Апокалипсис

Так проходят ещё сутки. Чем хороши частные клиники — так это тем, что никто не задаёт лишних вопросов. Почему роженица и якобы недоношенный малыш покидают роддом через день после самих родов? Неважно, это — прихоть богачей. Как и то, почему роженица не стояла на учете и не наблюдалась у гинеколога. А тем временем… Сима-младший был просто… волшебным. Он совсем не плакал и уже… улыбался. Это не был сморщенный, красный и пухлощекий комок. В нем… уже угадывался Фера. Буквально этот инстаграмно-пинтерестный ребенок, красивый-красивый, у которого аж реснички пушистые, как у его мамы. И даже цвет глаз уже был… этого оттенка молочного шоколада — как у Лали. Когда уставшие родители уснули в этой роскошной палате, на улице уже рассвело. А потом целый день и целую ночь они буквально чахли над своим маленьким чудом, который постоянно для них мурчал. И… все могло бы быть совершенно идеально, если бы… Не осознание, что, когда они вернутся домой, там может не оказаться одной… очень важной детали… Ни Лали, ни Давид не могли точно знать, жив или нет Глеб, но… его сестра так сильно боялась и предполагала, что… уже нет?.. И потому они, как бы это ни был гадко… на все время нахождения в больнице телефоны отключили. Оба. Боялись в такой день узнать, что Глеба больше нет. И… ещё многих из друзей, кто прошлой ночью бился с бешеными Гару. Восемнадцатого ночью, пол самое ранее утро, Лали родила. И только девятнадцатого утром она собрались ехать домой. Давид вел машину ещё более аккуратно, чем обычно, а Лали… держала на руках завернутый в леопардовый кулечек котеночка. Соску-пустышку ему нельзя было ещё до месяца, как минимум — недель до двух-трех. Она кормила его и в пути, хотя раньше думала, что… возможно, стеснялась бы делать это даже при Давиде. Но… Нет. Ей было очень тепло, легко и спокойно на душе, когда дело касалось их… новой ячейки общества. Ей не могло быть стыдно — только не после того, как Давид реально пробыл рядом все партнерские роды и даже позволил ей… по-ягуарьи сильно грызть его руку. Сама потом извинилась долго-долго, пусть он и успокаивал, что все в порядке, и зализывала рану. Прям как… в старые добрые, ага. Но они новые и злые. Родители, свирепо оберегающие свое драгоценное сокровище… их лилегуаренка. Первого в истории. Будущего царя зверей. И все же… — Как ты думаешь… — шепотом спрашивает Лали, потому что Сима-младший уснул у нее на руках прямо в машине. — Как там… дома?.. Давиду и самому было… чертовски сложно об этом думать, блять. Их взаимоотношения с Глебом начинались чертовски сложно, но сейчас Деймур готов был назвать его… даже ближе, чем другом, блять. Почти что братом, с которым ты всегда знаешь, что он прикроет тебе спину, когда все будет плохо. Или… прикрывал. Мысль об этом заставляет все внутри сжаться. Он, очевидно, должен был помочь организовать… похороны, блять? Вот сейчас мысль об этом казалась просто отвратительной, блять. Давид смотрит на безмятежно сопящего сына. Смотрит на светящуюся Лали. И в итоге, кладя руку на ее колено и чуть его сжимая, он шепчет: — Я не знаю, Лаль. Но я знаю, что самое главное, что мы теперь… втроем. Все будет хорошо. Когда они поднимаются в квартиру, Деймур ожидал услышать… скорбный вороний плач, но их встречал… дом. То есть… едва они с Лали переступают порог, в ноздри ударяет запах готовящегося мяса. Герман, гонявший мячик в гостиной, выбегает в коридор… и аж в клювик его хватает, хлопая глазищами на сверток в руках Лали, придерживаемый Давидом. И, то ли почувствовав их, то ли, все-таки, услышав… С кухни, нагромыхав там чем-то, выходит сияющий Серафим. Ни тени прежней печали не было на лице, хотя общий болезненный вид все-таки сохранялся. Получается, что стихийной кулинарией занялся он, и вот тут… теряется даже Давид. Неужели… Они же ничего не знали. И даже не могли знать. А вот Серафиму все пересказал зареванный Данечка. И сейчас… он руками всплескивает, когда тоже замечает сверток. Озадаченный Герман взлетает к нему на плечо, а Серафим тихо шепчет: — Вы… блять!.. Ну вы чего не позвонили?.. Блять, я бы хоть что-то заказал, или даже приготовил, или… О, Гея, ребят!.. Он суетится, как и всегда. Порывисто обнимает Давида, мягко-мягко — Лали, а потом… все на сверток заглядывается. Одними глазами заверяет обоих… родителей, что справится, и тогда… Давид передает ему их сына. Серафим в жизни не имел дело с маленькими детьми, но он готов был экспертно сказать, что Серафим-младший — самый прекрасный из них. Он сопел, зашебуршался во сне, что-то неловко пискнул, но не проснулся, а его, блять… получается, дядя… замер. Это ощущалось… как один из самых прекрасных моментов в жизни. От него сладенько-сладенько пахло молоком и чем-то таким вот… чисто детским, а еще он уже ощущался очень тяжеленьким, но… он был таким… таким… — Он такой красивый, Лаль!.. — судорожно шепчет Серафим, поднимая глаза на подругу, которой помогал раздеться ничего не понимающий Давид. — Прям как ты, слава Гее… И тихонько прыскает от смеха. А Герман… тоже ничего не понимал. Он все заглядывал в сверток, озадаченно хмурился и… терялся. Ему же… обещали котенка!.. А принесли какого-то маленького человечка, и… а что Герману с ним делать? А как с ним играть? А чего вообще… — Он просто еще не умеет обращаться, родной, но он тоже котенок, — мягко поясняет Серафим, заставляя Германа задуматься. И тогда… — А хотите… хотите, я вам свой сюрприз покажу?.. И снова во весь рот улыбается. Аж… сияет, блять. Новостей было много, и ему так хотелось… показать Лали, что все… все совсем хорошо!.. — Он еще слабенький, правда, поэтому отлеживается, я вот его хотел попытаться накормить, — продолжает Серафим, — но сделайте вид, что ничего не заметили, а то расстроится еще, и… И вот тут… до новоиспеченного папаши, у которого все-таки мелькнули что-то такое ревностно-защищающее, когда от него забрали ребенка, все-таки доходит. И тогда он… тянется, чтобы с Лали пальцы переплести. — Неужели… — выдыхает Давид, обращаясь именно к ней, пока и сам невольно расплывается в улыбке. А беспокойный Серафим аж на месте чуть приплясывает, успевая невольно и ребенка покачать, и поворковать над ним, и пытаться к Лали поластиться… До Лали же доходит ещё медленнее. Она ведь… она полностью отошла от родов физически, словно и не был ничего — регенерация сделала свое дело. Но ментально… да, многие женщины рожают и по двое суток, но для впечатлительной Лапиной и шесть часов оказались… событием весьма шокирующим. Нет, все прошло хорошо, действительно довольно легко, и Давид был рядом, и малыш у них идеальный, и персонал был отличный и профессиональный, но… Устала она очень. Вымоталась прям. Сейчас ей нужно было полное спокойствие… Которого бы точно не было, окажись все иначе. И теперь она понимает. Понимает, что… — Глеб… тут?.. Когда его увозили, Лали себя морально готовила к новости о его смерти. Психика с трудом умещала в одном дне сразу два прямо противоположных события — рождения сына и смерть брата. И потому пришлось сосредоточиться на чем-то одном, иначе бы… был риск лишиться всех? Если бы на родах начались осложнения, например… — Глеб… — все продолжает глупенько мявкать она. — Глеб… ради Геи, Глеб!.. Забавно, но мать оставляет свое дитя в руках друга несколько легче, чем отец — ее инстинкты были полностью спокойны, когда Сима-младший находился на руках у Симы-старшего. Она же его любит бесконечно и столь же бесконечно доверяет. И теперь… В голове роилось множество вопросов — что, как, почему, где. Но сил задать их просто нет. Лали должна увидеть брата. И теперь она… в его комнату буквально влетает. Глеб обнаруживается полулежащим-полусидящим в постели. Все еще бледноватый, ещё худее, чем обычно, но он… так улыбается… что кажется просто прекрасным миражом в какой-нибудь Сахаре. Лали кажется, что у нее даже его силуэт в глазах расплывается… Или это она плачет?.. Да. Точно. Плачет. — Ты… ты… — всхлипывает Лапина, резво срываясь с места, чтобы на кровать буквально запрыгнуть и в брата вцепиться, крепко обнимая. — Ты дурак, я думала, что… что ты… о, ради Геи!.. — Тихо, тихо, кнопка, — хрипловато смеется Глеб, со всем мужеством справляясь с налетом сестры. — А вот думать тебе о плохом поменьше надо. Смотри же… Как все хорошо! Я, конечно, по новой чуть не взбесился, когда понял, что спровоцировал у тебя преждевременные роды, но… Я вот тоже Гею призывать сейчас буду! Мне кто-нибудь племянника покажет или нет?.. И ведь… и сам сейчас совершенно точно разревется, когда пиздюка своей Лальки увидит. Глазами уже нашел сверточек на руках у Серафима, в улыбке совершенно идиотской расплылся и вдруг… на Давида посмотрел. — А ты, царь зверей, так и будешь стоять, епт? Я требую семейных объятий. Клянусь, в первый и последний раз вы такое от меня слышите… Ведь начиналось всё… да, Глеб долго не мог свыкнуться с Симбой в своем доме, и до сих пор они друг друга любили подколоть, но теперь это было так… по-братски совершенно. Любил их всех Глеб, блять. И пока его малявка всхлипывала ему в плечо, из-за чего аж ткань футболки уже намокла, Голубин… хотел обнять разом всех, блять. Вся семья теперь в сборе. И Давид эти самые объятия дает. Ох, блять!.. По сути, он сгребает и Лали, и Глеба сразу, стискивая их со всей своей львиной силой, и… Скажи Давиду, впервые приехавшему в Москву, что он будет столь активным участником настолько семейной сцены с ягуаром, легуарессой, лилегуаренком, вороном и грифоном, он бы покрутил пальцем у виска. А сейчас… Нет, он не будет сырость разводить, он не будет сырость разводить! Но вот… без лишней официальности, все-таки выдыхает: — Клянусь… без тебя все было очень-очень хуево, Глеб. Просто… не так. И это будет не последний раз, когда я это скажу. — А ну цыц! — внезапно аж раскомандовался на них обвешанный детьми, как игрушками на новогодней елке, Серафим, которому вот теперь… точно все нипочем. — Раскричались, епта, а у меня тут дети, вообще-то! Под аккомпанемент ночных рыданий испуганного Данечки Герман совсем не спал — ждал, когда хоть кто-нибудь из родных вернется. Потом он не спал уже вместе с Серафимом — хотя Гурал убедил их в том, что Глеб идет на поправку, оба все равно параноидально прислушивались к каждому вздоху. А сейчас, когда все были дома… малыша тоже разморило. В его маленькой, но очень удаленькой головушке активно зрел план того, как он будет учить брата быть котенком, как будет показывать ему все свои многочисленные игрушки… Ведь Герман быстро сообразил, что это значит, что братик такой же, как папа, мама, тетя и дядя. Но зачем ему быть человеком и уныленько лежать в пеленках, если можно бегать, прыгать и скакать?.. Так и растекся он у папки на плечах, что-то пища даже во сне от переизбытка чувств. А Серафим-старший все налюбоваться мелким не мог. Нет, он правда был очень красивым ребенком!.. И таким вот прямо… тискательным! Его постоянно хотелось таскать на ручках, пока это еще можно делать, блин, и все ворковать, какой он хорошенький, какие у него маленькие ручки, ножки, а какие при этом щечки!.. Когда на мгновение взгляды Серафима и Давида пересекаются, ворон готов поклясться, что новоиспеченный отец на такой же стадии. Это он еще не знал, как в их палате бедняга Давид терялся, потому что ему хотелось целовать обоих самых драгоценных кошечку и котенка в своей жизни, а губы-то при этом у него одни!.. Не видел, как Давид разнервничался, что сын такой маленький и хрупкий, как боялся сначала, что как-нибудь не так его возьмет, что-нибудь сломает… И как потом все наглядеться не мог. Да и до сих пор не мог. Отдельную панику навели все эти комбинезончики, пинеточки и все такое, ведь момент, когда он впервые одевал своего сына, разумеется, под четким руководством самой лучшей мамочки, был для Давида… одним из самых сказочных, блин!.. А Серафим сначала, тем временем, не сообразил сначала, как ему ко всем подлезть. С самым драгоценным свертком и своим сыном на плечах он был такой чисто… Давид не может не пошутить: — Не мешайте ему, он Зазу. И Серафим тоже смеется, когда в итоге устраивается под боком Глеба, восторженно щебеча: — Смотри, ну он же копия Лалечки!.. — И вот теперь не может в еще более широкой улыбке расплыться, ласково интересуясь: — Возьмешь?.. Я помогу, если что!.. Все-таки дни болезни, конечно, даром не прошли, знатно подсосав силы. А Серафим, на правах самого беспокойного, все не может замолчать: — Смотри, они сделяли… Как в мемах, ага. Первый год жизни маленьких котят Бастет, как и, в принципе, детенышей Фера, очень важен, потому что… рост и развитие идут быстрее, чем у человеческих детей. У них намного раньше, чем у людей, становится понятен цвет глаз, они раньше начинают ползать, ходить, пытаться говорить, раньше крепнут, потому что в скором времени должны уже… начинать учиться обращаться. Обычно это происходит в районе восьми месяцев, но никто здесь не ожидал… что ждет их некий перфоманс совсем скоро. А пока Глеб… берет на руки племянника. И действительно подмечает, что глаза у него уже шоколадные-шоколадные — один в один как у сестры. И черты лица проглядываются, делая его заметно отличным от человеческих детенышей, которые первое время все друг на друга похожи… и… и… Он реально копия Лали. Наступает тишина. Причем надолго. Потому что Глеб заворожен. На него хлопает глазками крохотный Фера, и он все… вспоминает, что было, когда его собственный горе-отец… когда Геннадий впервые озвучил им, что у него на Лали и ее утробу, так сказать, особые планы. Глеб считал, что ей рано, что она не пожила для себя ещё толком, что она сломается… Лали покорно согласилась и потом очень тихо плакала в своей комнате, пока ее брат разносил свою к чертям, даже не будучи ещё бешеным. Рвал и метал буквально. Он видел в Лали ту, что не справится. Недооценивал, получается? Потому что сейчас, став матерью… она такой взрослой и мудрой казалась. И даже… не казалась. Стала. Она принесла в мир новую жизнь, и сама тоже… выглядела… Сидела на кровати рядом и смотрела такими же горящими карими глазами, как у их с Давидом сына, ожидая комментариев… А Глеб… О, Гея, у него губы затряслись… — Я почти отлетел в Умбру, — внезапно выдает он, все еще любуясь своим племянником. — А перед этим в галлюцинациях частенько видел своего отца в обращении и… в гневе. Я ж не гуляю по Умбре каждое новолуние, я не шарю, как там себя он сейчас ведет и чувствует, когда… воссоединился с мамой и твоими родителями, Лаль. В моей голове мой отец… остался травмой. Но когда я чуть не умер… я слышал и маму, и его. Они оба упирались всеми четырьмя лапами и заверяли, что мне не время, и… блять, я таким голос с отца с детства не слышал. Типа… любящим. Я это к нему… Голубину аж прокашляться приходится, чтобы не сипеть от желания… зареветь, но сейчас он вдруг негромко смеется: — Вы точно уже шутили про то, каким продуманным оказался мой батя, а? — а ведь… раньше у Глеба язык не поворачивался называть Геннадия так. — Лилегуаров в итоге организовал? Организовал. Зная вас, я уверен, что не одного… А потом оказался убит