Погружение | Sink

С электрикой возимся еле-еле. Все так же запутанно, как и думал Ункар, и уже на третий день приходится звать Митаку на помощь — после того, как я чуть не грохнулась в обморок пару раз. Платту потребовалось больше одной моей полуобморочной выходки, чтобы сообразить, что я не справляюсь. Мы носим толстенные перчатки, чтобы защититься от укусов пауков: я видела тут парочку черных вдов, а один жирнющий паук-волк так напугал Митаку, что тот аж выскочил на улицу подышать. Хотя на деле они не такие уж и страшные. Держишься от них подальше, и они тебя не трогают. Жара просто невыносимая. Я обливаюсь потом под комбинезоном и перчатками, а респиратор будто выжимает из меня весь кислород — голова плывет. Пальцы дрожат, пока я распутываю старые, хреново работающие провода, которые жалят током даже сквозь перчатки. Работа отвратительная, а деньги почти все забирает Ункар. Делать все это нам еще минимум несколько недель, а платить он всегда тянет до последнего. На четвертый день я вылезаю из-под щита, уже стягивая с себя мокрые перчатки и бросая их на пол. Тед сидит за столом и играет в карты с одним из заключенных; тот косится на меня и слегка улыбается. Ункара нигде не видно. — В туалет можно? — сиплю я. Тед кивает в сторону коридора: — Иди, все сейчас на улице. Мне не по кайфу бродить одной по тюрьме, но Тед явно слишком занят. Закатываю глаза, стряхиваю с себя паутину и иду одна, шаги гулко раздаются по пустой столовой. Хотя бы у туалета охранник стоит — не совсем уж одна... А, не стоит. Его там нет. Я быстро оборачиваюсь, хмурюсь, но не хочу срываться искать его. Как только выхожу — снова чувствую это... Как будто кто-то шепчет, как будто кто-то мягко тянет меня за сердце. На секунду думаю, что у меня начинается инфаркт после всей этой изматывающей работы, но тут: — Извините. Я оборачиваюсь и отшатываюсь с полукриком, на который все равно никто не прибежит. В трех футах от меня стоит заключенный, закованный в кандалы на запястьях и щиколотках, тот самый, которого я видела несколько дней назад, и мне становится чертовски страшно — охраны нет. К тому же у него из головы хлещет кровь. А от крови меня воротит. Он улыбается, морщась: — Простите. У меня постиктальное состояние, немного не соображаю… Вы охранница? Я качаю головой, ноги будто вросли в пол. Он очень высокий, с мощными руками и широкими плечами. Черные волосы убраны назад, и я отчетливо вижу рваный шрам поперек горла. Ни хрена себе. Мужчина вздыхает, кивает. Начинает медленно проходить мимо меня к столовой, а я просто смотрю. Мне его остановить или что? Я вообще имею право его останавливать? — Роллинс там? — спрашивает он. — Т-Тед? — Да, дорогая. Он там? Я быстро киваю. Внутри все холодеет. Может, закричать? Он меня сейчас убьет? Или уже убил охранника у туалета? Но в следующую секунду он резко замирает, стоя ко мне спиной. Голова клонится на плечо — и он падает. Он валится на пол, а я даже не успеваю подумать, как его поймать. В панике зову на помощь, хотя от вида крови у меня скручивает желудок. Заключенный стонет, переворачиваясь на спину, лицо бледное, искаженное болью — и тут до меня доходит, что это может быть ловушка. Я не подхожу, держусь на расстоянии, хотя очень хочется помочь. — А вот это больно, — стонет он. Из-за угла появляется Тед, выругивается, хватает рацию и зовет другого охранника, а потом налетает на заключенного… и пинает его со всей силы под ребра. Я подпрыгиваю, в шоке от такой жестокости по отношению к человеку, который и так корчится на полу от боли. — Кайло, ты, сука, — цедит Тед. — Какого хрена ты тут делаешь?! Кайло морщится, резко выдыхая: — Спасибо, мистер Роллинс. Пара пинков в ребра — как раз то, что мне нужно после приступа, — сглатывает он. — Я не нашел мистера Парони снаружи... — Заткнись, — Тед пинает его еще раз, и тот издает сдавленный стон. — Ты должен быть на улице со всеми, а не пугать даму, что пришла чинить проводку! — Он меня не пугал, — быстро вмешиваюсь я, качая головой. Не знаю, зачем, но