Погружение | Sink

Далекий, приглушенный смех из ситкома будит меня спустя какое-то время после того, как я вырубилась. Не знаю, сколько я была без сознания, но, моргая мутными глазами, постепенно различаю расплывшийся экран телевизора с комедийным шоу. Я отключилась достаточно надолго, чтобы проснуться уже не в грузовике Хакса. Я сглатываю, горло сухое до костей, стянутое. Я лежу в кровати; кажется, это дешевый номер мотеля с розовыми стенами и комком ваты вместо матраса, от которого у меня ломит спину. Пытаюсь поднять голову, чтобы отыскать Оливера, но слишком слаба, чтобы хоть как-то пошевелиться, слишком уж я выжата, все болит. Боль тянется вниз по предплечьям к кончикам пальцев и вверх к плечам. Сначала тупая, но усиливается по мере того, как я прихожу в себя — острая, тошнотворная, до удушья сильная. Я могу думать только о том, как же адски больно — все мысли об Оливере растворяются в каждом новом толчке агонии. Я кривлюсь, сжимаю челюсть. Господи, больно. Пусть это прекратится. Пусть прекратится. Петли двери скрипят в паре шагов от меня, и я поворачиваю голову к звуку, глаза наполняются слезами. Замечаю темную громоздкую фигуру. — Как самочувствие этим вечером, мисс Ниима? Дыхание сбивается, прерывистое и поверхностное, пока темная фигура обходит кровать. Сквозь слезы я вижу расплывчато, но знаю, кто это. А кто еще, если не он? Кайло подходит к прикроватной тумбочке и открывает ящик. Тот скрипит. — Так плохо, да? — он роется в ящике. — Посмотрим, можно ли что-то с этим сделать. Я хочу знать, где моя собака. Ее здесь нет, иначе он бы лаял и прыгал на кровать, чтобы лизнуть меня. Я пытаюсь снова приподняться, но боль в руках такая дикая, что я не могу на них опереться, и снова валюсь на подушки, лицо перекошено от муки. Господи, что он творит со мной... Ящик закрывается. Кайло берет меня за предплечье и осторожно разгибает локоть. — Вот так, малышка, — воркует он. Что-то впивается в мою руку, и холод растекается под кожей. — Это должно помочь. — Что… где… Он цокает языком, недовольно отзываясь на мои хриплые, невнятные жалобы. Я успеваю заметить иглу, прежде чем он заворачивает ее в пару салфеток и кладет в маленькую красную сумку. Кайло возвращает сумку в ящик. — Твоя боль слишком сильно отвлекает меня. У тебя низкий порог терпимости, и в результате она… — он делает неопределенный жест рукой, задвигая ящик, — отдается эхом. Крайне раздражает. Я не понимаю, что он имеет в виду. Он укладывает мою руку обратно и идет к телевизору, стягивая рубашку одним плавным движением. Я смотрю на его широкую спину, пока глаза не закрываются сами собой. Я устала. Все тело тяжелое, боль уходит куда-то на задний план. Я устала. Звук телевизора обрывается. Следует тревожная тишина, и я пытаюсь открыть глаза, чтобы понять, что он делает. Чугунная тяжесть расползается по телу все быстрее, и я уже не могу даже пальцем пошевелить. Но мне холодно. Очень холодно. От дрожи особо не согреешься. Кровать скрипит. Я замираю, дыхание сбивается, когда Кайло ложится рядом. Он теплый и пахнет чем-то, что я не могу уловить — антисептиком, или хлоркой, или спиртом. Казалось бы, легко, но мозг путается в узлы, пока я пытаюсь определить запахи, и глаза бессильно скользят по потолку. Я так устала. Он ложится на бок. Я на спине, уязвимая, дрожу, и, скосив глаза, вижу, что он смотрит прямо на меня. — Оливер у мисс Тико, — Кайло придвигается ближе. Я чувствую его дыхание у виска. — Он не выдержал бы дороги. У меня дрожит нижняя губа. Я не хочу