Симбой, который отправил его к любимым людям и… он же там счастлив, да, Лаль? — Очень, — улыбается ему сестра в ответ, хотя у самой глаза снова мокрые-мокрые. — Он наблюдает за тобой. За нами обоими. А при этом рядом его любимая жена, любимая сестра, зять… — Та, с кем он рос, — подхватывает Глеб снова, даже не осознавая, что… инстинктивно начал Симу-младшего слегка укачивать. — Ее любимый и его собственная. Вам это… всем… ничего не напоминает, а? Наши с Лалькой родители тоже раньше всегда все вчетвером делали. Во все отпуска вместе гоняли. Неразлучны были. И у них тоже было двое детей дома… а мы, получается… Давид, что там про Круг Жизни ты говорил?.. Буквально — раньше эту квартиру наполнял смех взрослых Геннадия и Елены Голубиных и Ксении и Виктора Лапиных, пока по полу скакали котята Лали и Глеб. А теперь… Давид и Лали. Серафим и Глеб. И… Серафим-младший и Герман. — Но мы при этом… мы пиздец как выиграли по расовому разнообразию, — прыскает от смеха Серафим, еще ближе подползая, чтобы носом ему в шею уткнуться, пока сияющий Давид обнимает Лали. — Типа на нас посмотреть, мы ж… ебать зоопарк на выезде, конечно. — Простите за мой французский, — смеясь, вклинивается и Давид, — но видела бы это моя бабушка, клянусь, она бы охуела и не выхуела. — Ну так, — поддакивает Серафим, — естественно, внук аж новый вид Фера наделал и явно на развитии популяции не остановится… Вы ж великими будете, епта! Но Давид внезапно головой качает. Картина ведь… совершенно уютная. Его драгоценная Лали, сияющая и счастливая. Их сын, который сейчас чему-то кряхтел во сне, как будто, как минимум, уже добычу ловя, не меньше. Живой, блять, и невредимый Глеб, которого больше не жрал искусственно созданный вирус. Традиционно беспокойный и суетливый Серафим, который сейчас тоже сиял от вот этого счастья безграничного, и лужицей растекшийся у него на плечах Герман, который для ребенка пережил, мягко говоря, ужас, но все равно оставался очень храбрым и сильным. И… — Круг Жизни так и работает. Все возвращается на круги своя, даже если с другими Фера. Но мы ведь — по сути, они же, то есть, их прямое продолжение. И я готов поклясться, что если они когда-нибудь пересекутся там, в Умбре, моя бабушка будет очень жалеть, что твой отец — не ее сын, Глеб, — продолжает Давид, смеясь. — Но я хотел сказать, что великими… будем мы все. Потому что несмотря на все замесы, несмотря на весь пиздец, несмотря на весь ужас… мы любили. И будем любить. И вот они… — Он кивает на обоих малышей. — Наглядное подтверждение этому, поняли, да? И словно в подтверждение Серафим-младший ещё и урчать начинает снова. Глеб аж окончательно ошалел — он в душе не ебал, что котята так быстро этому учатся. И вот теперь точно глаза на мокром месте, и… Собраться семьей на традиционным завтраком они, конечно, пока не могут — Лали та же пусть и восстановилась полностью, ей надо кормить котенка весьма интимным образом, к созерцанию чего допущен только Давид, а Глеб пока ещё расхаживал ноги, которые ещё совсем недавно отнимались, и потому ему был нужен покой. Но это не мешает им всем ещё какое-то время просто валяться на огромной кровати, счастливо смеясь, и… Когда Сима-младший проснулся окончательно и лежал в самом центре, довольно дрыгая то ручками, то ножками, к нему совсем близко подобрался Герман… и… Как же осознанно на ему тихонько захихикал малыш, способный на это куда раньше человеческих детей, учащихся смеху только примерно в три месяца, продолжая мурчать… Герман в ответ счастливо заклекотал, и… — Я клянусь, они сейчас что-то да друг другу сказали!.. — восторженно рассмеялась и Лали. — Бля, а как мы проскочили этап, когда… — подхватывает Глеб. — Надо было фотки детские показывать? Я знаю, где столько компромата на Лальку нарыть… Давид, вот ты знаешь же, у Лальки с детства тот плюшевый Симба есть… у нас есть фотка, где она его в зубах, как котенка, держит. Нам там года по четыре, не больше… — На этой же фотке ты ешь грязь, просто напоминаю, — смешливо протестует Лапина. — Я помню это фотку. Мы в песочнице сидели. Спасибо ещё, что Глеб, как рожденный чатро, не решил, что это — большой лоток… И я Симе тоже ещё ее не показывала! От этой совершенно ужасной шутки Серафим аж пополам сгибается, блять. Ну типа… представил. И когда истерика относительно попускает, он даже облегченно вздыхает: — Фух, слава Гее, моих детских фоток просто не существует в природе… Я не хочу, чтобы кто-то знал об этом криминальном периоде, когда мама стригла меня человеком под горшок, блять!.. Даже кудряшек не было, прикиньте? О том, что он только что сказал это вслух, Серафим как будто бы случайно забывает. А вот Давид вздыхает, поднимая руки вверх в примирительном жесте и объявляя: — Ладно, когда мы будем в Питере в следующий раз, я вам покажу, каким страшно жирным ребенком я был! Там щеки едва в камеру помещались, я вам клянусь. Хотя я удивлен, как этого еще не сделал Олег на дне рождения… — А он показывал! Пока вы миловались! — внезапно оживляется Серафим. Из-за страшно быстрого метаболизма он пьянел, буквально понюхав пробку, но и трезвел так же быстро, поэтому… запомнил! — Он всякое показывал! И Лаль, я тебе клянусь, у него кое-что раньше было далеко не такое огромное… — Завали, блять!!! — в шутку ворчит Давид, для профилактики даже зубами клацнув, но сейчас у великого и бесстрашного ворона это вызвало только новую волну смеха. А дети тем временем… смотрели на них очень пристально. Потом Серафим-младший что-то уркнул, Герман ему пропищал в ответ, и… можно было поставить что угодно на то, что в этот момент они все-таки решили, что родители у них самые что ни на есть дурные. — А я запомню, спасибо, — смеется Лали. — И попрошу Олежу мне все фотки переслать… Глеб тоже откровенно ржет, пока вдруг… — Бля, а кстати! — вспоминает он. — Вы знаете, что наши-то вместе с питерскими Гару победюнькали? Ну типа не без потерь… но скажу честно, можете меня мудаком считать, что ни Русика, ни Мазелова, ни, тем более, Виолу мне как-то и не жалко. Остальные все живы и здоровы — Анька отчиталась. А заодно не совсем уместно о том, что потом со своим волком секс-марафон на адреналине устроила… И вот тут… у Лали тоже отлегло. Она очень переживала и за Крупповых, с которыми они росли тоже бок о бок, и за питерских гостей, которые вообще-то имели полное право московских Фера и не спасать, отсиживаясь у себя в северной столице. — …а потом Депо всю опушку сжег, чтобы вирус от павших не шел дальше, — заканчивает пересказ истории Глеб. — Славный бой мы проебали, конечно, но у нас самих как будто битва не менее хлесткая была… ну, типа за жизнь. Серафим спасал Глеба, а Лалька, вон, рожала. Но теперь Лапина не могла не рассмеяться: — Ни разу не видела, как Депо огнем дышит! Должно быть, это весьма завораживает… А что? Специально своего льва решила немного подраконить, напоминая, как тогда аж почти пять дней провела с крокодилом, когда они стратегию нападения на «Пентекс» планировали, ибо… ну, вдруг Давид порычит чутка? Ей так это нравилось… И Давид… рычит, блять. Естественно, даже не в четверть своей обычной мощи, но все равно достаточно внушительно для того, чтобы у его обалдевшей женщины аж коленочки затряслись, потому что… — Никаких крокодилов при живом мне! И вообще иных мужчин, кроме твоего брата, Серафима и наших детей! — решительно объявляет Деймур. Даже… по заднице бы шлепнул, хотя как будто при детях пока немного неловко. — Это теперь табу уровня сатисфайеров, я тебе клянусь! Что?.. Он и не скрывал, что он, вообще-то, страшный ревнивец. И сейчас Давид обнимает Лали, воинственно пыхтя ей в шею, аж грудная клетка ходуном ходила от ворчания… Серафим-младший подрыкивает ему в такт. Он обещал в будущем рычать очень страшно и в сто крат более громогласно, чем отец, но сейчас… Давиду аж тревожно становится. Это он поддержал или, наоборот, ругался на него?.. А вдруг сын его теперь разлюбит?.. А пока они миловались… Серафим невольно вздрагивает. То, о чем Глеб его просил в машине, по сути, слышал только сам ворон — слишком тихим был его шепот в этот момент, а Сега был занят дорогой. И Кайнов опять невольно вспоминает… что Глеб хотел из жизни исчезнуть совсем. Чтобы даже… шанса не оставить себе на загробную жизнь. И на мгновение его снова мурашит, когда он думает, что… Мог Голубина потерять. Совсем. Навсегда. И даже не видеть его в Умбре. Просто… вообще. Никогда. Эта мысль заставляет снова еще ближе прижаться к нему и смешливо заворчать: — А ты ебало на ноль завалил, уважаемый! Воевать ему захотелось, ага, как же… Нет. Тайну о том, что Глеб просил себя сжечь, Серафим унесет в могилу. И это правильно — на самом деле, Глеб сам не помнил толком ничего из того, что нёс тогда в полном бреду и лихорадке. И Лали знать об этом точно не стоит. Точно не тогда, когда они с Давидом, изнеженные и довольные, уходят в свою спальню, где, кстати, так удачно давненько была собрана и детская кроватка… разумеется, в которой все постелено было леопардовое. На самом деле, Лали занялась уже и тем, что комната дяди Гены, главного ждуна лилегуара, переделывалась под детскую. Надо переклеить обои, сделать все таким спокойно-пастельно-анималистичным, чтобы нежно-нежно, но при этом было видно, что это — комната котенка льва и легуарессы… Но пока, разумеется, малыша одного оставлять нельзя. Надо его кормить, греть, любить… И так проходят еще пять дней — Глеб активно восстанавливался, постоянно нежа Серафима и теперь и своего сына, и племянника, Лали и Давид вообще, казалось, урчали двадцать четыре на семь… и даже в шесть мужских рук начали задуманный Лали ремонт! А что? Не просиживать же штаны просто так… А Серафим-младший развивался действительно куда быстрее человеческих детенышей — к моменту наступления новолуния, главного кошмара Давида, он уже научился держать голову, именно как котенок, пока у людей уходили на это целые месяцы… А двадцать третьего августа они с Лали уснули на целые сутки — такова Ява Багир. Разумеется, она заранее объяснила жутко тревожному Давиду, что в течение новолуния их котенку не понадобится кушать. Сон леопардов в новый лунный цикл был фичей абсолютно мистической, да и от голода Фера умереть не способны, плюс — это буквально их Ява, их организмы на это рассчитаны с самого рождения, это ей рассказал в Умбре отец, что сам был Багирой… но лев, разумеется, все равно паниковал. Даже не зная, что из Умбры Лали и их малыш… вернутся с ещё одной новостью. Открыли Лали и Сима-младший свои одинаковые шоколадные глаза одновременно — как по команде, как только новолуние официально завершилось как явление. Давид едва ли не все сутки просидел рядом, постоянно проверяя дыхание и сердцебиение обоих, а тут… его невеста, как ни в чем ни бывало, сладко потянулась, а их котеночек… даже захихикал над панически-облегченным выражением лица папки… — Видишь, солнышко? — тихо смеется и Лали. — Новолуние — это совсем нестрашно… — Ничего себе не страшно, блин!.. — судорожно выдыхает Давид. Его серые глаза беспокойно бегают по обоим — по счастливой Лали, по Серафиму-младшему, и при этом всем они выглядели так, словно, действительно, очень хорошо выспались, и… — О, Гея, как же я вас люблю! И он просто… в охапку их сгребает. Казалось бы, прошло всего ничего, как этот самый невероятный в мире котенок появился на свет, а он уже сейчас нафырчал на отца, мол, не нужны ему эти телячьи нежности. Но Давид просто… не мог по-другому, блин!.. А ведь новолуние происходило каждый месяц. И вот как бы… да, каждый раз оно случалось примерно в равные промежутки времени, с разницей буквально в день-два, но… это никоим образом Деймура не успокаивало. Ведь для него самым страшным был даже не факт того, что они засыпали… А того, что ровно на сутки они переставали быть вместе. Лали и их котеночек были здесь, но душой — не с ним, и это было для Деймура самым настоящим Адом. Просто… знание того, что какие-то чертовы лунные фазы могут их разлучать на целых двадцать четыре часа! — Как ты? — беспокойно спрашивает Деймур. Серафим-младший сейчас гораздо больше зависел от мамы, так что… — Есть хочешь? Пить? Еще чего-нибудь? Холодно? Или жарко? Как там дела? Или… черт, Лаль, я так сильно волновался!.. — Я бы поела, — ласково смеется Лали, одной рукой почесывая сквозь комбинезончик животик сыну, потому что тот уже любил вот эти кошачьи ласки, а второй перебирая мягкие волосы Давида. — Но стой!.. Пока ты не подорвался, узнав, что я бы не отказалась от лосося и брокколи, — пока кормила малыша, ведь тоже за рационом следила. — Я тебе расскажу. Нам с котеночком ещё раздуплиться надо. Долго спали. Так вот… Новостей было… много. Потому что в этот раз… Умбра встречала Лали как настоящую героиню, черт возьми. В этот раз она туда явилась не одна, а с малышом на руках, и… — Начну с малого, — мечтательно улыбается она, вспоминая. — Во-первых, дядя впервые передал тебе что-то прям… лично. Оттуда вообще очень много сообщений для тебя. Дядя Гена сказал, что ты настоящий мужик, мой папа с этим согласился, а моя мама, тиская нашего сынишку, дополнила, что ты вообще-то ещё и очень хороший мальчик, какого она всегда хотела для своей дочери. Ты бы слышал, Сима им как трактор тарахтел всем… но это не все. Далеко не все. Три… два… один… — Мне принесли ещё одно видение о будущем. Но в этот раз… это сделали не мои кровные родственники. Твоя бабушка, зай. Я увидела ее и… я обалдела. Она такая красивая. Она там тоже в возрасте, но я так понимаю, ей просто… так комфортно самой. Безумно красивая женщина с такой сильной энергетикой!.. Когда Лали попала в Умбру на последние сутки, сначала ее окружили мама, папа, дядя, тетя… все мурлыкали над Серафимом-младшим, все хотели его подержать, потискать, но потом… «Покажите мне правнука» — услышала Лапина властный тон, но… не наглый какой, не высокомерный, а именно что… просто сильный голос. Который все равно сочился нежностью. Констанция Альбертовна была в черном платье-футляре, с потрясающей укладкой, на шпильках, черт возьми, от Лабутен, и в руках она держала тонкую сигарету на мундштуке. Но… тут же в сторону откинула, как только в поле ее зрения появился правнук. Ее прекрасное лицо тут же озарилось светом любви такой силы, что… Лали едва не задохнулась от восхищения. — Она понянчила Симочку, потом поцеловала меня в лоб, — аж шепчет Лали с улыбкой. — И показала. Я раньше была уверена, что у нас с тобой будет двое детей, но… Констанция Альбертовна смогла взглянуть, видимо, под каким-то ещё углом, и ей стало доступно больше будущего. И… Давид, у нас две девочки будут. Вот после Симы потом правда будет Селина, как мы планировали, но потом… я увидела ещё дочку. Она такая дерзкая, знаешь… настоящая бунтарка — твоя бабушка была в восторге. И она… полная твоя копия. Овал лица, черты, глаза, цвет волос… А в обращении — почти черная пантера, но у которой вот этот чёрный… как вуалью полупрозрачной на леопардовых пятнах лежит. Их все равно очень хорошо видно. И я вот задумалась… как тебе имя Саванна?.. Давид замирает. Пока Лали говорила, он