпускали, и… блять, неважно, все неважно, — а ведь видно, что ее тоже трясет от вида Глеба… таким. — Я с тобой. Мне Лали писала. Ты не выберешься из «Пентекса» один, давай это признаем. Но вместе… я тебе клянусь, мы его спасем. Но в этот момент Серафим ее не слышал. Он все… взгляд оторвать от Глеба не мог. Он помнил, как, казалось бы, совсем недавно зарывался пальцами в густую пятнистую шерсть, пока шершавый язык проходился по его лицу, вылизывая, а лапы стояли на плечах. Это был его день рождения. День, который Серафим считал лучшим в своей ебанной жизни, потому что тогда Глеб просил стать его мужем. Он помнил, блять, залпы салютов, и глаза своего ягуара, который сиял гораздо ярче, чем любые огни на небе. Он помнил, как задыхался от любви, блять, как хвастался всем своим кольцом, как целовал, как нежил… Какие мерзости говорил про него Лали. Как вообще язык повернулся, блять? И сейчас… он не видел Глеба. Он видел глубоко измученное, несчастное существо, которое молило только об одном — о смерти. Смерти, которая должна была стать для него покоем. Он рычал, пока в воспаленном мозгу стучала только одна мысль — убивать, и в моменте Серафиму так хотелось… руку подставить. Чтобы аж отгрыз, блять, чтобы вирус поразил и его, чтобы если умереть, то… вместе. Вместе отправиться в вечность. Нет. Нет, нет, нет! Их дома ждет Герман. Малыш, который появился таким безумным способом, но стал… солнцем. Тот, кто на полном серьезе считал великого и ужасного Балама своей мамой. Их ждала свадьба. Ебучий ресторан на высоте птичьего полета. Бразилия. Весь мир. И… и… — Ты только… продержись еще немного, ладно?.. — еле слышно шепчет Серафим, даже не вздрагивая, когда огромные клыки клацали в его сторону. — Ты продержись, родной… Ты же у меня… самый сильный, понял? А я… а я сейчас тоже… сильным буду. Для тебя. Я же тебя… так сильно люблю, мой кот… Он не понял, в какой момент заревел снова, но к Ане повернулся снова с мокрыми щеками. И сейчас, пытаясь вытереть их рукавами Глебовской толстовки, потому что она все еще им пахла, Кайнов так же тихо шепчет: — Извини. Я… не мог взять телефон. Ему было больно от света. А я… я не мог… время тратить. Прости. Возможно, последнее. Нет, блять, нет! Ему приходится самому себе губу почти прокусить, фантомно воображая, словно это сделал Глеб. За время болезни жениха Серафим болезненно осунулся, исхудал, под глазами пролегли черные круги, но сейчас… в них горела совершенно безумная решительность. — Я не могу нормально лететь, мне половину перьев из крыла вырвали… Но я полечу, — выдыхает ворон. — Но до места… поедем. Так быстрее. Будет лихачно, что пиздец, но… — А вот тут губы все равно трясутся. — Мы успели… немного… покататься вместе… я вроде разобрался… — Так чего тогда стоим! — и снова эти фирменные звуки Пумонок. — Давай-давай, погнали! Там моя машина есть!.. Так быстрее, чем к вашему дому за твоей возвращаться. Аня сама водить тоже ещё не умела — брат подарил ей машину на день рождения в апреле. «Mercury Cougar», модель семидесятого года выпуска, названная именно в честь пумы. Винтаж настоящий. Морковно-красный цвет и фирменная черная полоска, тянущаяся вертикально через капот. Красота для автолюбителей, но летом у Крупповой было слишком много своих дел, чтобы всерьез пойти учиться и сдавать и права. Прав, блять, официальных, выходит, нет ни у нее, ни у Серафима. Но кому не поебать, а? Глеб все ещё беснуется, видя в поле своего зрения живых людей, тем более — Фера. Сейчас у Балама работает и то, что перед ним пума — природный враг ягуаров, и птица — та, что могла бы стать пищей, хоть есть он и не хотел. Не жрал практически все время болезни. Но инстинкты, подкрепленные бешенством, стершим к чертям личность, вопили, что нужно и когтями, и клыками драть, надо кости челюстями ломать… — Пойдем, пойдем! — тащит Кайнова за собой Круппова. И пока они буквально бегут вверх по лестнице из подвала, она делится: — Я нашла кое-что в тех документах, которые тогда Сега у них украл. Они с Данечкой перечитали их вдоль и поперек, но потеряли одну ебаную бумажку. Я нашла ее буквально полчаса назад и сразу побежала к тебе. Сим, у них есть противоядие! Его разрабатывали из той же скверны, чтобы, в случае чего, если Фера укусит сотрудника, можно было его спасти. Ты… ты слышишь меня?.. У них есть антидот!.. У него все резко падает вниз, а потом… взлетает вверх. Глаза округляются, Серафим неуклюже взмахивает руками, как делал бы это с крыльями, и издает… самое, блять, радостное карканье в своей жизни. — Ань! — А от обилия чувств его речь снова стала совсем неразборчивой. — Ань, я на тебя молюсь!!! Они вылетают на улицу. Перед «Кислотным домом» нет ничьих машин, и запахов никаких не чувствуется. Очевидно, что все уже уехали на битву, на которую затащили даже обычно трусливого Мазелова, обладающего смертельным для всех остальных Фера крысиным укусом. Илюха хотел биться, чтобы, видимо, Анжелку очаровать. А Серафим, когда садится за руль Анькиной машины, сжимает ее руку, шепча: — Все будет хорошо. С Максом, с Сегой, с Васьком. Сегодня никто из наших не умрет, слышишь?! Сегодня… сегодня никто не умрет!.. Они срываются с места так быстро, что у Серафима у самого дух захватывает. Он вспоминает, как Глеб учил его, что, куда и как тыкать, чтобы желательно при этом всем еще не убиться, и как будто даже… тепло родных рук чувствует. Вспоминает. Голос, улыбку, жадные поцелуи, шальные укусы, от которых вообще не было больно… Все слова, что друг другу говорили… — Пиздец, — беспокойно выдает Серафим, даже не поняв, ято говорит это вслух. — Пиздец, я же его… я его так оближу потом