чувствую, что надо что-то сказать. — Он сильно ранен. Может, не стоит пинать его по ребрам? Тед смотрит на меня так, будто я заявила, что Земля плоская. Я пожимаю плечами, пытаясь улыбнуться — не срабатывает. Его рация снова шипит, и он отворачивается, вступая в перепалку с кем-то по связи. Как-то нехорошо вот так оставлять Кайло валяться. Может, я смогу помочь ему сесть. Вроде как людям с травмами головы надо оставаться в сознании — так по телеку говорили. Я подбираю перчатки, бросаю взгляд на Теда. У Кайло глаза закрыты, но один он приоткрывает, когда я протягиваю руку. Это глупо. Он может схватить меня, убить... Но я не могу вот так оставить его лежать на полу. Почему — не понимаю. — Просто чтобы ты сел, — объясняю с дрожью в голосе, прочищая горло. — У тебя же травма головы. Держись в сознании. Он слабо улыбается. У меня рука трясется, и я знаю — мне чертовски страшно, но что-то не дает мне просто сбежать. — Ты знаешь, кто я? — спрашивает Кайло, приподнимая брови. Я качаю головой, а он делает то же. Как будто зеркало в комнате смеха. — А. Ну тогда понятно. Он пытается пошевелить пальцами, но получается плохо. Я наклоняюсь, он берет мою руку в свои — теплые, огромные — и тут случается это. Мою руку пронзает разряд тока, пробиваясь даже через толстую рабочую перчатку. Я ошеломленно промаргиваюсь, потому что знаю, что это, и не могу оторвать глаз от наших рук — такого не должно происходить без прямого контакта кожи. Но я чувствую это. Чувствую, как он поселился у меня в груди, и жуткое, липкое ощущение: я больше не одна. В ушах звенит. Я резко вырываю руку, глаза расширены, а он хмурится, глядя на беспорядочные, красные, словно деревья шрамы на своей большой руке. Это метка. Она проявилась через перчатку. Такого просто не может быть. — Ну все, ублюдок, в лазарет тебя. Тед идет, чтобы поднять Кайло. Тот сжимает кулаки и смотрит на меня молча, расчетливо. У меня раскалывается голова с той стороны, где у него течет кровь, и я думаю, что сейчас рухну. Почему я вдруг такая уставшая? Какого хрена?.. Я протискиваюсь мимо них и направляюсь в столовую — надо сесть, прийти в себя. Рука горит от запястья до самых кончиков пальцев. Я не хочу смотреть, насколько там все плохо. Может, он спрятал в руке что-то типа шокера. Может, я просто сочувствую его боли после припадка. Митака сидит за нашим столом, уткнувшись в телефон. Улыбается, когда я начинаю собирать свои вещи. — Ты в порядке? — Все хорошо, — я гулко сглатываю, глядя в сторону коридора. — Ну… не очень. Поплохело мне. Пойду домой. — О… ладно. Я тут сам все уберу. Я с благодарностью киваю ему, а Митака улыбается. Ункар взбесится — ну и пусть. Разберусь с ним завтра. Сейчас мне нужно свалить отсюда. Охранники смотрят на меня странно, когда я спешу к парковке. Ребра ноют, голова гудит, я роняю ключи, когда что-то будто выбивает из меня воздух. Его пинают. Ему как бы плевать — он словно в бреду, — но пинают его так, что я замираю, стиснув зубы. Дома лучше не становится. После напряженной поездки я вваливаюсь внутрь к Оливеру в полубреду. Голова болит, ребра ломит, в груди все тянет. Нас нельзя разделять. Мы можем умереть, если будем слишком долго порознь, и чем дальше, тем хуже. Это нормально. Но не так же. Я читала, как это должно ощущаться, когда ты сливаешься со своим соулмейтом, как это сбивает с толку, но ничего не могло подготовить меня к реальности. Он накрывает меня с головой, как цунами — поток чужих негативных эмоций, который я не могу остановить. Я чувствую его в своей голове, будто в мозг впиваются чьи-то ногти. Или когти. А я ничего о нем не знаю. Только голос, тепло рук, имя. Ни любимого цвета, ни еды, ни за что он, блядь, сел. Я даже гуглить боюсь. А вдруг что-то ужасное? Оливер поскуливает и опускает голову, пока я бреду в спальню. Спотыкаюсь об диван, заваливаюсь поперек подлокотника. Сил нет. Посплю чуть-чуть, а потом уже все обдумаю и решу, как действовать дальше. Я засыпаю, не снимая перчатку. Не могу заставить себя посмотреть на метку.

