Папский Договор

Агнес, словно призрачная тень, скользила по выстуженным коридорам храма, придавленная к земле плитой отчаяния. Каменные громады, днем гудящие жизнью молитв, теперь источали лишь могильный холод и звенящую тишину, сговорившись подчеркнуть ее тотальное одиночество. Впереди, словно неприступная скала, громоздилась фигура Балдуина. Даже робкий летний ветерок, крадущийся сквозь бойницы узких окон, казался бессильным растопить ледяную кору, сковавшую их обоих. Она нутром чувствовала – этот разговор станет приговором. – Почему вы остались здесь? – голос Балдуина, обычно мягкий, обволакивающий, сейчас рассекал воздух, как лезвие отравленного кинжала. – Почему пренебрегли плановым осмотром? Или мое здоровье для вас – пустой звук? Агнес опустила голову, силясь удержать рвущуюся наружу бурю чувств. «Неужели он действительно считает меня настолько бесчувственной?» – пронзила ее мысль, словно осколок стекла. – Я же сказала вам, государь, – прошептала она, голос предательски дрогнул, – я решила помолиться. Время пролетело незаметно, а молитвы… они были необходимы моей душе. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд, обжигающий, словно раскаленное железо. Что он сейчас думает? Ненавидит? Презирает? Или, что самое страшное, равнодушен к ее чувствам, к ее надеждам на хоть какое-то подобие близости? – И вы думаете, я поверю этой нелепой сказке? – в голосе Балдуина зазвучала ядовитая насмешка, словно он с наслаждением смаковал каждую букву, словно палач, предвкушающий казнь. Агнес подняла глаза, полные отчаяния и безмолвной мольбы. Неужели он слеп? Неужели не видит, как ей больно? – Но я говорю чистейшую правду! – воскликнула она, вкладывая в каждое слово всю свою боль, всю горечь, скопившуюся в сердце. – Я всего лишь хотела послужить в святом храме, облегчить страдания обездоленных. И заодно… попытаться проникнуть в тайну вашей болезни, найти способ хоть немного унять ваши мучения! В воздухе повисла звенящая, удушающая тишина, нарушаемая лишь слабым эхом ее отчаянных слов. Балдуин молчал, словно взвешивал на невидимых весах ее признание. Наконец, он произнес, и в его голосе по-прежнему не было ни капли тепла, лишь холодный, расчетливый тон деспота. – Если вы говорите правду, то я требую, чтобы впредь вы не покидали дворец без моего прямого разрешения. Ни шагу. Слова Балдуина обожгли Агнес, словно плеснули в лицо кипящей смолой. Она вскинула голову, отказываясь верить своим ушам. Что он себе возомнил? – Но в вашем договоре с Папой Римским было четко оговорено условие, что я могу заниматься в свободное время тем, чем занималась на родине! – в ее голосе зазвучал бунт, долго сдерживаемый гнев начал прорываться наружу, как лава из жерла вулкана. – А это служение в церкви, помощь страждущим! Это часть меня! Моя душа! – Сейчас вы, леди, находитесь под моей опекой, – отрезал Балдуин, словно бросая ей кость, объеденную добела. – И те соглашения, что были заключены прежде, утратили свою силу. Вы – королева этого государства, и я требую, чтобы вы сосредоточились исключительно на выполнении своих обязанностей. – Но сейчас же нет острой необходимости в моем вмешательстве как королевы! – воскликнула Агнес, чувствуя, как в ней закипает отчаяние, как смертельный яд. – Я принесу гораздо больше пользы этой стране как целитель! Здесь столько страдающих, умоляющих о помощи! Я могу облегчить их боль, подарить им надежду! Она ощущала, как внутри нарастает волна ледяного отчаяния, грозящая захлестнуть ее с головой. Разве он слеп? Неужели он не понимает, что она хочет принести пользу, что ее сердце разрывается от боли за этих людей, гибнущих от болезней и нищеты? – И если я – королева, то требую, чтобы вы предоставили мне хоть какие-то права! – в ее голосе звучала мольба, смешанная с гордостью, с отчаянием загнанного зверя. – Я не рабыня, не кукла, не игрушка в ваших руках! Балдуин остановился и медленно повернулся к ней лицом. В его глазах не было ни тени сочувствия, ни искры понимания, лишь холодный, отстраненный взгляд, словно он смотрел на незнакомку, на бездушную вещь. – Сейчас вы, по большей части, ей и являетесь, – холодно произнес он, словно констатируя неоспоримый факт, вынося