всего… заклюю, блять!.. Он у меня еще… взвоет от любви… Скажет, пустите в Умбру, меня Серафим залюбил… Стрелки спидометра выкручиваются до каких-то совершенно безумных высот, но дороги, благо, пустые, а Серафим на это даже внимания не обращает. Весь, блять, в своего несравненного учителя. И сейчас, даже на месте спокойно не в силах усидеть от этой недоверчивой радости, он продолжает беспокойно говорить: — Тогда… я тоже обращусь!.. Мне придется на тебе ездить, уж извини… Но мы же… мы же ебать идеальная команда будем, да?.. Ты — лучшая шпионка из всех Фера… и я, блять… я же всех врагов почувствую! Мы так сможем даже незамеченными пробраться… Мы сможем, Ань! — Меня в прошлый раз на бой тоже не взяли, — чуть нервно смеется Круппова, которую не могло укачать от таких чудес на виражах, поэтому она, узнавая руку Глеба, приложенную к навыкам вождения Серафима, очень даже кайфует от того, какое невъебенное число выдавливает спидометр. — Но я изучала карты этой лаборатории. Ею не пользовались с месяц после того нападения, но потом реабилитировали. Но тебе… придется напрягать память. Вспоминать, где палаты, а где сама научная часть. Там и должны храниться все пробирки. Сейчас… вечно опекаемая братом, но все равно очень проворная пума испытала жесткий всплеск адреналина. Она действительно очень боялась за Сегу, боялась за своего волка, боялась даже за неугомонную гиену эту… но Аня никогда не унывала. Только немного из-за того, что между ней и Максом пока был всего один весьма неуклюжий и неловкий поцелуй, после которого они опять просто пили чай… но после этой битвы она его лично, блять, в свою кровать завалит и покажет все звуки, на которые способны Пумонки! Им ехать час сорок пять минут — это она отлично помнит ещё с прошлого визита их братии в «Пентекс». Но сейчас Аня уверена, что, так лихача, Серафим довезет их, как минимум, минут на двадцать быстрее… — Так это… это та самая лаборатория?! — аж… даже не вскрикивает — вскаркивает Серафим. — Ебанный рот!.. Конечно, блять, он географически даже не догадывался, где все это время находилась блядская лаборатория, потому что попал в нее в бессознательном состоянии… да и забирали его, мягко говоря, мало что-то соображающим. Дома эта тема максимально игнорировалась, и когда он добыл эти данные, он как-то даже… не задумался о том, что это то самое место. Наверное, он должен был испугаться? С этим местом были связаны… пиздец какие неприятные воспоминания, блять. Но нет. Вот сейчас… это осознание словно придало Серафиму еще большей решительности. И он крепче сжимает руль, заявляя: — Насколько я помню, кабинет… — того старого деда, который еще, блять, оценивал его член, — главного из врачей был совсем рядом с палатой. Он всегда приходил самым первым. И я не думаю, что планировку они сильно поменяли, так что… я найдусь, Ань! Его ведь иногда водили по коридорам. Как минимум, с зоны, где проводились эксперименты, обратно до палаты… с Евой. И Серафиму вдруг думается, что вот это сейчас… не только спасение Глеба. Это борьба с собственными кошмарами, это… месть за девочку, жизнь которой так рано забрали. И в моменте ему кажется… может, правда, кукухой отъезжать начал, но… он как будто даже почувствовал, как… как если бы Глеб его по волосам гладил. Он бы им гордился, да?.. По итогу они долетают до точки назначения за час десять. Машину бросают неподалеку от лаборатории, надежно спрятав ее в листве, и остаток пути продолжают уже пешком. И когда они доходят достаточно близко… — Охраны мало, — выносит вердикт Серафим, прислушиваясь к своему вороньему чутью. — Они явно не ждали, что мы заявимся еще раз сюда… Обращаемся? Я тогда… я залезу на тебя. Буду сигналить, куда сворачивать! Крылом там или еще как… Погнали? — Давай, — усмехается Круппова. — Разрешаю тебе меня за ушки дергать. Налево — за левой, направо… ну ты понял. Они оставляют свою одежду здесь. Аня — дерзкую кожаную юбку и, на контрасте, довольно милый светлый топик с кружавчиками, как и высокие черные сапожки от «NAKED WOLFE», ибо жалко вообще-то! И хорошо, что они с Серафимом никогда друг другом и не интересовались в этом плане, чтобы хотя бы мельком друг на друга взглянуть. И вот — на четыре лапки приземляется уже изящная пума. Кугуар, горный лев… призрак гор — как их только не называли. Аня была очень красивой самкой, у которой, как и у легуарессы Лали, аж реснички едва ли не диснеевские имелись и были очень выразительные глазки. Ей на голову, даже несмотря на то, что перья на левом крыле не успели отрасти до конца, легко вспархивает ворон. Чтобы Серафим лишний раз ими не хлопал, привлекая внимание, и не тратил силы, Аня… как высокогорная кошка, наэлектризованный забор просто элегантно перепрыгивает. Вокруг ощущается человеческий запах, но он притупляется из-за того, как смачно здесь смердит скверной Твари — Бастет были особенно чувствительны к любым ее проявлениям, таков был один из их Даров. Аня даже едва не чихает, но кое-как себя сдерживает. Здесь несколько корпусов, в каждом по три этажа. Даже Круппова знала, что палата Серафима тогда находилась на третьем, значит, им не туда. И мягкой поступью Аня семенит к тому зданию, на которое указывает ворон… Серафим аккуратно, даже ласково стучит свою партнершу по преступлению клювом между ушей ровно два раза, тем самым обозначая, что им нужно именно на второй этаж. Тот дед точно откуда-то именно приходил. Возможно, его кабинет располагался совсем рядом с лестницей? Они крадутся, не замеченные никем, но в моменте… ворон вдруг дергает пуму за левое ухо, привлекая ее внимание. Не для того, чтобы обозначить направление — он чувствовал, что