Cumposition

Стив любил рисовать, сколько себя помнил. Добрую половину детства он провёл под домашним арестом, запертым в своей комнате, лишённым возможности покинуть её — под каким-нибудь нелепым предлогом вроде небрежно заправленной кровати. Тогда он был ребёнком, и ему казалось неправильным задавать вопросы, оспаривать авторитет вечно взвинченной нервной матери и грубоватого, холодного, равнодушного к нему отца. У подобных выходок была своя цена, и Стив предпочитал отсиживаться молча. Рисуя, чтобы убить время. Изображая в потрёпанном блокноте всё на свете. Фантастические миры, которых он никогда не видел; причудливых животных, которых не существовало в природе; друзей, которых у него, одинокого и замкнутого мальчишки, худенького и зажатого, не умеющего давать отпор, не было — ни в школе, ни за её пределами. И эти рисунки были его единственным способом взаимодействия с миром. А потом Стив вытянулся, набрал массу, раздался в плечах, перерос своё полуголодное детство. Повезло, наверное, пронесло: мог бы так и остаться тощим задохликом, вечным неудачником, которого никто не воспринимает всерьёз, но усиленные тренировки и хорошая еда сделали своё дело. Рисование, которое он так и не забросил, тоже осталось при нём, и, хотя на академию у Стива денег не было — так, вольничал, заскакивая на занятия в обмен на мелкую помощь преподавателям, — возросший навык и лёгкая рука снискали ему какую-никакую известность в узких кругах местных творцов. Словом, к двадцати пяти годам Стив Роджерс мог похвастаться отличной физической формой, весьма неплохими портретными работами, едва-едва открытой им крошечной студией в Бруклине и — вишенкой на торте — абсолютным неумением применять всё это в деле. И, если о налаживании личной жизни оставалось лишь мечтать — желающих было много, на красивую картинку вёлся практически каждый, однако дальше неловкого первого свидания дело обычно не заходило, — то с убыточной студией, не пользующейся спросом, нужно было что-то решать как можно скорее. Ему требовался совет — и Стив обратился за ним к своему старому приятелю Тони Старку. Когда-то тот уже сотворил чудо, сделал из никому не известного молодого художника звезду небольшой, но многообещающей выставки. Как оказалось, он и теперь знал, что делать в сложившихся обстоятельствах. — У тебя должна быть изюминка, — авторитетно изрёк Старк, похлопав Стива по плечу. — Что-нибудь, что привлечёт к тебе поток клиентов. Ты парень запоминающийся, разок увидят тебя — и за уши будет не оттащить. Надо только подцепить их чем-нибудь, понимаешь? Стив неуверенно кивнул. Но, стоило Старку озвучить своё предложение касательно той самой изюминки, выяснилось, что ничего-то он и не понимал. Совсем, абсолютно и совершенно. — Эротический… портрет? — он даже осип, замявшись после первого слова. — Я не уверен, что это то, что мне нуж… — Это именно то, что тебе нужно, — перебил его Тони, сияющий, как начищенная монета. — Можешь мне поверить. К тому же, насколько мне известно, тебе нравится изображать людей. — Лица, — сквозь зубы ответил Стив, — и тела. А не… — Половые органы? — участливо подсказал Старк, в отличие от него, и не подумавший смущаться. — Ну-ну. Это ведь тоже части тела. Ничем не хуже прочих. И потом, мне есть кому тебя порекомендовать из… м-м… прогрессивной молодёжи. В том, в каком именно смысле было употреблено слово «прогрессивная», сомневаться не приходилось. Сначала Стив собирался отказаться. Господи, о какой эротике могла идти речь? — он и в спортзале-то, натыкаясь взглядом на чей-нибудь обнажённый торс, блестящий от пота, с чётко прорисованными под кожей мышцами (он мог бы перечислить их на скорость), приходил в удушливый стыдливый восторг, последствия которого приходилось неуклюже прятать. Какие уж тут обнажённые натурщики — один на один, без успокаивающего присутствия студентов академии? Куда ему?.. Но Тони обещал порекомендовать его потенциальным заказчикам. А связи у Старка имелись. Начинающему художнику в Бруклине по-другому было и не пробиться, а аренда студии стремительно уничтожала его накопления, и Стив скрепя