плакать, но грудь сдавливает, будто на нее опустился слон, и я плачу, захлебываясь первым рыданием. Хочу к своей собаке. — Я хочу свою собаку, — сиплю я, голос ломается. Я слегка качаю головой и плачу сильнее. — Пожалуйста... — Я знаю, что хочешь. И ты снова будешь с ним, когда мы устроимся, — его губы скользят по моему плечу. — Сейчас ему гораздо безопаснее с мисс Тико, голубка. Он уже врал мне раньше. Что, если и сейчас врет? Что, если он убил мою собаку — и именно поэтому от него пахнет хлоркой? Я быстро перехожу в истерику, рыдая до судорог даже сквозь туман наркотика. Кайло вздыхает и целует мое плечо, затем отворачивается. Возвращается с телефоном, экран уже разблокирован. Сквозь поток слез я различаю фотографию: Роуз сидит рядом с Оливером. Пес лежит с высунутым языком, а Хакс стоит за ним, руки в карманах. Это точно недавнее фото, если на нем присутствует Армитаж. Это хоть какое-то облегчение, но я все равно хочу своего пса. Он мне нужен. Как я вообще должна заснуть без него? — О, я знаю. Знаю, — цокает языком Кайло и кладет телефон на тумбочку. — Я отобрал у своей малышки ее одеяльце для утешения, да? Он обхватывает мою щеку, разворачивает лицо к себе, и я всхлипываю, глядя в его пугающие темные глаза. Наша связь шевелится, разгорается слабым жаром, но не пробивается в его глубины. Кайло целует меня. Нежно и мягко, и жар поднимается, пробивается чуть-чуть сквозь его поверхность. Я отстраняюсь, встревоженная, а он смотрит, выискивает что-то в моем лице. Я ненавижу это. Я не понимаю, что он делает. Даже хуже, когда он вот такой: не мягкий, но хищный, выжидающий на периферии, готовый вцепиться и рвать мои открытые раны. Его большой палец гладит мою щеку. Он снова тянется поцеловать меня, а я отдергиваюсь, скуля, но он лишь улыбается, шепчет и целует меня все равно. Сердце грохочет в ушах, язык его проскальзывает в мой рот. На вкус — зубная паста и что-то еще, что не получается уловить в бешеном хаосе мыслей. Я уже наполовину в бреду. Поцелуй становится ленивым, пальцы скользят с моей щеки к горлу. Жар поднимается по коже, и я содрогаюсь. Я жду, что он схватит меня за шею, но Кайло лишь останавливается, легко касаясь кожи. — Мне не нравится, как ты в нем нуждаешься, — бормочет Кайло у моих губ. Он задерживается, водя пальцем по ключице. — Нянчишь его. Балуешь его. — Пальцы скользят вниз по моей футболке. — Чувствую себя тем же мальчиком, который пытается добиться внимания матери. Я в таком отрубе, что едва ощущаю, как он шарит в моем сознании, но чувствую его пальцы на животе. Я дергаюсь и сжимаю простыню под ладонью, беспомощная, пока Кайло осыпает поцелуями мою шею. Это странно влияет на меня — в груди трепет, голова кружится, в животе расползается теплая тяжесть. Это расслабляет, думаю я, хотя это не так. Кровать скрипит, он придвигается ближе, его колено ложится между моих бедер. Я не могу пошевелить руками. Я едва могу всхлипнуть. Кайло улыбается у моей кожи, хмыкает. Он задирает мою футболку вверх по животу одной рукой, а другой обнимает мою голову. Сквозь вязкую сонливость пробивается тревога, сердце колотится нервным, быстрым ритмом. — Ну же, не надо стесняться, дорогая, — он задирает футболку выше, обнажая грудь, и аккуратно подтыкает ткань под мой подбородок. Пальцы касаются сосков. — Я не собираюсь тебя трахать сегодня. Мы просто насладимся твоим «А****ном» вместе. Я стону. Глаза закатываются, когда Кайло обхватывает меня за ребра и подтягивает ближе, и это какое-то нежеланное облегчение. Он