именно слева… глупые ученые обзавелись охраной? Аня понимает его легко, словно на такие операции они ходили, как минимум, миллион раз до этого. Для нее покорение больших высот не было проблемой, и ровно за секунду до того, как парочка вооруженных охранников вышла к ним… она легко вспорхнула на большой кондиционер, который был закреплен на стене прямо над ними. Только хвостик пушистый мелькнул наверху. Глупые люди даже не додумываются поднять головы. Они проходят дальше, обсуждая чьи-то сиськи — Серафима бы вывернуло, если бы мог. В их руках тускло блеснули стволы ружей, но Кайнов буквально чувствовал — им сегодня не суждено познакомиться с оружием. И вот Аня продолжает подъем наверх. Грациозная и ловкая, приземляясь на еще одну невнятную металлическую конструкцию, она сделала это так, что металл не издал ни единого звука. Серафим не менее лихо балансировал, сидя на ней, и даже отсутствующие перья в крыле в этот раз не заставляли его наклоняться в другую сторону из-за перевеса и отсутствия баланса. Он все думал… как Глеб будет на него ругаться. Возможно, будет даже рычать!.. А потом представил, как его обнимет, как, блять, поцелует, как миллион раз снова признается в любви… как вернет его домой… и больше никогда, сука, никогда не выпустит из своих рук!.. До уровня второго этажа они добираются быстро, но не сразу находят открытое окно. Серафим командует, что им нужно свернуть направо, и Аня снова совершает головокружительный прыжок… прямо мимо кабинета одного из врачей. Жирный дядька что-то воодушевленно писал в своих бумагах, даже не видя, какое безобразие происходило прямо у него под носом. Только поворчал, что темно на мгновение стало. Наверное, проблемы с проводкой. И вот… они пробираются внутрь. Серафим готов ликовать — сейчас, кажется, время экспериментов было окончено, и все ученые были заняты работой. Ну, кто как. Одни спали, громко храпя, вторые — работали, третьи — занимались на рабочем месте вещами более непристойными… А еще у них у всех были таблички на кабинетах. Оставалось только найти нужный. Ведь очевидно, что противоядие надо было искать… в кабинете главврача, да? В него они и пробираются. Дверь слегка скрипит, внутри оказывается полутьма — верхний сверх выключен, работает только одна настольная лампа. И… Раздается смачный храп. Главврач, откинувшись головой назад в своем кресле, просто спит с открытым ртом. Аня еле сдерживается, что вот чисто по-кошачьи не похихикать. И все так же крадется к большому стеклянному серванту, за которым… действительно обнаруживаются некие цветные пробирки. Разные, но, к счастью, подписанные. Правда, некими кодами. Но и тут умная Анечка молодец — она отлично запомнила из документов, что антидот должен быть густого белого цвета, в то время как сам вирус был черным, как и скверна Твари. И код ее был «AI-4325». Кто умничка? Пумонка умничка! Потому что теперь она, бездумно открыв стеклянную дверцу лапой, аккуратно достает пробирку зубами. По пути, правда, сбивает какую-то гадость мутно-желтого цвета, и та падает на линолеум, глухо разбиваясь… но добрый доктор Айболит только особенно громко всхрапывает, а Анечка смешно фыркает, ощущая вонь пролившейся жижи… и выходит обратно в коридор, где… Они с Серафимом натыкаются на престарелую уборщицу. Несчастная сморщенная бабуся с ведром и древней шваброй явно сюда еле дошла, и… есть мнение, что вообще не ебет, где именно работает. И вдруг… она аж медленно-медленно крестится по-старчески дрожащей рукой, когда… реально в свете люминесцентных ламп видит, блять, у себя на работе в коридоре пуму. С вороном на голове. И пробиркой в пасти. И оба на нее ещё так разумно смотрят, аж оцепенев. Искра, буря, безумие… — Чур меня, чур!.. И довольно древняя бабуля активно припускает в ближайшее к ней помещение — туалет, где, очевидно, рассчитывает спрятаться от демонического зверья. А Аня… вдруг замечает, что приоткрыта ещё одна дверь — аккурат в комнату охраны. Где-то за углом слышно удаляющийся тихий металлический звон, словно ключи лязгают друг о друга, а это значит, что… охранник сам на обходе. Насвистывает там что-то ещё… И Круппова справедливо решает, что Серафим не будет против, если она… зайдет внутрь. Здесь оказываются мониторы камер наблюдения, установленных прямо в палатах и камерах тех Фера… которых держали здесь ради экспериментов. На черно-белых экранах видно животных, которые даже не прикованы. Кому-то явно тяжело ходить, но кто-то аж мечется по палатам. А рядом, на стене… Большой аварийный рубильник, явно… открывающий именно камеры. И Аня с готовностью его нажимает. Белые свет тотчас окрашивается в красный, звучит визгливая сирена… но пума на мгновение задерживает взгляд и на том, как на камерах видно, как животные в рыком и прочими грозными звуками покидают палаты, нападая на неожидавших того санитаров… Время возвращаться к окошку. И так они покидают лабораторию, оставшись даже незамеченными. Для удобства, пока они снова скачут по кондиционерам, Серафим перехватывает ценнейшую ампулу в клюв. За их спинами остается снова активно уничтожаемая лаборатория, ведь все Фера вырвались на свободу, и… это определенно придавало им сил. А Серафиму так неиронично согрело душу, когда он услышал громкий раскатистый рык какой-то большой кошки. Пусть, кажется, это был какой-нибудь Хан, но… Он спешил, блять, к своему большому коту. Когда они возвращаются к одежде, Серафим даже от волнения едва не забывает одеться, но зато кольцо возвращает на свое законное место. И теперь суетливо раскаркивается на Аню: — Погнали, погнали, самая лучшая Анечка на свете! Мы… мы просто, блять, такие