сердце согласился. Как оказалось — и он не был уверен в том, что именно испытывает по этому поводу: облегчение или разочарование, — эротический портрет как жанр и форма искусства популярностью пользовался преимущественно у женщин. За первый месяц работы в новом формате Стив встретил и изобразил не меньше дюжины представительниц прекрасного пола. Во всей их… обнажённой естественности. И чуточку подуспокоился, пообвыкся, попритёрся к тому, что его натурщицы с порога стягивают с себя одежду. С женщинами было проще. Женщины не волновали его на каком-то первобытном уровне, не пробуждали в нём того, чего Стив стыдился и чего не хотел признавать. А ещё за женщинами не тянулся шлейф его неудач, его робких попыток в коммуникацию, его трусости, неизменно вынуждающей его отступать в последний момент. Его задавленных, смятых, пережёванных вдоль и поперёк желаний, от которых он силился избавиться и которые раз за разом возвращались к нему с пополнением. В мужчинах всё это было, и Стива пугало то, какие масштабы мог приобрести подобный чудовищный микс, вздумай какой-нибудь красавец из тех, спортзальных, заявиться к нему за новыми ощущениями. Но в какой-то момент удача должна была изменить ему, и Стив это понимал. Он только… Он только не ожидал того, что его первый натурщик окажется таким. Ярким. Дерзким. И острым на язык. Тот ввалился к нему в студию за полчаса до закрытия, и уже прибравшийся в студии Стив хотел было сообщить запоздавшему посетителю, чтобы тот приходил завтра. Но обернулся — и застыл, потеряв дар речи. — Ты, что ли, художник? — глаза у незнакомца оказались тёмными и шалыми, и, когда он окинул Стива пристальным взглядом, в них вспыхнули искры. Насмешливые губы тронула ухмылка. — Надо же. Не знал, что среди вашей братии попадаются такие экземпляры. Стив открыл рот — и подавился то ли воздухом, то ли комом. Так что вместо планируемого «прошу прощения, мы уже закрыты» вышло лишь сиплое: — Какие? Мужчина оглядел его всего вновь, уделив особенно пристальное внимание лицу, груди и бёдрам, и Стив внезапно почувствовал себя раздетым, как если бы у таинственного пришельца — с его грубовато-хищным смуглым лицом, которому чудовищно шли и лёгкая небритость, и короткий ёжик чёрных волос, и глаза эти, жадные, исключительно порочные — имелась некая суперспособность, загадочный дар, неочевидный, но отточенный до совершенства навык. Касаться не касаясь. — Здоровенные голубоглазые красавчики, например, — сказал незнакомец, дёрнув уголком рта. — Тебя бы самого зарисовать. Жаль, я ни черта в этом не смыслю. Зато язык хорошо подвешен, понимаешь, о чём я? К несчастью, Стив понял. — Вы что… — начал он и закашлялся. — О-о-о, да ты покраснел, — восхитился незваный гость — и вдруг протянул ему руку. Стив принял её на голых рефлексах, и уверенная сила чужого пожатия отозвалась смутной пульсацией в его животе. Было сложно не задуматься о том, на что ещё способны эти мозолистые, чуть шершавые пальцы, этот дерзкий изгиб губ, это крепкое, ладно сложенное тело, которое так и просилось на карандаш и ещё, быть может… Дьявол, только не это. — Брок Рамлоу, — представился незнакомец, так и не выпустив его ладонь из своей. — Стив Роджерс, — выдавил Стив непослушными губами. И попытался улыбнуться. — Я… могу вам чем-то помочь? — Ох, детка, готов поспорить, ты можешь, — пробормотал этот Брок с непонятной интонацией, заставившей Стива вспыхнуть. И задержался многозначительным взглядом на его животе, в котором что-то поджалось и потянуло вдруг — тревожно-сладко. — Хочу… Пауза была до того многозначительной, что Стив задержал дыхание. Весь обратился в воплощённый слух. — …портрет, — наконец закончил Брок Рамлоу. — Мне сказали, от тебя ещё никто не ушёл неудовлетворённым. Стив полыхнул ушами и отпрянул, отдёрнув руку. Незнакомец — Брок, красивое рваное имя, один глухой рык — ухмыльнулся, вскинул выразительные тёмные брови, очевидный и волнующий признак решительной натуры: — В чём дело? Я не в твоём вкусе, большой парень? В том-то и проблема, подумал Стив со странной исступленной тоской, похожей на желание притронуться, что