словно… как сейчас представил бабушку. Его отец, Игорь Деймур, был таким вот… типичным представителем самцов-львов. Он был дьявольски хорош собой, обладал внешностью такого типичного жигало, но при этом был страшно слабохарактерным тюфяком. Бабушка постоянно ворчала, что не могла родить такого сына, который даже рыкнуть не мог, и потому была искренне удивлена, когда Игорь вдруг «отрастил яйца» и взял в жены львицу их соседнего прайда, заключая выгодный дипломатический союз. Роксана вот была настоящей львицей. Она воспитывалась, как будущая матриарх, и… в итоге тоже пала жертвой любви. Это была красивая история. Потом у них родился сын, но Констанция Альбертовна ворчала, что с таким отцом Давид вырастет тюфяком, и они с мамой воспитывали его вдвоем, хотя большую эмоциональную связь Давид, почему-то, всегда чувствовал именно с бабушкой, какой бы строгой она не была. А потом… случился ебучий «Пентекс». Констанция Альбертовна и Роксана были исключительно гениальными львицами, настоящими охотницами, но даже они не смогли устоять против людей. И больше всего Давид искренне жалел, что его семья… не сможет увидеть его детей. А теперь… теперь… Девочка. Еще одна. Девочки — это всегда главная сердечная боль всех отцов, потому что их надо будет выдавать замуж, а потом еще мириться с мыслью, что какой-то засранец твою девочку… ну, того-этого… А что будет, когда сам Давид узнает о том, что будет дедом! Но теперь… у них будет… аж трое детей!.. Это уже почти прайд, блять… Все исключительные, самые красивые, самые невероятные… И как же у него екнуло сердце, когда Лали сказала, что Саванна будет его копией!.. — Оно просто волшебное, Лаль, — выдыхает он, пока щеки буквально болят от широкой улыбки. И теперь… — О, Гея, а как мне теперь от тебя отлипать, когда случится следующий эструс?.. С такими, блять, знаниями… Бастет быстро восстанавливаются после родов, и в теории… чтобы потом у них не было двое младенцев на руках, им стоит быть гораздо аккуратнее. Но потом Давид вспоминает про несчастные презервативы, о существовании которых они благополучно забыли, когда заделали Серафима-младшего, ни о чем не жалея… И сейчас, пока у него уже по традиции, блять, глаза были на мокром месте, он, гладя сына по голове, выдыхает смешливо: — И что… она даже не попросила раздать мне пиздюлей?.. А надо бы, блять! Мало того, что он готов был продолжить собирать их маленькую армию хоть сейчас, так еще и… Каким же счастливым дурачком он сейчас был!.. А ведь… да, самки Фера действительно восстанавливались быстрее и людей, и даже своих животных сородичей — все потому, что все же, как правило, потомство не было большим, чаще всего один ребенок, как и у людей, что автоматом означало, что природа диктовала пополнять ряды оборотней чаще… И Лали сейчас смеется заливисто, потому что тоже вспоминает, как они тогда просто… забылись совсем, растворившись друг в друге, забыв и про защиту, и даже про возможность элементарного прерванного полового акта. Зато… теперь они качали на руках своего первенца. Лилегуаренок на них периодами фыркал и ворчал, сразу заранее показывая будущий характер царя зверей… Лали тут даже вспомнила ту сцену из «Короля Льва», когда Зазу должен был следить за юным принцем, а тот спел ему «скорее бы стать королем» и свинтил на слоновье кладбище… Чем-то таким маленький Симочка заранее и вайбил, да. — Ладно, возмо-о-ожно, она сказала быть с тобой строже и разрешила периодами трепать, — все же признается Лапина. — А ещё целый список мне выдала, что я должна есть, пока кормлю грудью. Лосось, форель, креветки, мидии, нежирный сыр, моцареллу там всякую, перепелиные яйца, кешью и пендаль, буженину, паштеты из кролика, а ещё натуральный зефир… ради Геи, надеюсь, я ничего не забыла!.. А ребенок в этот момент начинает так прям вошкаться у нее на груди… и вдруг пищит, как настоящий голодный котенок. — Так, вот кто за сутки точно проголодался, — делает вывод Лали. — Да и ладно, я тоже, если честно… Интересно, Давид сейчас сразу весь список Констанции Альбертовны ей притащит?.. И ведь он реально, аж за секунду на ноги подрывается. На лице горит максимальная и, на самом деле, даже запредельная озадаченность, пока Давид мысленно прикидывает, что из запасов у них еще осталось в холодильнике, а если чего-то нет, то откуда это достать «вотпрямщас», сию секунду. — Подожди-подожди, что было между мидиями и перепелиными яйцами?!.. Разумеется, он достанет все. И даже больше. Ведь как могло быть иначе, когда речь шла о самой невероятной девушке, которая показала ему, что такое настоящее счастье, и их прекрасном сыне? *** А пока сестра с племянником сутки дрыхли, Глеб окончательно окреп. Опять мог подкалывать Давида и угорать над тем, как тот нервничает — значит, здоров. Полностью. И сам… все время проводил с Серафимом. Неразлучно, блять, словно сам птичкой стал — как те попугайчики с говорящим названием, которые постоянно друг к другу жмутся. И сейчас они тоже вместе нежились в постели, пока по ним, как беспокойная левретка, скакал Герман. Грифончику явно было некуда девать энергию, и… да, хотелось бы, чтобы его новоиспеченный кузен мог скорее обращаться и весь этот ураган любви принять на себя. Родителям-то… тоже надо наедине бывать!.. — Знаешь, — внезапно говорит Голубин, перебирая кудряшки любимого жениха. — Я вот… нихуя почти из болезни не помню, но… помню, как мы свадьбу обсуждали. И я уже смотрел, как и когда можно «Седьмое небо» арендовать… Я же, блин, тоже хочу это… посмотреть на город так высоко, как это всю жизнь делал ты. Я знаю, что раньше ты грустил, что ты — единственный ворон, и… надеюсь, сейчас этого нет? Я пусть и не могу с тобой летать… как видишь, на любую высокую башню заберусь, чтобы разделять с тобой… буквально каждый момент. На мгновение Серафим очень ломко улыбается. Нет, блять, не каждый. Точно не каждый. Понятно, что Голубин сам был… непосредственным участником событий, блять, но Серафим абсолютно точно не хотел, чтобы Глеб разделил с ним это адское время неизвестности. Чтобы разделил с ним дорогу до «Пентекса» и обратно. Чтобы разделил… вот этот панический ужас. А вдруг не успеет? А вдруг… Он, блять, кстати, потом уже накидал Ане поздравлений с успешно вытраханным волком. И почувствовал себя ебанным гением, когда через Аню накидал Максу бессмысленно и беспощадно ебущихся волков. Так сказать, звериная порнуха. Приказал учиться. Аня была в восторге. — Не, знаешь… — чуть лениво начинает Серафим, чуть приподнимаясь, чтобы клюнуть его в линию челюсти. — Мне кажется, что мне раньше было грустно, потому что никто со мной летать не мог. А сейчас, знаешь… на земле-то гораздо пизже, между прочим, потому что на земле ты не один. И нахуя мне куда-то лететь одному, когда можно взять тебя и залезть в ебучий самолет, м? Он даже не думал о том, чтобы полетать, с самого момента их вылазки с Аней. Да, этот вопрос все еще чисто инстинктивно птичку ебал, но… это были мелочи, которые меркли на фоне абсолютного счастья. — Но я очень хочу в это «Седьмое небо»! — продолжает суетиться Серафим. — На самом деле, я не великий математик, но я не уверен, что вообще поднимался так высоко, и это… будет так пиздато сделать с тобой. Но блять, знаешь, что? Мы же тогда с Лали разговаривали про их свадьбу, и я тебя просто информирую, родной, что тебя постигнет та же участь, как и Давида в его шикарном леопардовом пиджаке… Тебя пока спасает только то, что я понятия не имею, как эти самые свадьбы играть!.. — Я заранее согласен на все, — смеется Глеб, по-кошачьи тарахтя. — Вот вообще что захочешь. Если предложение делал я, то невестой получаешься ты, а значит, на празднике твое слово — закон. Но ты… не думай, что я откажусь от темы с сюрпризами. Например… да, все вчетвером всерьез обсудили вопрос… музыкальный. Давид музыкой занимался уже давно, на этом и зарабатывая, хоть сам и не выступал, но… Лали вот сказала, что ему пора. И сама, судя по всему, кучу песен написала. Они оба любили петь — так на выпускном из школы даже спели кавер на мейшап треков «Benztruck» Лил Пипа и «Born to die» Ланы Дель Рей. Глеб пел за Пипа, а Лали — за Лану. И учитывая, что они оба обладают семейным Голубинским ангельским голоском… получилось шедеврально. Глеб знал и то, что пишет и Серафим, хоть тот пока ему не пел и тексты и не читал. Тоже… сюрпризом будет. Так что… предстоит Деймуру стать продюсером и звукорежиссером для всей своей бешеной семейки. — Кое-что ты услышишь уже на свадьбе Лальки, — продолжает мурлыкать Голубин. — Так что… готовься тоже. И я в принципе тебя так баловать планирую… ближайшую вечность, а? И оно опять, блять… в груди екает. Конечно, было бы странно, если бы эта почти неделя абсолютного Ада прошла бесследно. Серафиму казалось, что от лабораторных кошмаров он избавился, блять, ровно в тот момент, как они с Анькой вломились в нее, спиздили сыворотку и освободили плененных Фера, отомстив за всех и сразу. Но теперь… В самых кошмарных, самых темных снах ему абсолютно точно будет являться Глеб в образе ягуара вот в тот момент, как Серафим уже собирался делать ему укол. Нижняя челюсть отвисла, все вокруг было в пене, задние лапы отказали, и свет… свет в глазах, которые он полюбил в тот самый момент, как впервые увидел. Свет, который уже начинал гаснуть. И в этом секундном приступе беспокойной тревоги Серафим невольно аж подрывается. Смотрит сверху вниз на то, как лицо Глеба принимает максимально озадаченное и встревоженное выражение… и невольно в широкой улыбке расплывается. — Ты мне чуть эту вечность не прообещал, — на выдохе напоминает Серафим. — Не думай, что я забыл, как у тебя уже все… свет в конце тоннеля в глазах загорелся! Он помнит. Ой, он на всю жизнь это запомнил. И сейчас прошаренный Герман предусмотрительно вспархивает с кровати, а его глупый папенька с чистой совестью может… аж сверху на Глеба навалиться, в порыве чувств как будто бы в щеку клюнув: — И тебе придется очень постараться, чтобы мне доказать, что ты не прообещаешься опять!.. Шутка, конечно. Ведь хуй он его от себя теперь хотя бы на шажок отпустит. *** А время… неумолимо летело вперед все дальше и дальше. Котята начинают ползать рано — на седьмой-десятый день после рождения. Вот и Серафим-младший уже вовсю стирал леопардовые ползунки, пока изо всех сил старался догнать скачущего по полу в гостиной Германа… а тот даже крыльями не пользовался — именно вот скакал, вертелся вокруг своей оси, как радостная собачка, которой показали малыша. По сути, так то и было, просто вместо собачки — грифончик. А безумная семейка занималась последней подготовкой к свадьбе. Дата так и была назначена на одиннадцатое сентября — раннее рождение Серафима-младшего никак не сдвинуло сроки. Девятого пройдут девичник и мальчишник… насчет которых, разумеется, имелась договоренность об отсутствии всякой пошлятины вроде стриптиза. Исключением стало и то, что Серафим будет тусить именно с девами, а не их мужчинами. И до этих мероприятий тоже оставалось тоже каких-то три дня. Сегодня сынишке Лали и Давида было уже двадцать дней — почти три недели. Будь он прям котенком, то уже бы начал делать и первые неуверенные и смешные первые шаги, а к месяцу уже бы уверенно бегал, но для тела человеческого ребенка это было бы все же слишком быстро. А до первого превращения… еще примерно месяцев семь? Или просто никто не ожидал, что маленький торопыжка окажется… торопыжка во всем. И вот пока мелочь резвилась на мягком ковре, четверка родителей проверяла всю готовность… да буквально ко всему. — Итак, — менторским тоном повторяет Лали. — Мальчишник, хоть и в «Кислотном Доме», но я предупредила всех и каждого, что, если даже какой-нибудь Колян приведет какую-то стрипуху, я узнаю, почую, приду и загрызу ее. А что? К Лали вернулась способность обращаться в кошку. Пока у нее с беготней и заботой о малыше не было времени это сделать, но… да, она может, если понадобится. — А я не хочу куда-то с девчонками и Симой-старшым ехать или идти, так что девичник устроим прям здесь, просто все украсим и тихонечко посидим, — продолжает она. — Тем более, с нами остаются детишки. Так, приглашения я все разослала, и питерские гости снова приедут как раз к праздникам… так-так, вроде ничего не забыла? Хорошо, что Давид уже сделал музыкальные минусовки всем, кто собрался петь — для него было как нехуй сделать это все оранжировки прям дома, а записывать голоса пока необходимости не было — на свадьбе-то все вживую петь будут. И… — Так, ещё… что ещё?.. — хмурится Лали, вдруг едва по-кошачьи инстинктивно не прикусив пушок розовой ручки в своих руках. — Родная, выдыхай, — смеется Глеб. — Вы все лето готовились. Этот месяц будет целиком вашим, вы же все учли. — А даже если что-то забыла ты, это вспомню я, — подхватывает Давид. И даже героически удерживается от того, чтобы не протянуть трагическое «Наверное». Что? Звание самого главного семейного параноика все еще безоговорочно принадлежало ему. Давид старался предусмотреть все, вплоть до расположения звезд и лунной фазы во… наверное, теперь уже второй по важности день в их жизнях. Первым Давид искренне считал день рождения Серафима-младшего. Но… а куда тогда отнести день знакомства?.. А первый поцелуй? А первое «я люблю тебя»? А первый секс? А день предложения? А просто… каждый день вместе!.. В моменте то, что он не мог поддать что-то классификации, вызывает легкий приступ тревоги, который быстро отступает, когда он смотрит на детей. В этот момент их с Лали сын, как будто бы даже немного утомившись, как раз очень смешно сел на ковре. Беспокойный Герман продолжал скакать вокруг него, явно не выплеснув даже половины энергии, и все клекотал, клекотал, клекотал, пищал, свистел, что-то рассказывал… Серафим даже забыл слушать про их грядущие планы — завис, по-птичьи склонив голову на бок, потому что слушал Германа. Конечно, вся его речь пока сводилась к чему-то уровня древнеегипетского — «палочка, черточка, коробочка, человечек», но как будто за счет этого они с Серафимом-младшим друг друга и понимали, и у него, наконец-то, появился еще собеседник, кроме папки, который его из-за птичьего клекота и понимал. Да. Герман-то тоже был… торопыгой. И хотя ему сейчас было уже три месяца, по уровню интеллектуального развития он как раз соответствовал скачущему семимильными шагами Серафиму-младшему. И вдруг… Родной, прекрасный, замечательный сынуля на дурного папку аж совершенно по-кошачьи зашипел! Чтобы не подслушивал. — Эй!.. — немедленно возмущается Серафим. Но дети абсолютно на похуях продолжают щебетать между собой на своем детском языке, и тогда он поворачивается ко взрослым: — Ребят… я, если честно, не уверен, что правильно понял… но по-моему, наш-то… вашему навязывает какую-то прям… методику, как котенком становиться… — Чего? — немедленно всполошился Давид. — Нет, подожди, еще совсем рано!.. — Да бля буду, Давид!.. — так же всполошился и Серафим. — Я вам клянусь, он ему прям навязывает… типа… смотри, мол, сделай себе четыре лапы, бегать будем!.. Но типа… Ну нет, блять. Ну нет. Не