молодцы!.. А ампула, когда они садятся в машину, даже немного переливается. Как с блестками. Серафим решил, что это знак — Лали бы одобрила, да и ему понравилось. И вот он, сев в машину, снова начинает гнать обратно в город, и Анька говорит, что у них в «Кислотном доме» в аптечке есть шприцы… на всякий случай. И вот сейчас этот случай пригодился. И пускай Серафим понятия не имел, как делать уколы… Глеб спасен. Глеб абсолютно точно, блять, спасен!.. И самым главным сейчас было… успеть. *** Это было… страшно. Когда Глеба увезли, в квартире стало… очень пусто и тихо. На Лали буквально давила вся обстановка родного дома. У них же… все такое анималистическое дома было. Много экзотических растений, все, связанное с пантерами и джунглями… очень просто ягуарьего и леопардового принта. И Лали не могла, она… просто не могла не думать о том, как они с Глебом с детства вместе бегали котятами. Он всегда именно котом был крупнее, даже в детстве, и если она раньше считала, что это из-за того, что она самка, то сейчас знала, что из-за того, что она метис. У нее, как у наполовину леопарда, было тело изящнее, а у Глеба — мощнее. У него была крупнее голова, короче лапы, хвост и уши, но больше мускулов. А Лали была… истинной, пусть и не черной, Багирой из советского «Маугли», когда ту изображали самочкой, которая прям… как капелька вся была. Они любили вместе бегать. Всегда. И Лали… ей было, с кем это делать — теперь у нее есть целый лев и будет малыш-лилегуар. Но… Разве кто-то мог заменить брата? Разве кто-то мог заменить того, с кем они были двумя сторонами одной медали? Последнего человека, который был бы ее кровным родственником, которого она знала с младенчества. Пока он бесновался последние два дня, у Лали ещё пару раз начинались тренировочные схватки, но длились они совсем недолго и потом пропадали ещё на сутки. И сейчас… это она тоже приняла именно за схватки ложные. Она вдруг ощутила, что… матка начала сокращаться. Похоже на то, как бывало, когда она, стараниями Давида, прости ее Гея, интенсивно кончала. Это был такой… совсем слабый дискомфорт, и сначала Лали даже не стала звать Давида, потому что тот как раз общался по телефону с Сегой, параллельно готовя для нее поздний перекус из ее любимых фруктов… И в тот же момент появилось то самое чувство напряжения в низу живота, которое уже было ей знакомо. Но… Шло оно, блять, от спины. Сердце ухнуло куда-то вниз от… одного предположения. Нет-нет-нет, у них должно было оставаться ещё около двух недель!.. А если… а если котеночек не успел что-то развить? А если… если он ещё не окреп?.. А если… блять-блять-блять!.. Лали начинала по-настоящему паниковать. Она ещё могла ходить, могла говорить, могла заниматься делами… потому схватилась за свою сумку, которую они купили специально для нужных вещей для роддома, даже заранее их туда сложили… и старались дышать. Дышать-дышать-дышать!.. — Дави-и-ид!.. — зовёт она так жалобно и плаксиво, что… аж слышит, как ее лев роняет что-то металлическое на пол. Ложку что ли?.. Главное, чтобы не нож, чтобы не поранился там… Но у нее действительно… вот это напряжение стало появляться каждые минут пять и длиться секунд по сорок… и если оно повторяется, то… это значит?.. — Дави-и-ид! Когда Деймур врывается в комнату, он чувствует… этот тонкий аромат крови. Такой вот буквально едва заметный, чисто как сукровица, и… Он понимает, блять. Понимает, что это… слизь. Слизь, буквально прямым текстом кричащая о том, что роды начинаются. Давид думал, что начнет паниковать. Что разнервничается, испугается, с ума сойдет в ту же секунду, как все начнется. Но сейчас… разум оставался исключительно собранным. Как будто сейчас все инстинкты — и человеческие, и животные — говорили о том, что главное — это благополучие его женщины и ребенка. Ребенка, который очень скоро появится на свет. Поторопился же ведь все-таки!.. Мысль об этом заставляет Давида действовать еще быстрее. Он мгновенно хватает сумку, закидывая ее на плечо, а потом легко поднимает Лали на руки. Телефон хватает уже по пути, набирает их клинику, номер которой уже стоял у него на экстренной связи, и буквально рычит, что они едут. Его еще пытаются спросить, а точно ли это не ложные схватки… Не ложные. Нет, блять, не ложные. Он чувствовал! Из комнаты Серафима и Глеба вылетает Герман. Он пищит, привлекая к себе внимание, но Давид выпаливает: — Маленький, подожди немного, я сейчас вызову к тебе Данечку!.. А мы… мы пока уедем. Не бойся, пожалуйста! И Герман затихает. Умные глазенки округляются, и, возможно, он тоже почувствовал кровь. Но он затихает, и Давид, обувшись на ходу, вылетает вместе с Лали в подъезд. Спуск вниз кажется ебанной вечностью, а позвонить Данечке у Давида получается уже в машине. Ровно минута! Как и планировал! Он устраивает Лали, максимально отодвигая ее сидение, насколько это было возможно, рычит Данечке, чтобы приехал… и мгновенно срывается с места. Даже колеса визжат, блять, но Давиду поебать. Он гонит, как сумасшедший, крутя руль одной рукой, а второй крепко сжимая ладонь Лали. — Моя умница, моя королева, моя самая-самая девочка… — сбивчиво шепчет Давид. — Все хорошо, слышишь? Все хорошо, я с тобой, родная, мы уже едем, все хорошо… А представь, уже скоро будем держать нашего малыша на руках! А я буду с вами… Можешь меня кусать, можешь царапать, можешь кричать… Все хорошо, любимая, я тебя так люблю, так люблю… — Восемнадцатое… — вдруг с чуть нервной улыбкой выдыхает Лали. — Его день рождения будет… восемнадцатое августа… через восемь дней после отца… я считаю… красиво… Дыши-дыши-дыши!.. К счастью, будучи оборотнями, они поняли, что