в моём. Но он сроду не был мастак проговаривать подобные истины вслух — не сумел и сейчас, только ожесточённо потёр пылающую щёку и пробормотал: — Уже довольно поздно, думаю, будет лучше, если вы… — Заплачу вдвойне, если приступим прямо сейчас, — сориентировался Брок. Будто бы знал, знал наверняка, как ему нужны деньги в преддверии взноса за аренду. Стив сглотнул вязкую слюну, отчего-то сделавшуюся горьковатой, и обречённо прикрыл глаза: — Дайте мне пару минут. Я включу лампы. Брок Рамлоу усмехнулся — этой хищной усмешкой, на которой Стив на мгновение залип: — Не проблема, сладкий. Как раз разденусь. Стиву, разумеется, это уже говорили. Женщины. Мягкие, тонкие, нежные женщины — с их гладкой кожей, с их крутыми изгибами, с их природной хрупкостью, которую Стив мог оценить как художник, но не как мужчина. В Броке Рамлоу, небрежно стащившем с себя футболку, не было ничего из этого. Он весь был — резкие выступы, острые углы, узлы напряжённых мышц, перекатывающихся под загорелой кожей. Мускулы, мускулы, мускулы. Ни одна кисть не передала бы их так, как прикосновение губ. Стив бы набросал его углём, грубовато, поспешно, торопливо. Так, чтобы рваные штрихи повторили подробности этих широких плеч; большую грудную мышцу; рельефные полосы косых. — Эй, красавчик, — промурлыкал Брок, перехвативший его взгляд, — ты, кажется, собирался заняться делом, не? Хотя мне льстит твоя… м-м… заинтересованность. И взялся за ширинку. Стив отвернулся от него, пламенея ушами, и чуть не сшиб плечом пустующий мольберт, бросившись подрубать освещение. В заблаговременно загрунтованный проклеенный холст из тех, что дожидались своего часа в углу, Стив вцепился чуть ли не как в последнюю надежду человечества. Разложил на колченогой табуретке только-только убранные им тюбики, палитру, маслёнку. Вытащил видавшую виды кисть с длинным древком, заляпанным краской. Набросил на плечи тёмно-синий халат… …и, выглянув из-за высоченного, перекрывшего ему обзор мольберта, подавился слюной. Брок Рамлоу действительно успел избавиться от одежды и теперь возлежал на небольшом диванчике, задрапированном красной тканью, во всём своём голом и мускулистом бесстыдстве. Заложив руки за голову, так, что чётко прорисовавшиеся под кожей бицепсы казались ещё мощнее. Красиво проступила передняя зубчатая мышца, буквально умоляющая о том, чтобы быть изображённой на холсте. Левая нога была согнута в колене, оливковая кожа туго обтянула кость. Икру пересекал длинный розовый шрам. Мечта любого художника — это сухое, поджарое, фонтанирующее подробностями тело. Особенно та его часть, которая… Дьявол. Нет. Туда Стив смотреть не собирался — он был более чем уверен в том, что тонкий халат не сможет спрятать стояк. Он перевёл взгляд на чужое лицо — яркое, с острыми углами, с мелкой паутинкой первых морщинок, очень, очень фактурное — и вспыхнул, напоровшись на тяжёлый жаркий взгляд. — В чём дело, детка? — насмешливо осведомился натурщик. — Язык проглотил? Стив покачал головой, выдавил через спазм: — Я… мне нужно скорректировать композицию для наброска. — О, — глубокомысленно изрёк Брок Рамлоу, и что-то в изгибе его губ подсказало Стиву, что тот истолковал его слова в самом непристойном из всех существовавших смыслов. — Это всегда пожалуйста. Дерзай. Я весь твой. Стив малодушно задумался о том, чтобы завершить едва успевшую начаться карьеру. Это всё-таки было невыносимо — дотрагиваться до прохладной кожи, тугих упругих мышц, подсказывать и направлять, стараясь не соприкоснуться с Броком ни единым лишним дюймом. Не дышать даже — так, губы кусать, пока лёгкие не разноются. Пялиться, одёргивать себя, но всё равно пялиться вновь до помутнения рассудка. И… туда всё-таки тоже. На этот длинный, толстый, ровный член в окружении тёмных волос. Полуокрепший. Полувозбуждённый. Среди натурщиков это была не редкость. Стив сталкивался с подобным ещё в академии, на тех немногочисленных занятиях, на которые ему удалось пробраться в обмен на мелкий ремонт в аудиториях. Все объясняли это по-разному — кто адреналином, кто склонностью к эксгибиционизму, — но в