должен… даже еще не месячный человеческий детеныш уметь скакать в львенка! Или… Серафим-младший, как всегда, решил все по-своему. Потому что уже в следующее мгновение, пока его мама все ещё просчитывала в голове, правильное ли число гостей организаторам назвала, чтобы они не проебались со столами и стульями, этот неугомонный ребенок громко, пусть и совсем по-котеночьи, рявкает и… Обращается. На этот звук Лали и поворачивает голову… тут же с дивана и вскакивая, блять. Потому что видит… Месячный даже лилегуаренок, пусть и станет в будущем размером с лигра Геркулеса из книги рекордов Гиннесса, в таком возрасте был очень маленьким — размером как раз с младенца. И вот он уже не ползает… а стоит. Стоит на четырех лапках. Так и оставшись в детских ползунках, блять. Похож он, конечно, больше был на львенка — леопардовые пятна были совсем бледными, но их… ползунки с лихвой и компенсировали. Реально, блять… котенок. Вылитый Симба из экранизации ремейка девятнадцатого года. И вот у него… даже зубки видно. Молочные, но… у младенца их ещё не было. И Серафим-младший явно ими очень гордится, аж клацает радостно и… замечает у себя хвост. Хвост, который тут же пытается поймать, крутится, совсем как его батька, когда услышал тот рэйв с OIIA-котиком на дне рождения Кайнова, и… лапки-то слабенькие все равно ещё. Так котенок и плюхается на бочок. Это точно не было больно или опасно, потому что он тут же поднялся, но… Для Лали это уже оказалось… ту мач. Львенок в ползунках, блять… ее… ее малыш… Мамашка-то и сама не осознает, что… у нее аж в глазах темнеет… — Давид… наш… наш… И валится без чувств… благо, что в руки жениха с молниеносной реакцией. Давид ее ловит, да. Самым бережным образом укладывает ее на диван, а потом… аж теряется, блять. А чего ему… делать-то?! Пытаться привести Лали в чувство или… снимать ползунки с новоиспеченного котенка, блять?! У него глаза буквально на лоб полезли, когда он снова посмотрел на их малыша, который только что был малышом, а теперь… Ползунки с него со знанием дела сдирал Герман, чтобы было удобнее. И вот они уже катятся друг с другом радостным клубком по пушистому ковру, пока Давид судорожно пытается привести Лали в чувство мягкими поцелуями. — Поверить не могу!.. — едва ли не панически шепчет он. — Я все понимаю, но… он же не чатро, чтобы такие приколы выдавать… на третьей неделе жизни, я прошу заметить!.. Но оказалось, что на этом приколы не закончились. Ведь пока взрослые суетились с медленно возвращающейся в реальность Лали, бешеные детские игрища ненадолго остановились. Герман сел. За ним следом сел и Серафим-младший. Грифон что-то каркнул, и лилегуаренок ответил ему урчанием. И тогда вдруг… — О, бля, — выдыхает Давид. — А вот и вам подарочек. Потому что теперь вместо грифона на полу лежал… младенец, блять. Вполне себе трехмесячный. Тощий только очень, но… У него оказались папкины голубые глаза, а на голове уже угадывались будущие вихры черных кудрей. И очевидно, что у Германа на голове будет самое настоящее гнездо — волосы-то уже были густые. И вот он задумчиво пялится в потолок, выпячивает пухлые губы, что-то вскрикивает на своем детском недовольно, чтобы в итоге… Обратиться обратно. И, словно ничего такого и не было, поскакать носиться со своим братом дальше. Очевидно, что Герман только удостоверился в том, что быть младенцем очень неудобно, а потому выбрал наиболее подходящую для бешеных игрищ форму. Серафим, блять, совсем не театрально схватился одной рукой за сердце, а второй — за плечо Глеба. Нет… то есть… он знал, блять, он верил, но… — Это че… блять… сейчас было?.. — аж севшим голосом вопрошает ворон, пока дети… открыли, как пиздато и удобно ловить друг друга за длинные хвосты. Лали тоже к этому моменту медленно-медленно приходила в себя, но перфоманс с младенцем-Германом застать успела. В Давида аж вцепилась, от себя не отпуская, и просто на своего котенка глазами хлопала и хлопала… — Это… пиздец?.. — подает голос и не менее шокированный Глеб, гладя руку Серафима на своем плече, а потом и вовсе ее отцепляя, чтобы поднести к губам и поцеловать. — Но меня это навело на мысль… Из всего их зверинца о существовании Германа знали только Аня и Данечка. Они боялись, что тот же Сега, как ответственный Бон Бхат, или ещё кто-то будут… против грифона, который был выведен искусственно да ещё и на вражеской территории. Что посчитают его опасным, не смогут увидеть в нем простого детеныша, и… И как будто бы… сейчас появился отличный повод о нем рассказать?.. Доказать, что он совсем не опасен. Что он — обычный ребенок. — Знаете… — говорит и Лали. — Я все думала, как быть с детьми на свадьбе. И если Симе мы могли просто вызвать няню, хоть эта мысль мне все равно и не нравилась… то, что делать с Германом, я не знала вообще. И если… — Мы созовем вече и расскажем о нем, — дополняет Глеб. — То на самой свадьбе они смогут резвиться в… вот этих образах, и никто из нас не будет переживать, — заканчивает его сестра. И они смогут нормально отдохнуть, не сходя с ума, как так дети, и… очевидно, самой малышне так будет куда удобнее и лучше. А вот Серафим опять невольно ежится. Герман и Серафим-младший пока еще разбирались, как играть, когда у одного — клюв, а у другого — полная молочных зубиков пасть, но их явно это не смущало. В этом и была такая… особенная детская прелесть. Им было неважно, что они отличаются друг от друга, им просто… было весело вместе и классно. И было восхитительно быть свидетелями вот этой… набирающей обороты братской любви. И сразу невольно вспоминалось, как еще недавно Герман трогал лапкой живот Лали, а Серафим-младший отвечал ему оттуда пинками… А еще Серафим-старший, блять, помнил день, как он только… вернулся домой. Как вцепился в Германа, совершенно сумасшедшим образом заявляя, что его не отдаст. Как Герман в первый раз назвал его папой, а Глеба — мамой. Каким маленьким, хорошеньким и пушистым он был, как разбирался с управлением лапками и крыльями, как лез греться, когда ему было холодно. Как котеночий пух сменялся шерстью, а оперение птенца — полноценными перьями… Он и ребенком оказался… таким хорошеньким! У Серафима сердце екнуло, когда он увидел эти темные будущие кудряшки. Да, после того, как он был грифоном, ему явно не будет нравиться быть человеком, и вряд ли именно сейчас это будет его основной формой, но… он смог! Серафим верил, что их мальчик сможет освоить обе формы, но… Сейчас становится тревожно. К счастью, в бою с Гару погибли те, кого… не очень-то все любили. Поплакать можно было только на тему Нюберга, если не знаешь, что для него эта смерть — самое что ни на есть освобождение. Но стоило ли сейчас, в такой… не самый простой момент… показывать всем грифона? Грифона, которого все совершенно ошибочно могут посчитать… мерзостью. Они уже очаровали Аню, Данечку, питерских друзей, а главное — их Бон-Бхата. Слово Марка должно было стать решающим аргументом, но… — А… вы уверены?.. — опасливо спрашивает Серафим, и видно же, что волновался, блять, страшно. — Может… что-нибудь еще придумаем?.. Просто… страшно было. Конечно, никто не должен был мгновенно воспылать к Герману любовью, хотя Серафим искренне понятие не имел, как можно этого не сделать, но… вдруг не получится?.. — Сим, все будет хорошо, — уверенно заверяет Лали. — Разве я хоть раз тебя наебала, когда такое обещала, м? Кичиться тем, что отправила к нему Аню тогда, она бы не стала ни в жизни — потому об этом ни разу и не говорила. Но действительно… да, сложности бывали всякие, но в такие моменты Лали старалась верить сразу за десятерых, если лучший друг чего-то страшился или вовсе сдавался. Как и… Глеб. — Сим, был хоть кто-то, кого Герман не очаровал? — подхватывает он, снова целуя тыльную сторону его ладони. — Начнем с меня — я был настроен скептичнее всех в самом начале, а теперь я, блять, готов на мамку отзываться. Данечка — ладно, его даже майский жук способен очаровать, если тот будет беспомощен… — Фу, — кривится Лали, снова вспоминая, как однажды от страха обратилась в кошку, когда такая жужжащая падла влетела в нее на улице. — Но Аня сестра нашего Бон Бхата, — понимает Голубин. — И я хоть и придуриваться любит, дама-то серьезная. Могла и пальцем у виска покрутить — это как минимум. А… как видишь, нет. Его принял и рассудительный Марк, хотя мог испытать отвращение после… сам понимаешь, — смерти его дочери. — А остальные питерские? Ладно, Пумба и этот огромный птицеед, оба явно такие… в хорошем смысле придурковатые. А тигры? Они серьезные товарищи. Что это доказывает? Что наш Герман — пиздец невероятно обаятельный и особенный. Ты посмотри на них, они же… Оказалось, пока Глеб говорил, названные братья-акробаты сели на ковре четко у подножия дивана и смотрели на четверку своих родителей… склоняя свои головы вбок синхронно — то влево, то вправо. И явно очень внимательно слушали. — И главный аргумент, — подмечает Лали, которая окончательно пришла в себя и… на своего котенка тоже засмотрелась. У него шерстка была серебристой, как у нее самой, но пятна были совсем бледными, и в целом Сима-младший выглядел больше именно как львенок. Как… мультяшка такая. Невероятно красивый что в человеческом облике, что в зверином. И теперь… его мама нагибается, чтобы поднять дите на руки. Усаживает его к себе на колени, зарываясь пальцами в короткую, но очень мягкую шерсть… чешет загривок, где в будущем вырастит… прям грива, и котенок тотчас к материнским рукам ластится, аж жмурится ласково и… тарахтит, как трактор. Мурчит громко-громко. Сердце Лали аж защемило от прилива нежности. — Сега влюблен в Юлю. Как мы выяснили, Юля — давняя подружка Марка Иосифовича. Наш Пумонка, конечно, может и приревновать и поорать, но… если она скажет не трогать Германа, Сега этого в жизни не сделает. А в Юле я уверена на все сто. — А на крайняк, я все еще могу на всех наорать, — философски изрекает Давид. — Ну, то есть даже без применения силы, а просто рявкнуть. Как мы выяснили, это делает всех значительно более разговорчивыми и дружелюбными. А сам все еще… на детей обалдело смотрит. Очевидно, что их сын был в восторге от своих новых умелок и, как и Герман, вряд ли захочет снова становиться младенцем. Аргументом могла стать необходимость поесть, но что-то подсказывало Давиду, что с таким характером Серафим-младший будет такой чисто «Да поебать мне» и потопает заниматься своими делами. Еще станется же, мяса затребует! А если все-таки согласится сам обратиться… А соски он Лали не откусит? Ну, то есть… почувствовав, что у него могут быть острые, как бритва, зубки, Серафим-младший вряд ли сможет быстро перестроиться, а даже голые десна у детей очень сильные. А Лали надо беречь. С другой стороны, у него как будто будет возможность помочь с облегчением боли… языком-то… И пока у Давида вновь была очень сложная задача в голове, Серафим… сдается. Где-то в глубине души он все-таки чувствовал себя, как те голуби из тик-тока, которые готовы были пиздиться не на жизнь, а на смерть за свою всратую сыночку-корзиночку. И как будто бы… ну да, самые противные представители их зверинца либо погибли, либо изгнаны. И вроде… вроде, ну… все должно пройти спокойно? А про то, откуда взялась тогда Аня, и правда ведь на эмоциях не догнал… да до сих пор, блять. И в итоге сейчас Серафим улыбается, махнув рукой и объявив: — Ладно!.. Разумеется, я соглашаюсь только потому, что Давид сказал, что поорет, это был решающий аргумент. И сам аж от смеха прыскает, на Глеба косясь. А Давид, все еще немного заторможенный, как бы в никуда интересуется: — Это нам им что… парные ошейнички на свадьбу выбирать?.. И пока Глеб шутливо закатывает глаза… — Я сделаю срочный заказ у наших ювелиров!.. — вдруг аж просияла Лали, зарываясь своим маленьким носиком в пахнущую молочком шерстку сына. — Это будет что-то с бриллиантами… но на мягкой основе. И никакого серебра или золота, раз они играют, а серебро нельзя Симе, а Герману… ни то, ни другое, получается?.. Ну вот. Плюс ещё одно дело в преддверии свадьбы… *** Разумеется, Серафим-младший действительно не хотел снова становиться младенцем. Проблем с развитием даже из-за такого раннего обращения у него явно быть не может, потому можно и львенком побыть, спать все равно будет так же много, как и все дети, разве что шкодить будет удобнее… но ради материнского молока малыш все же обращаться в человечка согласился. Со скрипом, но согласился. И все равно на великое вече он отправился с родителями именно котенком, хоть и все равно в коляске — даже на лапках-то все равно держался ещё не очень уверенно… а вот аккурат к свадьбе как раз забегает. Когда Глеб обратился к Сеге с просьбой созвать Великое Вече, оказалось, что Бон Бхат собирался сделать это и сам — из тех Фера, что Серафим с Аней освободили из лаборатории, многим понадобились убежища. Кто-то бежал в другие города, а кто-то выбрал именно Москву, и Сега, как мудрый кошачий старейшина, собирался сначала обсудить этот вопрос со всеми остальными. И вот, припарковавшись у Флакона, Давид уже достал из багажника своего джипа BMW коляску Серафима-младшего, и Лали усадила котенка в нее, а Серафим с Глебом ехали на новой «бэхе» уже Кайнова, чтобы тот мог попрактиковаться, пока Герман прятался в толстовке уже Голубина. На Великом Вече будут присутствовать и питерские гости — тигриное семейство вместе с Пумбой Олегом и пауком Тихоном уже приехали в город перед предстоящим торжеством Давида и Лали, как и главный аргумент в пользу грифона — его дед Марк. И вот семейство уже идет через территорию дизайн-завода к «Кислотному дому» — Лали, управляющаяся с коляской просто филигранно и очень легко, ловко подруливает к Серафиму. Из-под леопардовых тканей на них хлопает своими глазками ее сынишка, и… — Ну как? Нервничаешь? — мягко интересуется она. — Ты же знаешь, что Глеб бы за Германа бился, если бы понадобилось. А Сега против него не пошел бы тоже. Слишком уважает и даже любит. В конце концов, мы росли у него на глазах… — Да не, это я понимаю, — вздыхает Серафим. — Ну, то есть, логически. Душевно — все равно ссыкотно, что пиздец, что что-то пойдет не так и все такое. Герман-то был в восторге. Когда Серафим обрисовал ему, что они пойдут в гости к очень большой куче самых разных зверей, у него аж глазенки загорелись. При этом на уточнение, захочет ли он превратиться снова, Герман ответил категорическим отказом, но потом, заметив, что папенька-то расстроился, заверил, что подумает… ну, на все том же детском лопочущем языке, конечно же. От переизбытка чувств Германа было совсем сложно понимать, но Серафим, конечно, покивал. А в голове навязчиво проигрывались самые безумные сценарии. Катастрофой могло быть даже то, что кто-нибудь назовет Германа противоестественным или мерзким. И переживал Серафим, конечно же, не за свою и без того покореженную менталку — за ребенка волновался так, что аж трясся. А вдруг его кто-нибудь обидит? Даже если невольно… И, конечно, вот чего Серафим не хотел точно, так это того, чтобы Глеб влезал в какие-то драки. И совокупность этих факторов