смертный приговор. – И пока вы не докажете свою преданность государству и не заслужите моего уважения, ни о каких правах не может быть и речи. Забудьте. Он отвернулся и продолжил свой путь, оставляя Агнес позади, словно выброшенную на помойку куклу, сломанную и ненужную. Она шла следом, не в силах сдержать слезы, душившие ее, словно удавка. Воздух вокруг словно сгустился, превратился в вязкую смолу, давил на плечи, отнимая последние силы. Конфликт между ними был словно невидимая, но непробиваемая стена, воздвигнутая между двумя мирами, делающая их чужими друг другу. В покоях Балдуина Агнес машинально выполнила свою работу. Ее руки дрожали, когда она меняла повязки, стараясь не встречаться с ним взглядом, боясь увидеть в его глазах презрение или еще более страшное – пустоту. Каждое его движение, каждый вздох отзывался в ее сердце острой, ноющей болью и глухой обидой. Закончив перевязку, она молча поклонилась и направилась к выходу, мечтая лишь об одном – сбежать. – Постойте, – ледяной голос Балдуина заставил ее замереть на пороге. Она вздрогнула, словно от удара кнута. – Я разрешаю вам посещать храм. Но запомните раз и навсегда: больше никаких опозданий на лечение. Ваше присутствие здесь необходимо. Мне. В этих словах не было ни грамма тепла, ни малейшего намека на извинения, лишь сухое, бесстрастное разрешение, выданное словно подачка нищей. Агнес молча поклонилась, не в силах выдавить из себя ни единого слова, и поспешно выскользнула из покоев Балдуина, словно бежала из темницы. Переступив порог своих покоев, она рухнула на стул, обессиленная и сломленная, как подкошенное дерево. В груди словно зияла огромная, кровоточащая дыра, наполненная горечью, несправедливостью и безысходностью. Она чувствовала себя пленницей, заточенной в золотой клетке, лишенной свободы воли, права голоса, права на жизнь. Слезы, словно неконтролируемый поток, ручьем текли по ее щекам, смывая последние крупицы надежды на счастье и понимание. Она королева, но в то же время рабыня. Жена, но в то же время чужая. Целитель, но в то же время беспомощная. Что ждет ее в этом чужом и враждебном государстве? Сможет ли она когда-нибудь завоевать уважение Балдуина и его народа? Или навсегда останется лишь пешкой в чужой, жестокой игре? Или все же есть крошечный шанс растопить лед в его сердце, достучаться до его души? Она подняла заплаканное, измученное лицо и посмотрела в окно. Даже сквозь пелену слез она видела, как солнце, словно насмехаясь, пробивается сквозь серые тучи, обещая день, полный надежд, в то время как в ее душе бушевала неутихающая буря. Может быть, все-таки и для нее, хоть на мгновение, забрезжит слабый луч надежды? Агнес провела дрожащими пальцами по холодной, резной спинке стула, словно ища опору в бездушном предмете. За окном солнце, словно издеваясь, продолжало упорно пробиваться сквозь плотные облака, обещая день, полный света и надежд, в то время как в ее душе свирепствовал ураган отчаяния. Она должна что-то предпринять. Она не позволит себе сломаться, сдаться на милость безжалостной судьбе. Она будет бороться. Эта ночь была для обоих тяжела. Балдуин, ворочаясь в своей огромной, холодной постели, вновь и вновь прокручивал в голове жесткие слова, брошенные Агнесс. Он ощущал себя полководцем, вынужденным отдать приказ об отступлении, но не мог понять, где именно допустил ошибку. Каждое слово, каждое интонационное ударение теперь казались ему предательскими минами, взорвавшимися прямо в сердце девушки. Лунный свет, проникавший сквозь узкие окна замка, высвечивал его измученное лицо, подчеркивая тени сомнений, терзавших его душу. Правильно ли он поступил, прикрывшись щитом долга и государственной необходимости? Или же его гордость, его нежелание показаться уязвимым, толкнули его на путь, ведущий к пропасти? Агнесс же, в своей скромной комнате, расположенной на другом конце замка, не спала вовсе. Она металась от одной мысли к другой, словно птица, попавшая в клетку. Слова Балдуина, словно острые осколки, врезались в ее сердце, вызывая жгучую боль. Но сквозь эту боль пробивалось упрямое желание доказать свою преданность, завоевать доверие государства, показать, что она достойна стоять рядом с ним.