случае Брока… — М-м, сладкий, — промурлыкал тот, когда Стив, сжимая зубы до боли в челюстях, взялся за его колено, зафиксировал ногу в положении, в котором она казалась ещё рельефнее и длиннее. — Ты всех своих натурщиков лапаешь? — По необходимости, — выдавил Стив, стремительно убирая руку. Брок поиграл бровями, поправил дёрнувшийся, едва не шлёпнувший по подтянутому животу член: — У меня тут присутствует кое-какая… необходимость. Стив отшатнулся так поспешно, что едва не споткнулся на ровном месте. Натурщицы у него бывали всякие. От застенчивых девочек, пришедших к нему в поисках раскрепощённости, до уверенных, наглых, томных девиц. Не раз и не два ему предлагали оплатить портрет натурой — что было… мило, но бессмысленно, поскольку древний, как мир, дедок, у которого Стив арендовал помещение, брал исключительно деньгами, — каждая вторая пыталась то ли произвести впечатление, то ли соблазнить: изгибалась на этом чёртовом диване, лукаво спрашивала, можно ли взглянуть на портрет и не нужно ли художнику исследовать оригинал тактильно для того, чтобы удачнее перенести его на холст во всех подробностях. Но ещё никогда с ним не заигрывал вот так мужчина. Обнажённый мужчина в каких-то дюймах от него. Звучало как Рай и как Чистилище одновременно, и Стив не смог определиться с тем, к чему всё-таки была ближе эта неловкая, в высшей степени затруднительная ситуация. Не получалось у него — с мужчинами. Хоть убей. Они смотрели на его широкие плечи, на его крепкие руки, на его мощную грудь. И, автоматически присваивая ему некий ярлык, принимались ждать от него первого шага. Инициативности, активности, вероятно, даже агрессии, на которые Стив — в нынешнем своём состоянии — способен не был. Но Брок Рамлоу, с его грязным языком и порочными глазами, похоже, мог… Успокойся. — Какой портрет вас устроит? — спросил Стив, как сумел ровно, вернувшись к мольберту. — Камерный или парадный? Брок ухмыльнулся: — Мне б обычный, красавчик. Ну, знаешь, в полный рост и с лицом. И чтоб у всех, кто его увидит, сразу слетели трусы. — С этим проблем не будет, — пробормотал Стив себе под нос, неуютно переступив с ноги на ногу: в животе взволнованно тлело неудовлетворённое желание. И произнёс уже громче: — Тогда я сделаю набросок. Это займёт не больше часа, хорошо? Потом сделаем перерыв и займёмся подмалёвком. Если он вас устроит, завтра можно будет перейти к пятну. — Жги, сладкий, — одобрил Рамлоу. Чудовищно, почти непростительно волнующий — в этой небрежной, уверенной, полной движения даже в статике позе. Воплощённое бесстыдство. Гордый хищник, знающий, как он хорош, и пользующийся этим знанием на каждую тысячную процента. Насмешливый и властный. А ещё… — Нарисуй меня, как своих француженок, Джек. …удивительно остроязыкий. — Маслом не рисуют, а пишут, — заметил Стив, прерывисто вздохнув, и потянулся к краскам. — Вот же срань, — неискренне покаялся Брок, которому, судя по интонациям, были глубоко безразличны используемые в художественной среде глаголы. — Я был плохим мальчиком, сэр. Можете наказать меня. Стив чуть не выронил тюбик. С этим нужно было что-то делать. — Мистер Рамлоу, пожалуйста… — сдавленно начал он — и вздрогнул, когда тот перебил его: — Брок. — Прошу прощения? — Брок, — повторил Рамлоу. Низко, бархатно, мурлычуще, так, что Стива продрало мурашками с головы до ног. — «Мистера» оставь для кого-нибудь, кто не светит перед тобой яйцами. Стив сглотнул и кивнул. Осторожно выдвинулся из-за мольберта. На этот раз он не повторил свою прежнюю ошибку и в глаза эти, бесстыже-влекущие, не заглянул. Только позу в памяти освежил, запомнил положение рук и ног. Может, стоило взять синюю ткань. Холод лучше оттенил бы эту смуглую кожу, поцелованную солнцем. Брок Рамлоу явно родился не в Бруклине, хотя Стив не заметил в его репликах ни намёка на южный акцент. А впрочем, почему это так его беспокоило? Это всего лишь натурщик. Первый — но только один из. Стиву просто… повезло. Или не повезло, тут уж как посмотреть, — находиться рядом с кем-то настолько волнующим было настоящей мукой. Чередой тоскливых мыслей и жажды, которым