порождала то, что птичке все-таки было очень тревожно. — Не обращай внимание, это просто режим курицы-наседки, — криво усмехается Серафим. — Ну, знаешь там, типа, гнездо вить, все дела, тыры-пыры… За птенчика трястись… — Поверь, я понимаю, — улыбается ему Лали, параллельно ныряя рукой в коляску, чтобы ласково щелкнуть по носу своего сына, на что тот смешно фыркает. — Если бы какой-то ублюдок сказал гадость про моего котенка, я бы тут же обратилась и порвала его. Благо, я снова могу. И даже… вот при гипотетическом представлении, что такой бы смельчак нашелся… у Лапиной прорезались вот эти рычащие нотки леопарда, как при родах. Это с близкими она «мявк, мявк», особенно с любимым будущим мужем, это раньше Лали собственной тени боялась… за своего малыша она бы вышла раз на раз даже с непобедимым Ананаси. — Но поверь, и за Германа мы все так же горой, — продолжает она. — Все будет хорошо. Их нагоняют Давид и Глеб уже на подходе к клубу. И тут… Действительно… ощущается запах чужаков. Это заставляет Лали хотеть вытащить Симу-младшего из коляски, прижать к своей груди, чтобы ближе был, но она понимает, что логичнее как раз пока никому не показывать котенка — потому Лали накрывает коляску сетчатой тканью, чтобы его могла видеть только она. Давид мгновенно оказывается рядом, закрывая обоих своей спиной, а Глеб принюхивается, предполагая: — Куалми? Возможно, даже не одна. И… с детенышем? Цейликан, мелкая драная кошка… Летучая мышь? И… — Симба, — подмечает Лали, лучше всех знакомая с запахом львов… и все равно Давид пах лучше и привлекательнее. Он же царь-отец, черт возьми. — Молодой. Судя по всему… не котенок, но подросток?.. — Почти безгривый еще, — подтверждает Деймур, в итоге первым и выцепляя одних из виновников сегодняшней встречи среди собравшихся. Собственно, сделать это было достаточно легко — их, блять, даже сейчас кругом обступили, словно заранее… перекрывая пути к побегу. Или готовясь предотвратить нападение. — Вон тот. Его новоиспеченный соплеменник действительно оказывается молодым парнем. Он был высоким, ростом с Давида, и уже зарос бородой, но при этом… сколько ему, лет шестнадцать, не больше? В обычное время он, наверное, был таким здоровым подростком-львом, но сейчас отощал и смотрел на всех злым волчонком. Серафима невольно передергивает, когда он замечает, что у него все руки исколоты до черноты. Очевидно, у него постоянно для каких-то целей брали кровь?.. Зато вот огненно-рыжая девушка, представляющая летучих мышей, была образчиком игривой невозмутимости. Она стояла, поигрывая юбкой, улыбалась, демонстрируя острые, даже в человеческом обличии, клыки, и успела даже игриво помахать рукой выползшему на сушу неправильному Глебу. В ее чертах, как и в чертах парня-льва, угадывалось что-то зарубежное. Зато девушка с ребенком была такой типичной славянкой. Светлые волосы, голубые большие глаза, молочная кожа. К ней жался пацан лет четырех, полная ее копия, и… На глазах удивленно переглянувшихся Серафима и Лали, к ней вдруг бросился Данечка. На лице медвежонка так явно отпечатались следы скорби, но он все равно… с такой мягкой улыбкой посмотрел на ее рысенка. — Не стой, пожалуйста, иди сюда, — просит Кашин. — Тебе ничего не надо доказывать, мы ни за что не бросим мать с ребенком… Так он их и утаскивает под свою опеку. И остается… последняя. Кареглазая блондинка с рыбьим лицом бросила раздраженный ревностный взгляд на Лали, видимо, до глубины души возмущенная тем, что кто-то затмевает ее несравненную красоту. Одного этого взгляда Давиду было достаточно для того, чтобы низко утробно зарычать, и домашняя кошка несчастно поджала уши… И вот так она увидела Серафима. И теперь эта хищница… расцвела, блять. Она ужасно мерзко облизала губы, растрепала себе волосы, поправила грудь, пытаясь создать иллюзию того, что она у нее есть… И теперь попыталась помахать Кораксу, посылая ему воздушный поцелуй. — Это что за белая Виола, блять!.. — судорожно шепчет Серафим, который буквально чувствовал, как его в эту конкретную секунду аж жрать начинают. И тогда рычит уже Глеб. Да, у него была… важная миссия — именно у него в толстовке сидел Герман, и лучше бы внимание не привлекать, но иначе он не мог. И прекрасно зная, насколько остр кошачий слух, он цедит: — Не боись, драная Цейликан мне на один укус будет. Интересно, каково это… когда в прошлом род был аж белыми львами, а в итоге стал бесполезными дворняжками размером с домашнюю кошку… каково это? Эта рыболицая зашипеть готова — рычать-то она не умеет, ибо Глеб о Цейликанах оказывается совершенно прав. Их род находился в еще более бедственном, чем у других Бастет. Они просто редуцировались и вымирали. Даже размножаться не могли ни с кем, кроме таких же Цейликан. Должно быть, эта девка решила, что ей нечего терять, и она может раздвинуть ноги перед Фера другого вида… И выбрала жениха Глеба, блять. А Лали, тем временем, присматривалась к новому Симбе. Сначала щурилась с подозрением, но постепенно… рассмотрев его лучше, действительно заметив, что он ей в младшие братья годится, юный совсем… завидев и уколы эти… Лали смягчилась — даже взгляд по-матерински потеплел. И когда их взгляды с мелким Симбой пересеклись, она даже постаралась ему самыми уголками губ улыбнуться. Мол… все хорошо. Здесь тебя не обидят. По крайней мере, не мать маленького аж наполовину львенка. Разумеется, все собравшиеся хлопают глазами на коляску. Они не могут знать, что лежит в ней совсем не младенец, а настоящий обращенный котенок. И знать им не нужно. Лали крепче вцепляется в ручку. Но тут… Аня вот учуяла ещё один знакомый запах. Ее глаза округлились, когда она поняла, что они взяли и Германа… и тогда и поняла, почему семья, что с недавних пор стала совсем обособленной по вполне понятным причинам, вообще пришла на Вече. Питерцы тоже здесь — и Олег реальным Пумбой мчит к коляске, намереваясь восторженно заглянуть внутрь, но Лали на него шикает, мол, потом, все успеется. Как будто… сначала нужно решить насущные вопросы. И тут… Бон Бхат вступает. Вот сейчас у их собрания был легкий вайб волчьих собраний из «Маугли» или сцен из «Короля Льва». Не хватало еще только какой-нибудь скалы, на которую взгромоздился бы Сега для пущей величественности, хотя он и без этого был велик. — Итак, — начинает московский Бон Бхат. — Прошу всех акцентировать внимание на том, что сегодня вместе с нами присутствует и питерский Бон Бхат — Свара Марк. И даже те, кто не обладал суперслухом, слышали, как у Круппова заскрежетали зубы. На контрасте с ним, Тишман был исключительно невозмутим и спокоен и даже приветственно помахал всей этой безумной семейке. Герман радостно запищал, почувствовав своего деда, но Серафиму пришлось несильно щелкнуть его по носу. Пока… рано. По сути, они немного не рассчитали, блять, потому что чужих на собрании не ожидал никто. И когда Глеб позвонил Сеге, а Сега сообщил ему это, по сути, идти на попятную было поздно. И если в большей части родного зверинца Серафим был уверен, то в чужаках — пока нихуя, а потому решил для себя, что если они сделают что-то хотя бы немного подозрительное, Германа никто показывать не будет. Придумают что-нибудь, они же всегда выкручивались. — В ходе… небезызвестного многим вторжения моей сестры и Серафима в лабораторию «Пентекса», — и его фирменный тяжелый взгляд, к удивлению Сеги, выдержала и сама Аня, и Серафим, — были освобождены многие из плененных Фера. Некоторые из них прибыли ко мне с просьбой о защите и присоединении к московским Фера, однако я не имею права принимать такие решения самостоятельно. — Нас должно было быть больше, — вдруг нервно передергивает плечами парень-лев. — С нами был Нувиш. Его пристрелили при побеге, он был в соседней палате со мной. Мелкий Грондр. Совсем поросеночек еще. И девочка Гурал. Ей пятнадцать было. Вот они… не смогли дойти. Просто упали замертво от истощения. Давид крепко обнимает Лали, гладя ее по плечу и невольно тоже посмотрев на их сына. Данечка, не скрываясь, смахивает предательскую слезу и просит Гею упокоить несчастную маленькую медведицу, чтобы после смерти ее душа познала покой. — Эти твари распустили свои щупальца по всему миру, — продолжает молодой Симба. — Меня зовут Вова. Они перебили мой прайд в Праге. Лу, блять, забрали вообще в Риме. Это вопрос времени, когда они поглотят всех или начнут блядский Апокалипсис. Но я слышал. Я много слушал. Они постоянно говорили о вашей бешеной шайке-лейке. Что вы уже разбомбили им лабораторию. И я повел всех сюда, потому что… — В жизни не слышал столько комплиментов в наш адрес, — прыскает Санек, пока стоявший рядом с ним Коля заливается койотьим смехом. Впрочем, Коля быстро затихает, когда Вова вдруг на них явно раздраженно рычит. — Эй, малой, ты че? — Да ниче! — огрызается молодой Симба в ответ, и Давид качает головой, шепча Лали: — У него точно та стадия, когда грива клочками только начинает расти, а кровь уже кипит и хочется всем показать, какой ты, блять, пиздатейший лев. — Я о серьезных вещах говорю, а вы ржете! — продолжает Вова. — Я не прошу дружбы. Не прошу… прайда, блять. Но раз вы уже, как психи, раздавали им пиздов, значит с вами безопасно. Я прошу защиты для себя, для Лукреции, потому что Камазотцы и так все перемерли уже… — Не все, — не унимается все тот же Санек, но летучие мышки явно уже почувствовали друг друга. А он ведь… так часто слышал, как Венцена пела песни в ночи, пытаясь услышать кого-то из сородичей. В итоге еще одна мышка нашла ее сама. — Для Мальвины и ее малого, и… — А вот тут Вову так очевидно перекашивает. — И для этой, блять, так уж и быть. Единственную Цейликанку, очевидно, недолюбливал даже он. А та лишь фыркает: — У меня есть. Камила. Ка-ми-ла. Королевское имя между прочим, так нынешнюю королеву Великобритании зовут… Неважно, что ей восемнадцать, и она уже пыталась трахнуть шестнадцатилетку Вову, а тот не дался. Камила была уверена, что он просто неопытный и испугался перед ней облажаться. — Я слышала твою эхолокацию, крошка, — с сильным акцентом подаёт голос Лукреция, обращаясь к Венцене и даже ей подмигивая. — Но ничего не могла сделать, пока была заперта. По выражению лица Изосимовой… было так очевидно, что она буквально умоляет Сегу оставить другую Камазотку в их рядах. В это же время Мальвина, держащая на руках своего сына Рэйна, так же очевидно искала защиты у Данечка, буквально жалась за его спиной… — Мы можем помочь на первое время с жильем и дать работу в клубе, — предлагает Аня. — Но… должны проголосовать все, верно? — Фера не должны друг друга бросать, — высказывается Лали. — Только не тогда, когда… нас и так мало. И близится Апокалипсис? Вождь Баламов в Мексике тоже об этом говорил. И Лапиной… пиздецки не хотелось думать о том, что пережить конец света способны только гибриды да химеры. Она, Сима-младший и Герман?.. Ещё она думает о самих несчастных беглых Фера. Почему-то… лев-подросток, хоть и воинственно огрызался на всех, вызывал у нее исключительное тепло. Это просто материнский инстинкт, да?.. — А можно оставить всех, кроме вот этой? — цедит Глеб, так очевидно проигнорировав представившуюся Камилу. — Было бы славно, — внезапно комментирует Вова, на Балама покосившись… как будто бы даже вполне с симпатией. — Она просто поперлась за нами. Ее никто не звал. А сам Вова даже пытался выгнать. После многочисленных экспериментов он был истощен, однако ничего не мешало ему обратиться даже сквозь боль, но блядская ободранная кошка все равно из раза в раз возвращалась, продолжая навязчиво их сталкерить. Поняла, видимо, что так может попытаться трахнуть еще кого-нибудь. — Койоты за мышку! — суетливо восклицает Коля, как будто бы на это его не подбил Саша. И вот в этот момент Вика одобрительно поцеловала его в щеку, и Коля аж заголосил: — И за льва! И за рысь с рысенком! Койоты всех любят! — Московские Фера издревле принимали всех, кто просил помощи, — соглашается и Артем. — Как последний из Моколе… — Последний? — не удержавшись, переспрашивает Серафим. — Я нашел тела Феди и Юры в канализации среди волчьих трупов, — совершенно хладнокровно отвечает последний московский крокодил. — Я предал их огню, не переживайте. Но теперь я действительно остаюсь последним хранителем знаний предков, и я говорю свое «да». Вова даже присвистывает. — У вас, блять, еще и крокодил огнедышащий есть?.. Московские Фера в его глазах становились еще более безумными, чем до этого. И пока молодой лев взглядом оценивал всех, кому предстояло стать, возможно, его союзниками, остальные оборотни продолжают высказываться. — Как Гурал, я всегда рад всем, — мягко заявляет Данечка. — Я могу осмотреть вас, когда мы закончим, и… — И его взгляд снова останавливается на Мальвине. — Вы можете жить у меня! Тебе с Рэйном явно так будет удобнее и спокойнее… И ведь даже уже познакомился с малым. Серафим бросает взгляд на Лали, как бы говоря ей, что, однако, сердце медвежонка оттаяло, и протягивает уже вслух: — А детский сад разрастается… — Мне поебать, — философски комментирует неправильный Глеб, однако в его взгляде на Лукрецию как будто бы мелькнула даже… заинтересованность. — Делайте, что хотите. — Я тоже за, — соглашается Макс, пока Серафим переводит его слова для Лали на более понятный язык: — «Раз выебавшая меня женщина согласна, значит я тоже согласен, а то она меня съест»… — Съем, — с готовностью подтверждает Аня, фыркнув, потому что… Вообще-то все отлично слышала. Но даже не скрывала. — То есть, — шипит Камила. — Вы меня, суки такие, не принимаете?! Вы ахуели?! — Теперь точно не принимаем, — кривит идеальные губы Юля. — Фу, как некультурно. — Не эстетично и неинтеллигентно, — поддерживает ее Лали. — Берем всех, кроме Цейликанки. — Мало нам Виолы было, — рычит Глеб. — Мы, может, и безумные, и наши ещё, кстати, отпиздили Гару, зараженных бешенством, — хоть и сам не участвовал, но не мог не хвастануться своими перед Вовой, явно всеми очень восхищенным. — Но неприятных личностей не терпим. У нас это, бля… культурное общество. — Да-да, упездывай, пока не вышвырнули, — подхватывает все та же Аня. — Я хочу тискать маленького лилегуаренка, а при тебе его придется прятать да эмодзи, чтобы не сглазила. Питерские гости не принимали участия в голосовании — в конце концов, сейчас решалась судьба московских соплеменников, но тигры тотчас одобрительно заурчали, потому что, признаться, тоже очень хотели посмотреть на уникальное дитя Давида… Но даже они не ожидали, что их голос понадобится еще в одном вопросе. Том, ради которого Вече созывал Глеб. — Да, нам тоже надо обсудить ещё кое-что, — и сейчас тоже подает голос Голубин, гладя по перышкам на крыльях Германа в своей толстовке. — И без чужих. Оскорбленная до глубины души… Камила орет, как мерзкая мартовская кошка, и… обращается. Безвкусная обтягивающая спортивная одежда, в которой она была, падает на пол, и… из-под ткани выныривает совершенно обычная, даже плешивая кошка-дворняжка. Шипит на всех еще разок и просто… бежит к выходу. — Чтоб вы понимали, — подает голос Вова, — она еще предлагала