начинаются роды ещё на этапе самом изначальном, на первичной фазе, когда матка раскрывается всего на три-четыре сантиметра. Несмотря на то, что роды все равно вышли преждевременными, что было неудивительно, учитывая весь страшный стресс последних четырех дней, у врачей будет возможность подготовить все правильно. Кошки обычно рожают нескольких котят от шести до двенадцати часов, и Фера в этом плане, даже с одним ребенком, были больше похожи именно на животных. Что и хорошо — никаких суточных родов Лали в идеале не грозило. А в это же время… Венцена, бесшумно облетев по самой кромке опушки, где собралась обращенная стая Гару, явно собираясь пойти на ближайший населенный пункт, подала знак своим, что там, кажется… все. Всего — шестьдесят семь особей. Это… много. Прям… дохуя, блять. Их меньше. Намного. И это было… очевидно, что сегодня… Выживут не все. Сражаться могли не все. Сейчас здесь был единственный представитель пум, кроме Ани, ее брат и Бон Бхат Сега, волк Макс, бык Руслан, огнедышащий крокодил Артём, крыса Илья, укус которого был для волков смертелен, пусть сам он и юркий малыш. Венцена, как летучая мышь, собиралась сбивать волков с толку ультразвуком сверху. Койоты не могли биться, но присутствовали рядом на подхвате, не обратившись, но вооружившись, блять, настоящими ружьями. Вечно гогочущие Саша, Коля и теперь его девушки Вика, которая все ещё не пойми откуда взялась, сейчас выглядели даже весьма брутально. Прилетела Виола, которая наконец отрастила свои хвостовые перья и так сильно обрадовалась вести о болезни Глеба, что аж решила помочь, чем сможет. Здесь же были лисы Лука и Анжела, которые тоже не могли биться, но могли использовать свои Дары Геи — они умели наводить морок и могли помочь иллюзиями. Кобра Юля будет помогать из укрытия — заранее прорытой змеиной норки. Она сможет плевать своим ядом четко в волчьи рожи, ослепляя. Гиена Вася хоть был и мал… у него имелись очень мощные челюсти. И сейчас здесь были и четыре тигра — московский Хан Нюберг и питерские Лера, Анфиса и Стас. И главная машина для убийств — паук Тихон. Но не главнее Олега-Пумбы, разумеется. И нападать они должны… пока их не учуяли. То есть… сейчас. — Знаешь, что я осознал сейчас? — смеется Давид. Ведь пока Лали спокойна, он тоже был убийственно спокоен. Малейшие тревоги волной сносила абсолютная радость из-за того, что сегодня они… встретят своего драгоценного малыша, которого так сильно ждали. — Я родился в августе, и наш малыш родится в августе. Ты родилась в апреле, и моя бабушка родилась в апреле. А знаешь, в какой день? Именно восемнадцатого! Круг жизни, получается… И это такую… радость вызывало. Пускай их малыш оказался редкостным торопыжкой и, скорее всего, просто заскучал сидеть в животе Лали, они успели вовремя. Ехать не так далеко — Давид предусмотрел даже это, они выдвинулись до начала потуг, значит врачи успеют подготовиться, а теперь еще… как будто сама Констанция Альбертовна приглядывала за ними. Вместе с родителями Лали, вместе со всеми их родственниками. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо!.. … В этом же были уверены жители канализации. Ананаси Замай, Рэткин Слава, Моколе Юра, окончательно перебравшийся к ним Грондр Федя и слепозмейка Андрей, который просто спрятался здесь, испугавшись вестей о бешеных волках, которым он был бы на один зубок. Замай плевался ядом в адрес мерзкого зверинца, желая им всем сдохнуть в мучениях без него великого. Даже не догадывался ведь, что в город уже прибыл действительно достойный паук. Раболепно поклоняющийся ему Слава старательно поддакивал, как и Федя, пока Юра, в отличие от своего соплеменника, не умеющий дышать огнем, страшно скучал. И именно в этот момент… их застал волчий вой. Звук, абсолютно точно доносившийся из канализации. — Но как?! — запаниковал Федя. — Как они нас нашли?! Это невозможно! Однако обезумевшие волки действительно были дезорганизованы. Пока основная масса двинулась в сторону подготовившегося «мерзкого зверинца», около десяти особей отбились от коллектива. Бродя по ночному опустевшему городу, они… почувствовали запах Фера. Собственно, у них не вызвало никаких затруднений выдрать решетку и прорваться внутрь, и… Теперь они хотели убивать. — Нам нужно подготовиться! — засуетился Юра. — У нас есть Замай, мы сможем… Однако, когда они повернулись в сторону своих, казалось бы, товарищей… они успели увидеть мелькнувшие в одном из поворотов канализации задницы. Замай и Слава припустили бежать, и таким образом… Юра и Федя оставались вдвоем против десяти безумных волков. Андрея, кстати, просто затоптали, даже не заметив. И в это же время Давид и Лали уже оказались в своем элитном родильном доме. Жених делал буквально все, что требовалось его роженице, практически в прямом смысле читая ее мысли, считывая каждый момент, когда ей становилось дискомфорт едва ли не вперед самой Лапиной. К счастью, она дома была в платье, и сейчас ее просто переодели в заранее купленный розовый комплект акушерского белья, состоящий из сорочки и длинной свободной рубашки. Они вообще были готовы на все сто, блять. Незадолго до этого, когда они договаривались с роддомом и общались с профессиональной акушеркой (ведь единственным мужчиной на родах, по желанию и роженицы, и ее жениха, будет сам Давид), та сказала незадолго до родов делать специальный массаж промежности, чтобы снизить риск разрывов при родах… и Давид делал. Ой, как он его делал… Лали аж от удовольствия утомилась. Ну и как бы делал то, что ей было недоступно с животом… Как, например, интимный шугаринг, шутя при этом ужасные шутки, что у нее между ног стало ещё