не нашлось бы выхода. Желанием прикоснуться. Потребностью, чтобы к нему прикоснулись в ответ. Стив сухо сглотнул и приступил к портрету. Обещанный набросок лёг на холст сам собой, практически без его участия: торопливые рваные мазки, тёплые цвета вперемешку с резкими линиями, череда акцентов, череда контрастов. Разбавленная краска, старательно выверенный ракурс. Как передать одной только чередой лессировок эти напряжённые мускулы, эту тень, упавшую на крепкое бедро так же, как могли бы и как не осмелились бы его пальцы, это отчётливое, вибрирующее, почти осязаемое ожидание, читающееся в каждом мускуле? Будто у хищника, готовящегося к броску; Стив никогда прежде не ощущал себя в этой студии жертвой. Чёрные глаза бесстыжего лукавого демона искали его взгляд каждый раз, стоило Стиву оторваться от мольберта, и это было в высшей степени волнующе и неуютно. Но в остальном — если не учитывать эту маленькую смущающую деталь — натурщиком Брок оказался идеальным. Он не ёрзал, не шевелился, не жаловался на то, что у него всё затекло, как обычно делали натурщицы. На ехидных губах застыла дерзкая полуусмешка, которую Стиву хотелось повторить кистью, создать её игрой светотени, едва заметным изгибом рта. Он был дьявольски хорош, этот Брок Рамлоу: золотистая кожа, рельефные мышцы и тёмные волоски. И, хуже того, он был прекрасно об этом осведомлён. Стив сам не понял, как закончил подмалёвок — по его личным ощущениям, прошло не больше нескольких минут, между которыми затерялась пара коротких перерывов. Но, когда Брок, повинуясь его осторожному кивку, сел на диване, то застонал и принялся разминать плечи: следовательно, времени минуло значительно больше. Сплошная провокация — его чёртовы дельтовидные мышцы. И тот хриплый звук, который он издал, когда… — Господи, детка, это не диван, это блядское орудие пыток, — сообщил ему Брок, растирая шею. Стив неловко кивнул, путаясь во вдохах: — Простите. Я учту. Рамлоу от неуклюжих извинений отмахнулся и неожиданно мягко выдохнул: — Дай хоть посмотреть, что ты там натворил. — Я не уверен… — панически дёрнулся было Стив, в красках вообразивший себе, что с ним станется, если Брок Рамлоу приблизится к нему вплотную. Но не успел — тот уже подошёл. Всё ещё обнажённый, слегка возбуждённый, наверняка весь горячий и твёрдый под руками и губами. И ни капельки этого не стесняющийся. Ничего, ни единой подробности. Если бы только у Стива было чуть больше смелости… Вот же идиот. — А неплохо, — сообщил Рамлоу, вставший рядом с ним. И вскинул брови, когда Стив поспешно отодвинулся. — Не ссы, Красная Шапочка. Большой и страшный волк тебя не съест. — Я могу испачкать вас краской, — лживо выдавил Стив, кусая губы, хотя это было последним, что его волновало. Рамлоу оскалился: — Готов поспорить, что не только ею. Стив побагровел до корней волос и торопливо отвернулся к табуретке, изобразив бурную деятельность по завинчиванию крышечек на тюбиках краски: ещё немного, и тонкий халат перестал бы скрывать… что бы то ни было. Брок Рамлоу — с его насмешливыми глазами дьявола и повадками огромного смертоносного кота — точно не упустил бы возможности проехаться парой острых комментариев по его… заинтересованности. Вовлечённости в чёртов процесс. Но Господь оказался милостив к своему рабу в этот роковой день, потому как Рамлоу внезапно сжалился над ним и произнёс: — Надо бежать, крошка. Заготовка отличная, меня устраивает. Ничего, если я приду завтра в то же время? На мгновение Стиву подумалось, что никакой безупречный натурщик, никакие идеально чёткие гипертрофированные мышцы на животе и никакая двойная оплата не стоили той душевной бури, которая набирала обороты у него в рёбрах. Что лучше отказаться, извиниться за потраченное время и сообщить, что с мистером Рамлоу он не сработается — не сошлись характерами, такое случается, жаль, конечно, но что поделать? Однако с разомкнувшихся губ сорвались совершенно другие слова. — Разумеется. Я буду ждать. …и Стив моментально пожалел о них — как только Брок Рамлоу смерил его пристальным взглядом и проурчал: — О, я не сомневаюсь, что будешь.