ебаться «кошечками», блять. Фу такой быть. — Славно, — даже усмехается Сега, явно довольный тем, что все единогласно приняли решение избавиться от единственной мелкой кошки здесь. Иначе ему бы пришлось это делать самому, а значит… выставлять себя в плохом свете перед Юлей. Сега бы не смог. — Продолжаем. И пока неугомонный Олег продолжал восторгаться коляской, уверяя, что даже он, слепой, разглядел неземную красоту детеныша сквозь сетчатую ткань, Серафим тоже… выступает вперед. И от волнения приходится даже нервно сглотнуть, начиная: — Вы все… вы все знаете, что я тоже стал… жертвой экспериментов «Пентекса». Так что я вас понимаю, ребят, как никто другой, наверное. — В глазах Вовы даже блеснуло легкое уважение. — И черт, я же даже не поблагодарил нормально так… всю команду спасения. И я прошу прощения. Но было… если честно, немного не до того, потому что… не все из здесь присутствующих знают, что именно происходило в лаборатории. А вот тут Вова напрягается. Смутная догадка мелькает в его голове, но он аж ей мотает, просто… отрицая. Да не может быть. Не могла сраная Гея над ним так поиздеваться!.. — Им хочется… извратить даже саму нашу суть. Все знают, что разные виды Фера не могут… скрещиваться между собой, однако люди хотели… обойти это ограничение. И когда меня… похитили… меня держали вместе с девочкой-Сварой. Дочерью Марка. — Это правда, — подтверждает питерский Бон Бхат. — Моя дочь была похищена незадолго до этого. Я нашел только труп ее жениха. И я уточню сразу, что моя девочка… была беременна. Но ее котенка погубили. Тишман весьма тактично обходит подробности того, насколько это было жестоко, помня обо всех девушках здесь, особенно тех, у кого есть дети, и… самом Серафиме. Оглядываясь на Свару, ворон благодарно кивает ему, продолжая: — Они… проводили эксперименты по созданию… гибрида, химеры, называйте, как хотите. И я не знаю, что помогло успеху, но… у них получилось объединить Коракса и Свару в одном замечательном малыше. Это даже забавно, ну — хотели породить монстра, а получили… солнышко. Я знаю, что могу звучать, как псих, но… Марк подтвердит. Вся наша семья подтвердит. Данечка. — Аню он не называет лишь для того, чтобы не драконить ее брата. — Это — самый безобидный малыш на свете. Несмотря на то, как он появился, он… такой же, как и мы! Он научился обращаться в человека, и… Не дожидаясь представления, Герман просто… вылетает из толстовки Глеба, чтобы приземлиться своему папаше на плечо. Он вырос, и теперь устраивался чуть неуклюже, но… — Это Герман, — в итоге заканчивает Серафим. — И биологически он… мой сын. Повисает тишина. Все завороженно разглядывают… нового члена их общества. И Герман даже красовался. Крылышки, блять, лапки пятнистые, хвостик, клювик… Марк присоединяется к разговору: — Он абсолютно не опасен, Сереж. Я провел с малышом достаточно времени для того, чтобы подтвердить — он просто… ребенок. И он — мой внук. Я официально его признаю. — Какой хорошенький!.. — едва ли не взвизгивает Вика. — Смотрите, у него такие глазки! Ты такой славный малыш! — Очевидно, что если бы он был действительно опасен, семья бы пала первой, — совершенно резонно говорит Артем и кивает на коляску. — Особенно самые беззащитные ее члены. Я не вижу никаких проблем в таком сладком малыше. — Я хочу его сожра-а-а-ать!.. — капризно шепчет на ухо Анфисе Тихон. — Смотри, ну он такой пирожочек! — И вы скрывали его… три месяца? — спрашивает Сега. — Просто прятали? — Послушай… — пытается возразить Серафим, но закрыть рот его заставляет… рычание. Теперь все взгляды обращаются к Вове. Юного льва трясло от злости. Давид безошибочно определяет, что пацан просто в шаге от обращения, и заставляет Лали с коляской отступить дальше в сторону, как и Глеба пытается одним взглядом пригвоздить к месту. Очевидно, что со львом… должен разбираться лев. — Я тебе больше скажу, — шипит Вова. — Они продолжают свои эксперименты. Меня хотели скрестить… с блядской паучихой. Создать что-то типа мантикоры, так они говорили. Но у них не получалось. Эти… мерзости подыхали. Тогда они пробовали снова. Снова и снова. Снова и снова! — Я все понимаю! — вскрикивает Серафим. — Я понимаю тебя, но послушай, он не монстр! Он… — Да мне насрать, блять! — рычит Вова, делая несколько стремительных шагов вперед. — Пентексовская мерзость должна умереть!!! Он обращается уже в полете. Вова действительно оказывается львом-подростком — еще нескладным, с редкой гривой, но уже представляющим собой машину для убийств. Если бы он напал на Серафима и Германа, он бы не оставил от обоих и мокрого места. И Кайнов предательски каменеет от ужаса, видя оскаленную пасть, но… Вперед выступает Давид. Он даже не обращался. Просто остался человеком… и зарычал. От его рева в ушах предательски зазвенело, и именно он заставил обратившегося Вову остановиться. Юный лев зарычал в ответ, но настоящий царь-отец заревел еще громче. Совершенно не боясь, он начал наступать на обращенного льва, и Вова… начал медленно отходить назад. Лев-подросток попытался оскалиться снова, но Давид продолжал рычать, буквально продавливая его. Несмотря на то, что он оставался человеком, он выглядел сейчас таким… мощным, блять. Настоящей силой. И в итоге… Вова ложится на пол, покоряясь. Даже уши к голове прижал и вдруг… так совершенно по-котеночьи запищал. Герман и Серафим-младший зашевелились, услышав этот звук, а Давид… наклонился к Вове и так ласково, совершенно по-отцовски потрепал его за ухом. — Спокойно, малой, — шепчет Деймур. — Все закончилось. Тебя больше никто не тронет. Разберемся со всем. А Вова, дурак, аж глаза лапами закрывает. Чтобы просто никто не увидел, что он… плачет. — Стой с ним, — порыкивает Лали на Глеба, чтобы теперь в коляску вцепился он и ни на шаг от племянника отойти не смел, а сама… К своему жениху летит, блять. Вот сейчас у нее не просто коленочки задрожали, она, блять, бесстыдно обрызгаться была готова… ну, в том самом смысле. И теперь Лали на Давида буквально налетает, пока остальные… кое-как справляются с заложенными от такого величественного рева ушами. Она ему все лицо зацеловывает и потом… по-кошачьи совершенно щеку облизывает. — Ты — мой герой, мой король, мой бог, мой… мое всё. И потом… присаживается на корточки сама перед Вовой. Гладит по лапе, потом тоже перемещаясь за ухо, и тоже чешет. — Все хорошо будет, — ласково-ласково обещает и она. — Если Давид так сказал, значит, так и будет. Ты можешь нам верить. Давид был старше Вовы на десять лет, Лали — всего на три года. И все равно она, сильно морально выросшая с момента, как сама только забеременела и стала матерью, и сейчас вела себя совершенно по-матерински. И сейчас, приглаживая смешные подростковые наметки гривы, она это показывала во всю мощь. Или… почти. Вова ей даже глаза показал, глядя снизу вверх, а она снова ему нежно улыбнулась, выпрямляясь. И… — Я не просто позволяю Герману играть с моим сыном, я это поощряю, — заявляет она. — И собираюсь растить их как настоящих братьев, как росли мы с Глебом. У них очень сильная эмоциональная связь. Наш с Давидом мальчик уже научился обращаться благодаря Герману. И тут, в полной тишине, когда слух окончательно возвращается… все понимают, что действительно не слышат младенческого плача, что можно было бы ожидать от грудного ребенка при таких громких звуках. Нет. Все слышали звуки, как… маленький львенок совсем по-детски пытается… Повторить отцовский рев. И Лали возвращается к нему, теперь смело снимая с коляски сетчатую ткань и… беря котенка на руки. Серафим-младший тут же громко заурчал, ощутив тепло матери, принялся тереться мордочкой о ее щеку, а потом… абсолютно по-детски восхищенно посмотрел на Давида, снова глупенько попытавшись рявкнуть. И даже… передними лапками смешно зашевелил, явно требуя, чтобы папа взял его на руки. — Герман его научил, — повторяет Лали. — И он научил Германа быть человеком. Простым ребенком. Совершенно сладким, безобидным… неопасным. И даже так, грифоном, он — настоящее чудо, неспособное и, главное, не желающее никому навредить. У Сеги аж шестеренки в голове завертелись. Он судорожно принялся в уме высчитывать, сколько времени прошло с момента, как ему Анька рассказала о том, что Лали родила, и… цифры не сходились. Еще было очень рано!.. — Среди Свара ходят легенды, — внезапно с мягкой улыбкой вступает Марк, смотря на Лали, — что чем раньше котенок осваивает обращение, тем более великим он станет. Я полагаю, что мы присутствуем… почти при официальной коронации будущего царя зверей. И пока Серафим-младший совершенно нескромно рычит уже на руках у папки, подтверждая, что да, он такой, его тезка аж сам на Деймура глазами хлопает, предательски севшим голосом выдыхая: — Спасибо… ну… что прикрыл… Испугался ж, блять. Не за себя, за Германа. А малыш, кстати, даже и не понял толком ничего, потому что в жизни жестокости именно в свой адрес не видел, и уже пищал ему на ухо, пытаясь выбить разрешения пожалеть Вову. Больно ему жалко его стало. А еще все выяснить хотел, чего это у папки руки трясутся… И во всем этом безумии… Сега шумно выдыхает и вдруг даже смеется. И это было финальное слово московского Бон Бхата: — Хуй с вами. Никто не хочет выпить? Мне вот надо… Но внезапно откуда-то из тьмы раздается театральное и страшно жеманное покашливание. — Какой позор! Какая мерзость! Во что ты превратил свой Тагаирм, Бон Бхат? В сборище униженных и оскорбленных? Подбираешь не пойми кого, поддерживаешь развитие всяких… тварей. Мне жалко на это смотреть! Из тьмы коридоров выступает Замай в компании своего самого верного подражателя — Славы. Васек хватается за голову, понимая, что сегодня забыл закрыть дверь черного входа, а Ананаси и Рэткин неспешно проходят в самый центр, явно чувствуя себя хозяевами положения. — Вы изгнаны, — рычит Сега. — Я просто пришел увековечить твой позор, — ехидничает Замай в ответ. — Кажется, что филиалом Апокалипсиса должен стать именно этот жалкий клуб. Принимаешь гибридов, поощряешь вступление лабораторных крыс… Может, еще и с «Пентексом» задружился, м? Он указывает коротким пальцем на Германа, в которого Серафим вцепился намертво, и презрительно выплевывает: — Настоящий Бон Бхат убил бы эту грязь еще до того, как он появился, еще и папашку заодно. И… — А вот тут взгляд цепляется за котенка на руках Давида. И даже глупый паук соображает, что… — Еще одно кровосмешение! Бон Бхат, ты выжил из ума? В прежние времена… — В прежние времена Фера не бросали своих товарищей на растерзание волкам, — вдруг раздается усталый голос Артема, выступившего вперед. — Ты не хочешь рассказать всем о том, как убил Юру и Федю, бросив их в канализации, мерзкий трус? И вот тут… начинается настоящее безумие. — Да как ты смеешь!.. — задыхается своим возмущением Замай. — Мерзкая ящерица! — Разойдись!.. — орет Тихон, ведь… ебучий Ананаси начинает обращаться. Давид успевает закрыть собой Лали и сына, но даже его едва не сносит порывом от раскрывающихся паучьих лап. Он сам низко пригибается к полу, закрывая своим телом невесту и сына, и рычит Вове: — Не смей его кусать!!! Он ядовитый! А вот более легкого Серафима хитиновой лапой сшибает. Он шипит, приземлившись четко на плечо, которое уже страдало в ходе схватки с Гару, но зато… Герман цел. А вот тут малыш даже пугается, плачет, пока Сега рычит для Ани и Макса: — Ловите крысеныша!!! Не хватало еще, чтобы шваль сбежала в город и начала бесконтрольно обращать людей в себе подобных. Слава визжит, пытаясь обратиться, но его настигают обратившиеся волк и пума, пока остальные пытаются понять, что делать с его подельником. Тихон матерится, понимая, что два огромных паука просто разнесут клуб и еще покалечат всех вокруг — несчастный Коля, вон, аж башкой об стенку приложился. И пускай клуб был большим… Это же ебучие Ананаси!.. Но помощь приходит оттуда, откуда не ждали. Раздается утробный рык, не имеющий ничего общего с кошачьим. И огромная крокодилья пасть раскрывается, чтобы… окатить хитиновое тело мощной струей изумрудно-зеленого огня. Раздается мерзкий скрежет, Замай пытается смахнуть с себя пламя, но… Огнедышащий крокодил, наследник драконов и просто последний московский Моколе сдаваться не планировал, блять. А огня в нем всегда было много. И даже чертов бронебойный Ананаси оказывается слаб перед таким пламенем. В воздухе пахнет горелым хитином так омерзительно, что кривятся буквально все, кто обладал сильным обонянием, а малыши Сима-младший и Герман даже чихают… Лали, вновь прижимающая к груди сына, свободной рукой держится за Давида, оттаскивая его подальше, ибо чёрный дым валит клубами. Паук верещит сразу на нескольких частотах, пока наконец… не оказывается полностью обугленным. Глеб рычит, поднимая Серафима и Германа с пола, тут же осматривая своего жениха и маяча Данечке, чтобы помог, и… — Вот уж тут… — выдыхает он, аккуратно обнимая Кайнова и грифона разом. — Уроды блядские… Сам-то растерялся, блять. Мозги ещё туговато, бывало, соображали после заражения бешенством, и потому сейчас ягуар оказался просто бесполезен, за что уже себя жрал и буквально ненавидел. — Огонь… пиздатый, — нервно смеется Лали, совсем недавно шутливо восхищающаяся для Давида, что хотела бы его увидеть. Но… — Но мой рычун всё равно пизже. Так и… не стало главной проблемы среди рядом московских Фера. По блядскому Замаю никто скучать не будет. *** О том, как Лали было сложно не нагнуться перед Давидом хвостом кверху, буквально приглашая, после того, как он свирепо и сексуально защитил Серафима и его сына от потерявшего контроль Вовы, могла знать только сама Гея. Но Лапина сдержалась. Слишком ей сладкой казалась мысль, что они ещё немного… потерпят перед первой брачной ночью. Даже когда она была беременна, у них был более, чем регулярный секс, но с момента рождения котенка все возможное время сжирали дела и уход за ребенком. Лали решила, что это даже неплохо, чтобы, ну… после свадьбы официально друг друга сожрать в дорогущем номере отеля, который они уже заранее на эту ночь сняли. А пока… девятое сентября — девичник и мальчишник. Да, пацаны сегодня собрались в «Кислотном доме», и состав получился такой: разумеется, Давид и Глеб, хозяин клуба Сега, Васек, Макс, Санек, Колян, Стас, Тихон и недавний герой Артём, пусть жених его и все же недолюбливал. Но перфоманс с Замаем того стоил! И, конечно, они взяли с собой и мелкого Вову — перед глазами держать, блять. А девичник, тем временем, проходил дома у Лапиных-Голубиных. Аня и Серафим Лалечку буквально выперли купать детей, пока сами умудрились за это время украсить всю квартиру кучей розовых шаров, надутых гелием — и матовые были, и блестящие, и в форме сердечек, и даже… хуя… Это Круппова не сдержалась. В скором времени прибыли гостьи… и еще один гость — Пумба Олег внезапно слился с мальчишника давнего друга, предпочтя именно женскую компанию. Из девушек же здесь собрались еще Вика, Анжела, Венцена, Юля, Лера и Анфиса. И все… о, как же они тискали маленьких лилегуаренка и грифона… Те фыркать и вырываться устали — просто хотели играть на ковре в