слаще… И вот она уже вся такая красивая, с ниспадающими на плечи светло-шоколадными локонами, свежая и аж румяная, оказывается на кровати Рахманова — специальной акушерской кровати, которая трансформируется в кресло, чтобы обеспечить удобство и безопасность на всех этапах родов. Они заплатили столько за эти роды, что конкретно в это кресло-кровать (и с подколенниками, и с упорами для ног, и с поручнями для рук) обладало еще и встроенным массажером для поясницы… Тогда Лали и настигает активная фаза. Схватки становятся сильнее, более продолжительными и частыми, ведь шейка матки раскрывается уже почти до семи сантиметров… и тогда становится больно. Но Лали, как правильно ей нашептывал Давид, в руку которого она буквально вцепилась до побелевших костяшек и… боясь выпустить когти… Девочка сильная и отважная. Очень. Едва узнав о малейших рисках, связанных с обезболиванием, она от него отказалась — мало того, что ей оно грозило снижением давления и головной болью, зудом и ознобом, так ещё бы и удлинило потуги. И более — имелся риск гипоксии, что снизило бы кровоток в плаценте, и пусть это могли купировать… Нет. Лали знала, что рядом с Давидом она все сможет. И она все дышит, дышит, дышит… «мявк, мявк» делает периодами и даже смеется вдруг, когда замечает, что все дыхательные техники вместе с ней, даже того не замечая, повторяет и Деймур. И вот тогда… уже и подтекают воды… …пока на поле боя льется кровь. Сега постоянно был неподалеку от Юли, защищая ее, и из них вышла отличная команда — кобра ослепляла врага за врагом, ведь у нее яд просто не заканчивался, а проворная пума задирала этих испуганно пищащих щенков. Коля от страха все же… случайно обратился в койота, зато его женщина выносила всех, словно блядский Нувишный Терминатор. Вика едва успевала перезаряжать настоящий дробовик и била точно в цель. Волки выли от боли. Грозно рычали тигры. Лера, Стас и Анфиса всегда действовали одной командой, потому и были… по сути защищены лучше всех — они оберегали друг друга, борясь едва ли не спиной к спине, когда вставали на дыбы и раздавали удары мощными когтистыми лапами и дробили позвонки челюстями. Виола… считала себя настоящей пташкой возмездия. Она так сильно надеялась, что сегодня не станет Глеба, и тогда у Серафима просто… не останется выбора. У них будет гнездо. У них будут птенцы!.. Она не могла быстро летать из-за своего веса, она не была маневренной, но она была тяжелой. По сути, когда она резко пикировала вниз и буквально падала на головы Гару клювом вниз, ей удавалось даже пробивать черепа. Но тут… в одном ее клюв и застрял. Она даже не могла закаркать, так и дёргая его, брыкаясь недавно обросшей заново жопой кверху и остервенело хлопая крыльями. И вот с задницы… на нее и нападают. Ее голова с застрявшим клювом так и остается в голове волка, когда другой бешеный Гару отрывает мясистое тельце, оттаскивая в сторону. — Представь… — все пытается всеми возможными способами отвлекать свою женщину Давид. Он крепко держал ее за руку, целуя пальчики, а вторую в это время… отдал на растерзание. Лали ведь, кажется, и сама не заметила, что в моменте у нее прорвалось самое что ни на есть леопардиное рычание. Даже когти мелькнули, но Давид… все позволял. И грызть себя, и кусать, и царапать — и все равно целовал так нежно-нежно. — Представь лица Глеба и Серафима! Вернутся… — а Давид ни на секунду не сомневался, что вернутся, — а мы тут такие сюрприз! Все будет хорошо, моя любимая, моя самая прекрасная, ты у меня такая умница… А пока новая жизнь готовилась к появлению на свет, многие из нее стремительно уходили. Федю загрызли быстро. Юра, хоть и был не самым большим тупорылым представителем своего вида, все-таки обладал истинно крокодильей прочностью, и взял большую часть волков на себя. Федя тоже помогал, даже ухитрившись насадить одного на свои сабли, которые представляли собой страшное оружие… Он так и умер. С насаженным волком почти на своей морде. В момент, когда он это сделал и страшно обрадовался, другой волк впился ему в шею. Он грыз и грыз, не отставая, пока в шее Грондра не осталась зияющая кровью дыра. Федя рухнул, как подкошенный, и Юра едва не взвыл, но он пытался. Он хотел, блять, выжить! Волки ломали зубы об его череп, пока он ломал их лапы мощным хвостом и челюстями. Юра был хорош в бою, да, но их было слишком много, а за бешенством они не замечали своей боли. И вот Моколе чувствует, как первые зубы впиваются в его кожу. Волки накрывают его серой массой пушистых тел, но он кромсает их до последнего, борется, пока вместо них… Не остаются одни тела. Раздробленные кости, разодранные брюха, переломанные лапы, торчащие белыми костями наружу, выпученные глаза и разорванные пасти. Юра смог победить, но он был изранен и измучен. За ним таким же толстым слоем тянулся кровавый след, и Юра все пытался… добраться до воды… плевать, что это сточные воды! Он так и умер, буквально в шаге от родной стихии. На земле тоже продолжалась битва не на жизнь, а на смерть. С бешеным писком воинственный крыс Мазелов носился между волками, кусая то одного, то другого за лапы, и при этом стараясь увернуться от их челюстей. Мазелов был хорош, он чувствовал, как мощны его лапища, он видел, как уже трое волков бились в предсмертных конвульсиях от его смертоносного укуса. Но именно эта самоуверенность… его и подвела. Ведь мгновение, когда он залюбовался творением своих зубов, оказалось смертельным. Бесстрашный крыс чувствует, как его хватают за тонкий хвост, рывком подкидывают, заставляя оторваться от земли… Волки радостно рычат, и тогда… Зубы одного из них смыкаются вокруг не такого жирного, как