—•—

Просыпаюсь я, когда на улице уже темно. Оливер лежит рядом на полу и поднимает голову, услышав мой стон. Я протягиваю руку, чтобы почесать ему за ухом, и без задней мысли стягиваю перчатку. Лунный свет скользит по коже, и я вижу метку: перекрученные ветки, как у Кайло, тянущиеся по ладони и тыльной стороне руки, яркие, ядовито-красные. Я замираю, медленно поворачиваю кисть, чтобы рассмотреть получше. Ошибки быть не может. Если приставить к руке Кайло, то каждая линия совпадет. Я сажусь, заправляя волосы за уши. Это плохо. Очень плохо. Оливер плетется за мной на кухню. Я насыпаю ему корм, себе достаю банку супа. Но желудок сводит, и я ставлю банку обратно. Он зовет меня, по ощущениям совсем как Оливер, когда тихо тянет меня зубами за рукав, осторожно, но настойчиво. Он зовет, и сопротивляться становится физически больно. — Нет, — я качаю головой, мечась по кухне. — Этого не может быть. Это невозможно. Я не знаю, сколько Кайло может видеть. Надеюсь, он не шарит по моим воспоминаниям, как По иногда делает, когда Финн возвращается с очередной прогулки с Роуз. Стыдно до ужаса — и страшно, — что этот незнакомец способен видеть самые темные уголки моей души. Но… это нормально. Паниковать — это нормально. Лучшее, что можно сделать — это пойти к специалисту, к терапевту, который поможет разобраться в связи. Но моя родственная душа сидит, мать его, в тюрьме, и мы не можем просто так взять и записаться на прием. Кайло снова тянет — мягко, но настойчиво, и я начинаю рыдать. Мой страх, как капля в бездонное черное озеро — холодное, пустое — уходит туда и не возвращается. Поглощается, как музыка в глухой комнате. Как зловещий допплеров эффект отдаляющейся машины с мороженым. Каждая эмоция, что я проживаю, пока хожу кругами, дрожу и схожу с ума, всасывается через связь и запускает порочный круг, который ужасает меня все больше с каждой секундой. — Прекрати! — шиплю я сквозь зубы, вцепившись в волосы. — Прекрати это! Кайло немного отступает. Связь еще свежая, живая, она должна устояться. Мы должны быть рядом, чтобы все прошло мягче, чтобы научиться уважать границы, не лезть друг другу в память и другие личные зоны. Так должно быть. Это как пожениться. На мгновение он исчезает, отползает вглубь себя. Я тяжело дышу, соскальзываю по косяку на пол, ошарашенная. Но он оставляет за собой рваные следы. И ощущение, что может вернуться в любую секунду, без предупреждения, с боем. Я даже представить не могу, как когда-нибудь смогу сопротивляться ему. Оливер подходит, лижет мне руку. Я рассеянно глажу его по голове, облегченно замечая: я больше не чувствую его боли. Ни пустоты, ни мороза, ни этой губки, что всасывает все мои эмоции. Его присутствие всегда должно так ощущаться? Финн всегда говорит, что По теплый и уютный. Я выдохлась. У меня едва хватает сил умыться перед тем, как завалиться в кровать. И то, кажется, я засыпаю не по своей воле. Он устал тоже.