просторной гостиной. И вот… Лали сидела на диване рядом с Серафимом в небесно-голубом топе-корсете с милым котенком от Вивьен Вествуд — успела уже и фоток с шариками наделать, а к ее волосам была прицеплена розовая фата. И вот ее голова покоилась на плече у лучшего друга, пока она пила клубничный сок, не решившись пить алкоголь и использовать кошачью мяту, пока ещё идет период кормления грудью. И вот наконец… невеста решила задать вопрос, который волновал многих: — Викусь, а ты… тебя где вообще Колян нашел-то? Не буду пиздеть, что ты вписалась, как влитая, и ты мне очень нравишься, но… откуда? А в это время Олег едва ли не ползал по ковру за дитем своего давнего друга и его прекрасной невесты. Ну истинные Пумба с Симбой!.. — Ой, это был такой классный день! — воркует Вика. Она сегодня была адептом голубого — голубые волосы, голубой топ с голубой юбкой в этаком пижамном стиле с глупенькими бантиками и рукавами-перчатками, как у феечек Винкс, и при этом с тяжелыми массивными кроссовками. И даже неведомый коктейль она себе намешала именно голубой! — Мы познакомились летом в Суздали на Дне Огурца! Тихо-мирно попивающий вино Серафим давится от неожиданности, потому что начинает ржать, и такой же посыпавшейся Лали приходится особенно бережно постучать его по спине, чтобы ворон не откинулся прямо тут. Отдышаться получается не сразу, а Вика продолжает щебетать: — Это очень классный праздник, между прочим! У нас был настоящий огуречный рейв! Такая роскошная тусовка, всем рекомендую! — Ла-а-аль, я хочу на огуречную тусовку, — страшно капризно протягивает Серафим, не переставая смеяться. — Лаль, мы же поедем на огуречную тусовку? — Я вас проведу к самой сцене, ее организовывают Нувиши, мои хорошие друзья! — с готовностью откликается Вика. Ну да, кто бы сомневался, что столь гениальный праздник мог прийти в голову только койотам. — И вот я стою, вся из себя такая красивая, разумеется, и мне весело, я по сторонам не смотрела… И тут я слышу — песня! Ох, это была така-а-ая красивая песня… На самом деле, вой койотов напоминал скрип медленно закрывающейся двери. И когда в свое время Серафим стал свидетелем вокальных способностей Коли, он искренне пожалел, что у него вообще есть уши. Впрочем, саму Вику это явно не смущало: — И я увидела Колю! Смотрю такая, ну, вроде ниче такой, глазками ему постреляла, но я же девочка! Мальчики должны ухаживать, завоевывать, все дела… — Пральна! — аж хрюкнув, подтверждает Олег. — Надо себя, девочки, уважать! Ну, мальчик, тебя это тоже касается. — И вот, в общем, у меня инстинкты-то заиграли! Но обычно самец должен всякие подгоны девочке приносить, все такое, кормить ее, и я думаю, как он выкрутится? И он выкрутился же! — Вот здесь Олег старательно изобразил для Вики барабанную дробь. — Он сделал для меня банку маринованных огурцов в голубом рассоле с блесточками и сказал, что хочет от меня очень много щенят! Ну и все, в общем, не буду скрывать, я потекла… А ведь Нувиши были известны своей моногамностью. Койоты были известны тем, что очень часто влюблялись буквально с первого взгляда и жили с одной парой до конца жизни. У них буквально никогда не было разводов, и… вот такой мэтч случился у Коли и Вики. — Ну Колян, ну герой-любовник, — прыскает от смеха Серафим. — Я даже не ожидал. — Но я ему не дала, если что! — немедленно уточняет Вика. — Мальчики всегда должны провести время вместе с девочками, играть там, всегда вместе тусить, вместе кушать… Мы очень часто бегаем вместе, кстати! И я хочу дождаться дня рождения, двенадцатого сентября, кстати, потому что у меня сразу начнется течка, ну и… Бедняжка Анжела аж покраснела. Все московские Фера-девочки старались обходиться более культурным словом эструс. Вика, кажется, совершенно ни о чем не жалела. — Девочки, ну банка с блестящими маринованными огурцами! — продолжает Вика. — Ну я не могла не!.. — Очень романтично, — смеется Лали, разглаживаю свою розовую мини-юбочку с почти таким же котенком, как на корсете, только в кружевном золотом ободочке. — Коля хороший. Нет, правда. Они иногда смешно с Давидом задираются, конечно, — и разумеется, Лали всегда на львиной стороне. — Но я его давно знаю. Он чудной, но хороший. — А мне вот Саша черные зантедексии дарит, — издает смешок и Венцена. — Это каллы. Не знаю, как он узнал, что это мои любимые цветы. У вас, Нувишей, чуйка какая-то? — Просто любящие мужчины всегда умеют тонко считывать, — с мудрой улыбкой рассказывает Юля. — Сережа одаривает меня разными благовониями каждый раз, когда мы видимся. Очевидно, чувствует их запах, но ведь обратил внимание и понял, что я их очень люблю. — Давид сам угадал, что я люблю гортензии, — охотно подтверждает Лали. — И все потому, что у меня висит плакат с Ланой Дель Рей. Даже не на стене — с внутренней стороны дверцы шкафа. Хотя и максимально люксовой классики в виде роз он ее не лишал. Всегда попадал в настроение и самые мелкие хотелки. И все же… — Тихон подарил мне сертификат на звезду, — сообщает одна из тигриц. — А позволь спросить… — чуть скептически хмурится Анфиса, вновь обращаясь к Вике. — Теперь сколько лет-то исполнится?.. Если они ждут ее течки… осознают хоть, что девочка с огромной вероятностью забеременеет?.. — Восемнадцать будет! — с готовностью откликается Вика. И пока Анфиса аж глаза закатывает, ворча про глупеньких малолеток, она упрямо возражает: — А что? Я вот сейчас на него смотрю… Из него получится очень хороший папа! Он такой заботливый, такой хороший… И я тоже много детей хочу! Я насмотрелась на ваших хорошеньких малышочков, и… я чувствую, что готова! Представьте, маленькие хорошенькие щенятки, тоже кудрявые, в Колю… И пока вредная тигрица ворчит про то, что родить ребенка — это тебе не на огуречные фестивали ходить развлекаться, а очень серьезная вещь, особенно когда у вас у обоих ветер в голове, а у Нувишей такое состояние постоянно… Серафим вздыхает. Наслушался что-то про всякие подарочки и все такое. Нет, понятно, что он, блять, не девочка и все такое, но… приятно же! И очень. — Это вы еще не видели, какие перфомансы стал Давид выдавать, — прыскает от смеха Кайнов, ненавязчиво отводя внимание с Вики, которая уже готова была Анфисе, несмотря на разницу в размерах, хвост пообкусать за своих чисто гипотетических щенят. — Я вот вчера видел, епт. Лали такая рот открывает, потому что, это уже потом выяснилось, ей захотелось авокадо. И он просто жестом фокусника вытаскивает авокадо. Я вам клянусь, у нас не было дома ебанного авокадо! Что? Это правда было мило!.. И понятно, что с девочками всегда надо более трепетно и ласково, с большим вниманием и все такое, но типа… Вот сейчас немного кольнуло. Впрочем, Кайнов быстро постарался переключить себя на то, что его ягуар, вообще-то, чуть не умер недавно, и Лали говорила про первые отношения, и… — Так это ж Давид, — кивает с такой гордостью Олег, как будто сейчас нахваливали его сына, как минимум. — Я всегда знал, что когда он полюбит по-настоящему, он до самой Селин доберется, но звезду с неба отберет и своей кошечке принесет. И заметьте, он именно это и делает! — Давид хороший, — глупенько кивает даже Анжела. — С Давидом вообще никому не страшно! — Пф-ф… — шутливо фыркает Лера. — А вы знаете, что… — Да, — рыкает Лали. — Я все знаю, что было в его жизни. Вопросы? Если она снова услышит об Оле, тут произойдет смертоубийство. Серьезно. — Все-все! — капитулирует тигрица, подняв вверх ладони. — Но я ничего плохого сказать не хотела. Наоборот, Лаль, честно — я очень впечатлена тем, каким он с тобой стал. Вернее… ладно, я всегда придиралась, но это просто потому, что мы со Стасом с ним в одной школе учились, одноклассниками были. И сама понимаешь — Симба и Ханы, все такое… Но плохим я его не считала. С тобой же… ну, мужик прям раскрылся. — Я знала, что он чудесен и богоподобен, с первой встречи, — уже мягче объясняет и сама Лапина. — Вы ведь не знаете все, как именно мы познакомились… И тогда… она рассказывает. Говорит о смерти своих родителей, о том, как стала падчерицей своему же дяде, который рассчитывал сделать из нее кошачий инкубатор. Говорит, как тот договорился с Олей, не спрашивающей мнения Давида, о вязке. Рассказывает, как Давид сразу отказался, едва ее увидев, как рычал на Олю, как помочь хотел, спасти, а она отнекивалась, потому что… уже сдалась. И влюбилась, блять, с первого взгляда. Говорит, как Давид дядю ее убил за нее. Как боялся ей больно сделать и хотел, чтобы первый раз у них особенный был. Как за Серафима бился в лаборатории, хотя на тот момент они были едва знакомы. Как она, как дура, распсиховалась, чуть не рассталась… а он боролся и за двоих верил. Говорит, как волшебно ей было с ним в коттедже после того, как он, не мешкая, загрыз Олю. Опять же — за нее. Про предложение в зоопарке тоже. Лали потоком вываливает всю их местами сложную, но невероятно волшебную историю. Рассказывает и разные мелочи милые про беременность… и про роды сами. Про именно партнерскую часть. — И потому, если я хоть слово плохое, даже в шутку, услышу… — выдыхает она. — Я буду грызть. И я серьезно. Он меня тоже изменил. Я теперь мать. Мать его котеночка. Я выхожу за самого царя зверей, и… ради Геи, я сейчас расплачусь!.. — и смеется, всхлипывая. — Лучше приберегу для свадьбы… Надо, чтобы макияж ещё не поплыл, бли-и-ин… — Я тебе сделаю, — отвечает ей вдруг все та же Шмелева. — Такой мейк, что ни одна слеза не пробьет. А Серафим-младший, очень внимательно наблюдающий за мамой, переводит взгляд… на почти ревущего Олега и даже лапкой его толкает, мол, эй, Пумба, ты че… — Я так им горжу-у-у-усь! — в итоге расходится на фонтан слез Олег. — Мой мальчи-и-и-ик!.. А потом он переводит взгляд на сына своего лучшего друга и расходится на еще больший поток слез. Аж носом хлюпает, при этом чисто инстинктивно начиная хрюкать, чем крайне веселит малышей. И пока Серафим-младший на него подрыкивает, Герман успевает аж на голову залезть, лихо балансируя там, а Пумба все ревет, ревет, ревет… — Я это, — ласково зовет Серафим Лали, потянувшись за бутылкой вина, — я… я, походу, напьюсь, ты не против? Но я протрезвею тоже быстро! Мне просто… чет… надо. — Нам всем надо напиться! — решительно объявляет Вика. — Давайте, давайте, погнали!.. Лаль, я сейчас тебе такой безалкогольный коктейль намешаю! *** Короче, так все и получается. Девочки расходятся потихоньку. Глупенькую Анжелу самой первой на правах заботливого старшего брата забирает Лука. Чуть позже, на стадии такого элегантного опьянения, втроем исчезают Венцена, Анфиса и Лера — забирать своих бедось из клуба. Иронично, что при этом Сега за Юлей и Аней приезжает сам, и пускай легкий алкогольный запах от него чувствовался, змейка была в восторге, а вот Аня — не очень… Пока не оказалось, что Максон не приехал за ней следом. Сложнее всего оказалось с Викой. Захмелевшая девушка категорически отказывалась выходить, пока за ней не явится лично Коля, да еще и с подарками. И вот бедняга койот, пьяный, как черт, носился по всему городу в ночи… и объявился перед своей ненаглядной с огромным цветущим кактусом. Цветок был голубым, поэтому Вика аж ему на ручки прыгнула… Все сделали вид, что не заметили, что Коля едва не наебнулся. А вот Олега не захотели отпускать уже малыши. Когда хмельной Пумба собирался уйти, в одну его штанину вцепился Серафим-младший, в другую — Герман, и так они не хотели расставаться с новым лучшим другом, что в итоге его уронили. Потому Пумба был отправлен укладывать обоих спать, и, судя по тому, как весело было за закрытой дверью, справлялся он так себе… А Серафим с Лали в это время убирались после торжества. Разумеется, Кайнов взял большую часть уборки на себя и успевал скакать со всеми бокалами и прочим туда-сюда, даже несмотря на то, что реально перепил. Нет, успел даже протрезветь… но потом выпил еще. Надо было, блять. И именно в этот момент… случается это. Сначала они слышат несколько безуспешных попыток попасть ключами в дверь, но потом она все-таки открывается. И даже Коракс со своим чуть притупленным обонянием почувствовал несравненный алкогольный дух… Нет, когда они вышли встречать, Давид даже вполне твердо стоял на ногах. Видно было, что пил, но исключительно в допустимых пределах. Потому что сразу подумал — что он, к сыну бухим завалится? Или на Лали будет перегаром дышать? Нет, блять, некрасиво, неэстетично… Зато повисшему на нем Глебу явно было дурно. Создавалось ощущение, что весь бар «Кислотного дома» был в нем, а при условии, что у котов такого быстрого метаболизма не было, то это грозило… как минимум, утром у унитаза. — Ебанный рот!.. — предательски мрачнеет Серафим, порываясь, чтобы перехватить бедосю к себе, но Давид тормозит: — Да ты стой, ты его не удержишь! Он на ногах вообще не стоит. Бля, сейчас, я утащу… Лали стоит в дверях гостиной… сложив руки на груди, при этом подцепив тот легендарный шарик в виде члена и тихо смеясь, пока слегка качает головой. Следит за тем, как Давид и Серафим уже вместе дотаскивают несчастного Глеба до их с вороном кровати… И потом уже, когда ее лев снова показывается в прихожей, она уведомляет: — Олежа ещё здесь. Он с мелкими в детской, они его отпускать не хотят. А ты… Лали искренне старалась звучать строго, даже идеальные бровки нахмурила, но… не выдержала и прыснула со смеху. У нее перед глазами все еще стаяло то, как Давид успокаивал Вову, и она словно все ещё слышала ток продавливающий рык… а он даже подвыпивший оказался идеален — она насмотреться не может. Лали, держи себя в руках… Ты хотела ради эпичности дотерпеть до первой брачной ночи… — А теперь признавайся — стрипухи были, а? — требует она. — У меня вот хуй есть, — кивает на шарик. — Но я сразу сказала Ане, что он для меня мелковат… — Это какой… — вспыхивает было Деймур, но потом замечает шарик и даже… выдыхает с невероятным облегчением. — Блять, ты бы знала, сейчас вся жизнь перед глазами пролетела, я тебе клянусь!.. Вообще-то, свой мальчишник Деймур провел весьма цивильно. Пил мало, в какой-то момент вообще перестал, в основном — пиздел… И при этом его хватило всего на два часа. Потом это превратилось в каторгу. Ему страшно хотелось обратно к невесте и сыну, так сказать, натусился и хватит. И он бы, наверное, даже и ушел, если бы не боялся оставлять Глеба одного, поэтому в итоге они приехали самыми последними, да. И все-таки, да, Давид был подвыпившим. Настолько, что благополучно забыл о Даре Бастет к открытию любых замков и на полном серьезе возился с ключами. И сейчас Деймур чуть опасливо делает шаг вперед в своей ненаглядной, чтобы аккуратно поцеловать ее в щеку и выдохнуть: — Никаких стрипух! Если честно… мне пиздец как сильно хотелось домой. Я в какой-то момент уже взвыть готов был. Типа… я не понимаю, в чем смысл тусовок, если на них нет тебя? И потом, когда подрастет, нашего сына… Короче, мне не понравилось! Но я пил, и… И вот такие страдальческие котеночьи глазки делает. — Моя самая любимая женщина меня пощадит?.. — Смотря в чем, — мурлычет ему Лали, ответно чмокая уже в губы. — Я тут решила, что