у Славы, тельца, ломая хребет. Глаза Илюхи закатываются, сердце останавливается, и он… хотя бы не застает момент, когда его начинают жрать. И пока Мазелов отходил в мир иной, у Лали началась переходная фаза — финальный этап схваток перед потугами. Самая интенсивная, но самая короткая — шейка должна была раскрыться до десяти сантиметров. Схватки становятся очень сильными и длинными — минута-полторы — и повторяются каждую минуту-две. Лали начинает дрожать, чувствовать озноб, даже появляется ощущение тошноты… а Давид все говорит с ней, говорит, целует уже и в мокрый лоб, к которому прилипла отросшая косая челка… Боль очень сильная, и Лали впервые ощущает желание тужиться. Но… она сохраняет самообладание, случает и Давида, и акушерку, и присутствующего врача — они доплатили самой заведующей отделения за помощь. Дыхание было поверхностным и частым, как будто она дула на свечку, чтобы избежать преждевременного потужного давления. И тогда, когда шейка матки наконец раскрывается окончательно… — Тужьтесь! — разрешает веселая акушерка. — Тужьтесь, милая! Можно! При каждой новой схватке Лали помогает котенку продвигаться по родовым путям. Давление в области таза значительно усиливается. Под руководством медперсонала Лали делает глубокий вдох, задерживает дыхание и тужится. Это повторяется несколько раз, и как будто даже никто не пугается этого низкого леопардиного рокота… ну, мало ли бывает?.. Самый чувствительный момент — это появление головки. Потом уже не должно быть никакого ощущения жжения, когда дело дойдёт до плечиков. К счастью, благодаря массажам от любимого жениха, у нее действительно не происходит никаких разрывов, все растягивается само, и никакие страшные вещи вроде эпизиотомии, то есть разреза, не требуются. После рождения головки ребенок родится достаточно легко. Осталось совсем немного. Немного оставалось и волков. Большая часть сконцентрировалась на выносящим их неповоротливом быке, вгрызаясь в его бока… и именно из-за Руслана мир лишается Хана Нюберга. Но тигр уходит из жизни благородно и героически — он, насмотревшись на Стаса и Леру, будучи вдовцом, просто… позволяет себя задрать, отвлекая внимание на себя. Нескольких волков ему удалось буквально порвать в клочья, и сейчас он был ранен и особенно уязвим… Блядская сцена со смертью вдовца Маркуса в «Рассвете». Если бы тигр мог говорить, он бы тоже прохрипел блаженное: «наконец-то!»… А битва все продолжалась. Макс, прекрасно знающий тактику своих сородичей, мастерски уворачивался от всех ударов и наносил свои. Он был гораздо крупнее остальных, что играло ему на руку сейчас. В паре с ним бился Артем. Если волки, которые были посмелее, пытались взгромоздиться на спину Макса, он ловил их в полете, ломая хребты. Короткие крокодильи лапки оказались, на самом деле, очень удобными для боя, и Артем был настоящей зеленой молнией, хотя и был здоровым… Но свой главный дар он приберег на потом. А между ними, чуть ли не под пузом Макса проскакивая и перепрыгивая через Артема, прыгал Васек. Гиена, хоть и маленькая, обладала очень мощными челюстями, и волки, которым не повезло и которые оказывались схвачены за морду, просто… оказывались с прокушенными черепами. Хрустели кости. Васек от восторга аж подвывал, все пытаясь увидеть, смотрит ли на него Сега, чтобы похвалить. Настоящий психологический хоррор для Гару устроил Тихон. Он просто… стоял, блять. Волки, думая, что нашли самую лакомую добычу, бросались к нему, однако… дохли, как только пытались укусить. Потому что он весь, блять, по природе своей был ядовитым. И так он, буквально нихуя не делая, положил хренову тучу волков… и еще ржал. Про себя. А вот Олег даже не стеснялся задорно хрюкать. На фоне многих волков, он был очень маленьким, но… удаленьким, блять! И вот великий Пумба носился из одного конца поля в другое, снося всех, кто попадался ему на пути. Даже бешеные Гару разбегались в ужасе, видя его сабли, однако… самым сложным для Олега было не зацепить случайно своих! Но хуже всех было Русику. Его острые рога стали последним, что увидели многие из волков. Однако он все еще оставался страшно неповоротливым и медленным быком. Они напали на него со спины, буквально повисли гроздями и начали… драть. Острые когти раздирали плоть, зубы вгрызались в мясо, и Русик оглушительно мычал, но волков это словно только раззадоривало. Они жрали его, пока он был еще живым. Отдирали кусочек за кусочком. Вот мелькают белые ребра, вот один из волков перекусывает позвоночник, заставляя могучее тело с грохотом рухнуть. Собой Русик убивает еще четверых волков, но остальные… не обращая внимание ни на что, принимаются за кровавое пиршество. Даже череп быка не становится для них проблемой, и вот Гару уже добираются до самого сладкого — до мозгов… Так погибает последний из рода Аписов. Бесславно, очень жестоко и грязно. И теперь по нему… даже никто не будет плакать. Зато слезы пролились сейчас в роддоме… и исключительно счастья. Лали, чему просто поразились медработники, узнав, что она первородящая, родила за каких-то шесть часов. И вот… когда закончилась вакханалия со всякими плацентами и пуповинами, а в палате уже какое-то раздавался… Совсем не младенческий плач, а натурально попытки в львиный рев маленького котенка, как у малыша Симбы в «Короле Льве». И вот… так называемый «первый контакт». Малыша Серафима-младшего выкладывают на живот Лали, чтобы «кожа к коже», говоря родильными терминами, и чтобы стимулировать прикладывание к груди. Ребенка уже осмотрели, переживая, что, по мнению врачей, он родился на восьмом месяце, а не девятом, но… Малыш оказывается абсолютно здоров. Его