теплый, а я дрожу от холода сквозь действие препарата, но как только его рот захватывает мой сосок, мне внезапно уже не холодно. Жарко-влажно. Совсем как тогда, несколько дней назад, — или недель, сама не помню. Он сосет мягко, ритмично, даже язык скользит по соску размеренно, будто это у него инстинкт. За этим приходит тепло. Оно щекочет по позвоночнику к самым пальцам ног, и я вздыхаю дрожащим дыханием, глаза закатываются. Я цепляюсь за это тепло, настолько несчастная и напуганная, что не могу сопротивляться. Полубессознательная, я слушаю, как Кайло посасывает мою грудь, и падаю прямо в его ледяные глубины. Мои глаза распахиваются. — Бен, дорогой, можешь принести маме вина? Что-то больно откликается в его груди: надежда. Надежда, которую он уже испытывал и которая снова будет разбита. Но он бежит за вином сквозь огромное поместье, в котором остались лишь блеклые очертания; он вычеркнул большую часть, сохранил только запах вина и холод, когда маленькие руки несут его осторожно обратно наверх... Рот Кайло останавливается. Пальцы сжимаются на моих ребрах. Немного вина проливается на пол в спальне. Красное. Всего пара капель, но достаточно, чтобы раздался возглас. — Посмотри, что ты наделал! Там женщина — трудно разобрать — нет, не женщина, мужчина... Он хватает Бена за горло и растет, растет, растет в огромную черную тень с сияющими синими глазами, которые тоже растут, растут, пока не становятся как две кошмарные луны. Невозможно дышать. — Я делаю это только потому, что люблю тебя, Бенни. По спокойствию Кайло пробегают рябь. Он снова сосет мой сосок, поверхностнее, словно отвлекся. А я все падаю в его воспоминания. — Я очень занята, Бен. Почему бы тебе не пойти поиграть с друзьями? Гнев скручивается ножом в моем животе, и он все крутит, крутит, выливая литры крови, запах которой он почует за милю. Я сижу один на крыльце и вижу его через улицу, он машет мне, и на секунду сердце замирает — меня заметили — кто-то обратил на меня внимание... — Просто поговори с дядей Люком, Бен. — Хорошие, послушные мальчики не трогают свои половые органы, Бен. Что бы твоя мать сказала? Я, блядь, их ненавижу. Никогда еще я не чувствовал такой ненависти; никогда такой ярости, что отравляет сердце и не оставляет места ничему другому. Там нет места. Несмотря на мои бездонные глубины и бескрайние океаны; несмотря на то, что я полон ничем — я не способен вместить больше. Кайло хватает меня за горло. Он тяжело дышит у моей шеи, его рука дрожит, и он начинает сжимать, когда я не реагирую. Я в свободном падении камнем сквозь смутные воспоминания, которые все раздирают его корки и шрамы. Он бурлит, пока я скольжу все глубже в его ледяные бездны и закрываю глаза. Я хочу, чтобы она поймала меня. Хочу, чтобы заметила. Хочу, чтобы спросила, где я этому научился, и посмотрела через улицу, чтобы мне не пришлось говорить, потому что это плохо, и я плохой, и я, блядь, грязный и не достоин любви. — Трогать себя неприлично, Бен. Бог хочет, чтобы мы уважали свое тело. Слушай Бога. — А как я его услышу? — Ты поймешь, когда услышишь. Думаю, уже слишком поздно — думаю, он меня оставил, — но ненависть и ярость растекаются в мозгу и подсовывают идеи. И я слышу голос Бога в них. Его рука сжимает так сильно, что я уже почти без сознания. Я судорожно глотаю воздух, выныривая из воспоминаний Кайло в панике. Он тоже сейчас вырубится. Но ему плевать. Я снова падаю в темноту. Мне кажется, это печально — что он ненавидит себя больше, чем кого бы то ни было.