хочу… экстремально подготовиться к первой брачной ночи. И под экстримом я подразумеваю то, что даже не буду при тебе раздеваться оставшиеся два дня… И сама смеется, когда видит этот натуральный ужас в его серых глазах. Напоминало немно-о-ого, когда он ее с первым сексом как таковым динамил, потому что хотел, чтобы все правильно было. Но это не было местью! Лали не зеркалила намеренно! Просто… немного дразнила. Не без этого, конечно. Но… от провокации удержаться не могла… и потому приподнялась на носочках, чтобы жарко прошептать Давиду на ухо: — Но я все вспоминаю вече, и… ты такой сексуальный там был… так-то всегда, но там я думала, что просто от твоих действий могу кончить, даже себя не касаясь. Аж почувствовала, как внутри узел закрутился, и соски встали… А ведь с такого ракурса ему открывался потрясающий вид на ебейшее декольте у этого мини-корсетика с котенком, сделанного как топик. Но стоит ему опустить взгляд на грудь… Лали кусает его за мочку уха, предупреждая: — Руками не трогать. — В смысле?! — А у Давида даже голос срывается. — А че… а как… а почему… А он задыхается. Кажется, что готов даже расплакаться. Это же буквально… а как — не трогать?! А как — не раздеваться?! Не смотреть?! Он знал, что человеческие парочки иногда вздыхают, что после родов пропадает желание, особенно если они были партнерскими… Да нихуя подобного, блять! Свою женщину Давид желал всегда, везде, в любых состояниях. В этом плане последний месяц был… сложным. То есть, буквально, все физические силы и эмоции выплескивались на сына. И как бы не хотелось, Давид в первую очередь думал о комфорте Лали, с которой их котенок был вообще постоянно. Но теперь… теперь… — Любимая! — продолжает негодовать Деймур. — Нет, блять, а как же семейный совет?! Я протестую, вообще-то! И тогда… он точно слышал, что в детской сейчас малых развлекает Олег. Давид это хрюканье ни с чем не спутает. И сейчас он просто… идет нарушать законы, блять. Он всегда во всем был согласен с Лали… но только не сейчас! — Иди сюда! — внезапно даже рычит Деймур, просто… легко непринужденно закидывая ее на плечо. — Я сейчас… ух, я сейчас…! — Давид!.. — пищит Лали, пока он тащит ее в их спальню. Она же… ну, правда хотела, чтобы уже послезавтра, когда они официально станут мужем и женой, все было прям… прям мощно!.. Нет, Лали не сомневалась в Давиде ни на секунду, и мощно было каждый раз, но выдержка!.. Ей хотелось, чтобы снова, как в самый первый раз, был этот вайб долгожданности и какая-то… интрига типа?.. У них и кольца заказаны были — вообще-то изначально у них должны были остаться те, что они носят сейчас, но оба не выдержали и не смогли отказаться от традиции надевать новые друг на друга прям на церемонии. И потому решили, что вот эти будут типа помолвочными, а новые — обручальными… А ещё через день, тринадцатого, они улетают в свадебное путешествие всей семьей! Круиз по Нилу через весь Египет, потом, минуя Эфиопию, сразу в Кению, где их ждет настоящий сафари-тур… Все должно быть идеально и четко по планам! Ради Геи… когда это Лали стала такой, а?.. Хотя сама изнемогала. Учитывая, что последние три недели после рождения сына у них ничего не было… и то, что ее тело, можно сказать, из-за регенерации оборотней едва ли не обновилось после родов… нет, снова девственницей Лали не стала, но подозревала, что там должно было стать снова очень узко… И Давид должен обнаружить это в первую брачную ночь, не раньше!.. А сейчас он аккуратно роняет ее на кровать, и… На Лали этот топик-корсет и мини-юбка, да. А учитывая, что Давид встал у нее четко между ног, она даже не могла их сдвинуть… и скрыть то, что от самого осознания, как он ее хочет, белье уже намокло… — Ты что… ты что делать собрался?.. — Я? — по-кошачьи фыркает Давид. А потом просто… носом воздух втягивает. И сейчас… так ярко, блять, запах ее возбуждения чувствует. Аж зрачки расширяются, и… рвения в действиях появляется еще больше. — Ох, я… всякие непристойности, разумеется… И с этими словами он просто… стягивает с нее трусики. Юбку оставляет на месте, разве что задирает ее выше, и на колени становится. Дразняще внутреннюю сторону бедра целует, чтобы потом, почти у самого лона, кожу зубами прихватить, еще больше дразнясь. — Раз моя женщина хочет… — продолжает Симба. — То я буду полностью соблюдать ее желания. Входить я… не буду. Ничем, разумеется, все честно!.. И ведь выкупил же, что называется. Ну, ее желание, чтобы на свадьбе по ощущениям было как в их первый раз. И вот это он поддержать был готов. Но… — Но вот чтоб тебя вообще не трогать — это уж ты извини, любимая, но я категорически против!.. И одновременно с этим его язык касается ее клитора. И Давиду, вообще-то, абсолютно поебать, что он пьян, как фортепьян — он только ноги ей чуть шире раздвигает, чтобы потом вообще закинуть себе на плечи, и так стать… еще ближе, с блаженным причмокиванием приступая к делу. А для Лали после аж трех неслыханных неделей воздержания… это ощущается особенно ярко. У нее с губ срывается пиздецки громкий стон, ее всю мурашит, бедра мелко вздрагивают… Ей не слишком… хотелось, чтобы их сын слышал такие звуки от своей мамы, испугается ещё, что ей тут больно или что-то в этом духе… поэтому старается губы пухлые кусать почти в кровь, пока Давид… другие, блять, губы своими губами сминает, языком раздвигает, окончательно добираясь до аж пульсирующего от желания клитора… И бедрами ему навстречу она начинает двигать абсолютно невольно, бесконтрольно совсем, пока аж мечется по кровати, пока сжимает пальцами покрывало розовое, на котором лежит… и хочется пальцами в волосы Давида зарыться, оттянуть их у корней, но сейчас… она пока себе не позволяет. Но ее аж трясет от мысли самой, что ее лев, ее жених, без двух дней муж, блять, жить не может без возможности ее касаться и… делать приятно… даже когда сам-то почти невменько!.. — Я тебя… О, Гея, как же я тебя… обожа… ю… ах!.. А он же, как всегда, целый перфоманс выдает — и с посасыванием, и с игрищами языком… а когда вдруг… урчать начинает… — Дави-и-ид!.. я же… я… И именно этого он и добивался. Вот этого самого невероятного момента, когда Лали особенно громко стонет, зажимая его голову своими бедрами. Ее всю аж потряхивает, и в итоге его самая прекрасная женщина, совершенно обессилев, падает на кровать, обмякая. И вот тут оказывается, что перфомансы еще не закончились. Ведь Давид, традиционно очень сладко облизнув губы, ложится головой на ее бедро и мечтательно вздыхает: — Ну как я хорош, а… Какой я пиздатый муж буду, как же тебе повезло… И все бы ничего, если бы по итогу его просто-напросто… не смазало, блять, и он не отрубился, стоя на коленях прямо перед только что кончившей Лали. Сладких снов, блять. *** А Глеб просто… по кровати распластался в такой глупенькой кошачьей позе, когда они согнутыми лапками кверху лежат. И в потолок смотрит, смотрит, пока Серафим рядом суетится, кроссовки с него стягивает… — Я плохой жених, — вдруг выдает Голубин. — Прям хуевый. Я плохой защитник. Я ничего не могу, и у меня ничего не получается. Надо было дать ему сдохнуть от бешенства. Пьяный мозг начинает ещё хлеще утрировать любую мысль, превращая ее в острый стальной клинок, который режет и без того тонкие и натянутые как струны нервы Балама. И пока Серафим поднимает голову, глядя на него исподлобья явно непонимающе… — Бля, я ж кичился все, что защищу, защищу, но в итоге на вече все сделали Давид и Депо. У меня реакции и рефлексы после болезни по пизде пошли, я, блять, заторможенным чмом стал, я нихуя не могу. Поддержки от меня, наверное, тоже ноль, да? Мне кажется, от меня нет пользы. Вообще нихуя. Ты не жалеешь? Что меня выбрал. Я бы на твоем месте жалел. И я пойму, если ты откажешься от меня, и вообще… И тут… становится видно, что у него глаза мокрые к чертям. Уже даже прям… слезы катятся, а из-за того, что на спине лежит, в уши и заливаются… Глеб дергается, потому что это весьма неприятно ощущается, но потом жмурится и шепчет: — Да так мне и надо нахуй… — Ты че, блять… — аж обалдевше выдыхает Серафим. Кроссовок из рук в итоге выпал, долбанув его по ноге, но ворон даже внимания не обратил. — Ты че за хуйню сейчас несешь, ты себя слышишь вообще? Ладно, на самом деле, тот разговор с Лали, хотя и закончился в итоге катастрофой, помог во многом разобраться, это факт. Кроме того, что Лалька сказала очень много важных и нужных вещей, Серафиму и самому было пиздато, что он… визуализировал. Как будто бы даже разобрался во многом. И… наверное, он все-таки… не всем был доволен в этих отношениях?.. Типа… были вещи, которые цепляли. Как сегодня, блять, цепанулся, когда все свои пиздатые подарки обсуждали. И до этого всякое было. И, наверное, Серафиму все еще хотелось чего-то такого… пиздец сказочного. Чтобы вот, аж мысли друг друга читать и все такое, чтобы от чувств постоянно дурно в самом прекрасном смысле было, чтобы реально друг от друга не отлипать во всех смыслах, чтобы… да чтобы идеально все было, блять. Но это как-то типа… аннулировало чувства, что ли? Должно было любовь преуменьшать? Да как-то нихуя, блять. И типа… может, у него какое-то неправильное понимание этой самой любви, но то есть… Вот эту стадию, когда постоянно грезишь по человеку, он типа уже… перерос? И сейчас была такая спокойная, размеренная любовь. Так, вроде, и должно быть?.. Или… А хотелось-то, блять, чтобы по тебе всегда вздыхали и всякое такое… — Во-первых, ты чуть не умер, как верно заметил, — ворчит Серафим, пока пытается аж упирающегося Глеба раздеть. — И я не хотел, чтобы ты никуда лез. Во-вторых, я не понял, какая типа польза должна быть в отношениях? И в-третьих, глупый кот, я тебя люблю, вообще-то, ты что, забыл? И в итоге… просто рядом ложится, на бок, опираясь на локоть, чтобы… самыми кончиками пальцев затекающие в уши слезы и стереть. — Дай раздену, чудо, — в итоге просит Серафим. — Или ты че, спать прям вот так собрался? — От меня всегда должна быть польза, — глупо повторяет Глеб, предательски всхлипывая. — Иначе это не я. Иначе я не существую. Иначе я не нужен. Даже самому себе. Я, блять… я… я не знаю, что делать с этой мыслью, но я… И снова жмурится, аж… рыдая. Тихонько, конечно, беззвучно почти, но так как будто даже более душерадирающе получалось. Да… Глеб так всегда жил с того момента, как умерла его мать. Стал… функционалом. А потом не стало и родителей Лали, а его отец забрал ее к ним. И его защищающий инстинкт лишь обострился — а сделать собственному бате все равно нихуя не мог, только злился в пустоту. А потом у Лальки свои защитник появился, а у Глеба — Серафим, ставший его новой и самой важной фигурой в жизни. И с его защитой… Глеб, получается, тоже не справлялся. Стоял, блять, замерший, как истукан, и смотрел… будучи не в силах больным мозгом просто даже обработать, что происходит, что ему любимому и их сыну угрожает опасность, что Германа оскорбляют… Дважды, блять!.. Глеб реально ненавидел себя за это. — Я же… я… самым лучшим для тебя хочу быть… чтобы мы… мы… блять. Да вот такой парочкой тоже были, чтобы… чтобы… а я — говно на палке, хуйло последнее… На какую-то долю секунды теряется даже Серафим. Ведь он-то тоже нажрался, блять. И хотя не в таких масштабах, но для птичьего организма, который наедался-то одной креветкой — более чем. И понадобилось время для перезагрузки, блять, чтобы просто осознать, что этот глупый кот несет. А потом просто… наверное, это не лучшая идея — сейчас его так тягать, но Серафим все равно к себе разворачивает, чтобы вот прямо самому обнять, ласково гладя по спине. И сам-то в моменте аж вздрагивает невольно, когда чувствует, как быстро футболка пропитывается слезами. Наверное, до перфоманса с вылазкой в лабораторию Серафим бы растерялся. Зачмонился, все такое. А может, напитался сегодня Лалькиной преисполненностью, хуй знает. Но сейчас… он очень, блять, старается. — А теперь меня послушай. Вот просто… как факт. Я тебе всегда говорил и буду говорить, что ты для меня — всегда больше, чем защитник, чем… функция. И даже если ты сам себе не будешь нужен, ты мне всегда будешь нужен, понял? Мне и Герману. Лальке. Малому. Давиду!.. И я на тебя никогда в целой жизни ни за что не злился. И за вече это — тем более. Я еще раз напоминаю, что ты чуть не умер, блять!.. И даже… Может, этого… не надо было говорить. Но оно все равно срывается с языка, и Серафим выдает: — Ты меня просил себя сжечь, понял? Когда бредил. А я, блять, в рот эти твои хотелки ебал. И сейчас вот эту хуйню про ненужность в рот ебал, понял? Типа… может, у нас все не всегда было так идеально, типа… чтобы вот сказочно. А я тебе знаешь, что скажу? А я тебе скажу, что ты уже, блять, самый лучший, потому что тебе не похуй, понял? Мог бы хуй забить. И типа… бля, да я тоже в говно… я ж тебя сейчас укушу, дурака кусок!.. — Кусай! — очень быстро и легко соглашается Глеб. — Можешь и заклевать, и покушать, и вообще задрать, как хищник овцу паршивую… И вдруг… вот в шею уткнувшись, зацеловывать начинает. Отчаянно совсем, лихорадочно прям, и повторяет снова и снова, как заведенный: — Прости меня… прости… прости, что ничего… не сказочно нихуя… прости, что я… не смог… прости-прости-прости… И так и ревет и целует, ревет и целует, ревет и целует, пока не перекатывается так, чтобы теперь сверху оказаться. Упирается руками по обе стороны от головы Серафима, и смотрит своими блестящими от слез глазами… буквально любуясь. Опускается для того, чтобы так же отчаянно начать зацеловывать уже лицо, и… — Я тебя так люблю, Сим… я… мне пиздец… мне так жаль, что я не могу это правильно показать, что я… блять… А вот предложением Серафим все-таки воспользовался. Ведь в момент, когда Глеб снова нагибается к нему с поцелуями, его ожидает… неожиданный укус в щеку, блять. И Кайнов специально челюсти сильнее сжимает, так, что в нижней аж что-то хрустнуло, чтобы потом в итоге… языком же по этому месту пройтись. — Не, вот это точно не мой Глеб, — деланно серьезно заявляет Серафим. — Мой бы сейчас бы на всех зарычал, что все сделает еще идеальнее, чтобы все, и я в том числе, охуели и не выхуели. А ты мимик какой-то, я тебе точно говорю… И быстрее, пока пьяная головушка воспринимает все всерьез, Серафим его за шею обнимает и, по сути, и заставляет на себя завалиться. И вот так, за неимением в человеческой форме клюва кусая уже за ухо, шепчет: — Считай, что это твой шанс… заново меня завоевать. Я тебе вызов вот бросаю, понял? — И в итоге в висок целует, смеясь. — Я тебя очень люблю, слышишь? И будь ты вот там самым наипоследнейшим хуйлом… ты — мое хуйло, понял? Но вызов я тебе все равно бросаю… Слышала бы их Лали, так и сказала бы, наверное — чтобы не втыкал. — Договорились… — хрипло смеется Глеб. Щека даже не болит — возможно, все заглушил алкоголь, потому что… ну, так Глеб не нажирался… с выпускного, наверное?.. Ещё ж, блять, в мохито, с которых начинал, кошачью мяту добавлял… — Вызов, блять… — ворчит он, все равно устраиваясь на груди Серафима прям в одежде. — Я, блять… я принимаю, блять!.. Он принимает. И даже это запомнит.