даже оценили по шкале Апгар, когда общее состояние смотрят на первой и на пятой минуте жизни. Сердцебиение, дыхание, мышечный тонус, рефлексы, цвет кожи… все оказывается идеальным — намного лучше, чем у большинства новорожденных. Невдомек же им было, что… возились они сейчас с малышом оборотня. И когда тот оказался на груди у матери… то сразу затихает, издавая… один в один, как она, милый-милый… «мявк». Лали плачет. Щеки все мокрые. Она ещё очень слабенькая, вся взмокшая, но… она так счастливо улыбается, когда целует в лобик… Своего котенка. Рыдает и Давид. Он обнимает их обоих, целует Лали в лоб… и заглядывается, блять. За счет того, что он жил в прайде, он видел многих младенцев… но ни один из них не был таким же очаровательным и сладеньким, как Серафим Давидович Деймур. У него уже угадывались черты мамы, и он так очаровательно умно смотрел на своих родителей… и даже… даже… Давид замирает. Он прислушивается и… расплывается в самой глупенькой улыбке. Их маленький сын, он уже… Мурчал. — Мы ему понравились, Лаль!.. — тихо-тихо, но при этом с таким священным восторгом восклицает Давид. — Ты моя умница, ты моя… моя самая замечательная, моя самая драгоценная… Ты такая умница! Лаль, представляешь… это наш… наш малыш… А папашка-то, кажется, совсем одурел от счастья. И новый поцелуй предназначается уже сыну… и он так очаровательно закряхтел, когда… глупый папка заколол успевшей отрасти щетиной! Он задыхался. От любви своей. И в итоге… так и замер, обнимая их обоих, потираясь носом об щеку Лали. — Я тебя люблю… И тебя люблю, родной… Просто… вы — это самое прекрасное, что может быть в жизни, — все лихорадочно шепчет Давид. — Самое-самое… И это был момент… абсолютнейшего счастья. — У нас все еще матриархат, — чуть сипло из-за все же сорванного голоска смеется Лали. — Значит… что это я люблю тебя сильнее. Мы. А где-то в подвале клуба… в это время, пока расцветала одна жизнь, угасала… другая. У Глеба уже началась паралитическая стадия. Это… были его последние минуты. Он больше не рычал. Больше не бесновался. Он… просто распластался на полу, потому что здание лапы отказали, и он мог только жалобно поскуливать, слабо поскребывая когтями передних лап бетонный пол. Глаза потихоньку закатывались, дыхание стало совсем слабым и прерывистым… и отвисла нижняя челюсть. Весь в густой пене… вывалился язык. И вот сейчас, в угасаемом разуме… снова случился просвет. Глебу было больно. Очень, очень больно, но это был… Глеб. И больше ему было больно, блять, ментально, чем физически. Он думал… думал о Серафиме. Думал о малыше Лали, которого не дождался. Думал о Германе. Он думал обо всех них, и… Больше, конечно, о женихе. О том, как им было вместе хорошо, что бы этот дурак себе ни думал. О том, как хотел… чтоб все идеально было. И только сейчас понимает, что оно… и было. Всегда. Каждую секунду рядом. С самого начала… и до конца. И сейчас Глеб просто… пока его дыхание окончательно затухало, он так хотел… в последний раз увидеть его… Когда открылась дверь подвала, полумертвый ягуар даже ничего не понял. Он не слышал никаких звуков — мир словно был в вакууме. А свет из-за двери… Глеб перепутал. Он не видел этой двери, этого подвала… нет. Перед ним открывались врата… чего-то вроде египетского храма?.. Золото, много-много золота… и он слышал ласковый голос матери… уже не в галлюцинациях… — Сынок, нет… — Тебе рановато, малой… Вторым-то… вторым, блять, прорезался голос… отца?.. Глаза закрывались… И вся эта сладкая мелодия спокойной Умбры прерывается нервным вороньим карканьем. Оно получается таким громким, что ворвавшаяся следом Аня, которая помогала набрать шприц, потому что кое у кого тряслись руки, аж прикрывает уши, но на этом еще все не закончилось. — Закрываем двери в Умбру, родной! — продолжает страшно каркать Серафим. Смотреть на… такого Глеба было физически больно, но в этот момент Аня отдает ему самый драгоценный шприц. — У нас начинаются ролевые игры в горячую медсестричку и ее несчастного пациента, блять! Он ничуть не смущается ни пены, ни слюны, ни вывалившегося языка. По дороге Анька успела нагуглить, что лучше всего делать укол внутримышечно в заднюю поверхность бедра, потому что там самое активное кровоснабжение. И сейчас он плюхается прямо на пол, аккуратно укладывая заднюю лапу, чтобы было удобнее. — Сейчас, сейчас, мой хороший… Ты у меня такой сильный! Ты мой герой, ты просто… — суетливо шепчет Серафим, когда аж зубами сдирает защитную хуйню с иголки. И в этот раз никаких ебучих флэшбеков на тему укола нет. — Сейчас, сейчас… мой самый сильный кот… Мой самый лучший, самый волшебный кот… Он находит самое мягкое место на ноге. Это сложно, потому что она парализована, блять, но Серафим находит. И тогда… он вгоняет иглу. Лекарство вводит медленно, но чувствует… чувствует, блять, как под его руками медленно-медленно расслабляются мышцы. Шприц он в итоге аж в сторону швыряет. Немного растирает место укола, чтобы разошлось лучше и шишки не было, а потом… За цепи берется. Серебряные цепи сожгли плоть. Под этой ебучей шлейкой обнаруживаются аж пузырящиеся раны… а он к ним губами прижимается, как если бы мог всю боль забрать. И только когда Глеб оказывается освобожден… Серафим просто рядом с ним ложится, накрывая собой и грея. Зарывается пальцами в густую шерсть, целует везде, куда может дотянуться, и все повторяет: — Все хорошо… Все хорошо, я тебя люблю… никуда ты, блять, от меня теперь не денешься, муж… И опять не понял даже, что ревет. Но в этот раз от счастья. Ведь… Пока одни сделали новую жизнь, вторые победили смерть. И вот теперь это было точно счастье по всем фронтам, блять…