Cumposition

Происходящее казалось Стиву дурным сном или, может, насмешкой судьбы. Подначкой, издёвкой, очевидной провокацией, на которую он не мог ответить. Всё, что произошло в тот злополучный вечер, — и всё, что он вспоминал, обдумывал и воображал себе, уже оставшись в одиночестве, в блаженной тишине, которую больше не прерывал низкий хриплый голос. Но Брок Рамлоу всё равно остался в этой студии. Неудовлетворённой жаждой у Стива в животе. Покалывающими подушечками пальцев, ещё помнящих чужую кожу на ощупь. И — самое главное — торопливым наброском, небрежным, без чётких линий, одна сырая заготовка чего-то большего. Всё равно угадываемая. Полная подробностей, от которых не собиралась избавляться его память. Стив пялился на холст до рези в глазах, и ему стоило усилий заставить себя уйти. Он жил прямо над студией, снимал здесь крошечную неуютную квартирку с тонкими стенами и живописным видом на мусорные баки, открывающимся из окна. Так себе вариант, но в этой части Бруклина жильё стоило целое состояние, так что приходилось чем-то жертвовать. Квартирка позволяла ему спускаться в студию в любое время, и этот единственный плюс пока перевешивал все прочие минусы. Но в этот день Стиву не было покоя и дома. Даже после ледяного душа, чуточку охладившего его голову и тело. Что-то царапалось в нём, взволнованно поскуливая в рёбрах, ворочалось, как неуютный ком. Беспокоило, тянуло, подвывало, не давая уснуть. И он с ужасом и волнением осознал, что действительно ждёт. Следующий день был одним из самых длинных в его, Стива, жизни. Время, обычно скачущее галопом, тянулось не хуже резины; натурщицы, хлопающие ресницами и стреляющие в него лукавыми взглядами, крутые изгибы тел, вызывающие позы — всё прошло мимо него, не запомнилось, не отпечаталось на подкорке. Будто было совершенно неважно. Будто мозг изо всех сил старался освободить место для чего-то другого. Для кого-то другого. Брок Рамлоу обещал прийти. Сейчас Стиву уже казалось, что такого натурщика — фактурного, яркого, запоминающегося, полного силы и притяжения, которые ему хотелось передать в каждом мазке — он ждал бы и задаром, бесплатно, просто так. Но Рамлоу задерживался. Назначенное время встречи наступило — и прошло. Часы на левом запястье вели неумолимый учёт опозданию — 20:48, 20:56, 21:03. В 21:15 Стив, к этому времени обычно успевавший принять душ и торопливо поужинать, был вынужден констатировать, что Брок не придёт. Что Брок передумал. Такое уже случалось. Стив брал деньги за портрет в самом конце работы — ему было важно, чтобы заказчика устроил итоговый результат, — и порой собственная принципиальность выходила ему боком: клиенты приходили один раз, тратили его время, договаривались на второе посещение — и больше никогда не возвращались в эту студию. Со временем он научился относиться к этому философски; почему же задело, уязвило сейчас? Неужели он успел выдумать себе что-то неправильное и несбыточное? Что-то включающее его — и этого волнующе-хищного мужчину, судя по всему, старше и опытнее его на целую жизнь? Идиотина. Подсознание ещё никогда не было настолько к нему безжалостно. Стив тихонько вздохнул. Покосился на мольберт, на котором красовался дожидающийся своего часа холст. На этот раз он подготовил всё заранее, даже драпировку на диване поправил, битый час возился с ней, создавая новые и новые складки: так, чтобы они оттенили, подчеркнули всё до последней детали — и широкие плечи, и крепкие бёдра, и длинные ноги. Весь этот ходячий анатомический атлас, волей судьбы угодивший к нему в руки. Что ж, похоже, всё это было напрасно. Наверняка мистер Рамлоу просто-напросто забыл о договорённости — или отмахнулся от неё, найдя другую компанию на вечер. Более приятную, чем неловкий художник, неспособный связать два слова. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг возникли… обстоятельства непреодолимой силы, помешавшие ему прийти? Вдруг он хотел — и не смог? Хватит, строго сказал Стив самому себе, погладив деревянную раму мольберта и с сожалением отвернувшись от него, прекрати тешить себя иллюзиями, Роджерс. Он просто не заинтересо… Но внутреннюю баталию оборвал скрип двери, и звук шагов, и хриплый голос: — Чёрт побери. Ты и правда ждал. Стив торопливо обернулся. Брок Рамлоу смотрел на него без улыбки — этими своими дьявольскими глазами-безднами. Его грудь часто вздымалась, простая чёрная футболка под кожаной курткой наверняка была мокрой от пота. А нижняя губа у него оказалась разбита: налилась кровью, распухла, потемнела. Запёкшаяся корка выглядела… выразительно. Подробно, жутковато — и волнующе. — Что случилось? — отрывисто спросил Стив, хотя собирался озвучить нечто совершенно иное. — Ваше лицо… Брок Рамлоу оскалился — этим чувственным ртом, сейчас придающим ему особенно дерзкий вид. — Ты ждал, — повторил он вместо ответа и шагнул к Стиву; тот инстинктивно попятился, чуть не запутавшись в ногах. — Прости, детка. Бежал к тебе со всех ног, но этот хренов дебил в допросной подкинул мне лишней работёнки. И, как видишь, подпортил мордашку в качестве чистосердечного признания. Лихорадочно соображающий мозг Стива Роджерса, рискующий трагически и безвозвратно скончаться от близости выдающегося образчика мужчины, восторженно ухватился за ключевые слова: «допросной», «чистосердечного». Очевидно, исключительно чтобы выжить. — Вы… полицейский? — было не так уж и просто вернуть себе дар речи в считанных дюймах от чужого тела. От Брока Рамлоу фонило опасностью и жаром, и сохранению его, Стива, здравомыслия это не способствовало от слова совсем. К счастью, Брок остановился на расстоянии прикосновения от него. Не вмял его в стену, не накрыл собой, не вжался — большим тяжёлым телом, острыми углами, каждой напряжённой мышцей. Что-то в Стиве жалело обо всех этих «не». — Бинго, сладкий, — проурчал Рамлоу, теперь разглядывающий его с неловким и неудобным вниманием. — Понимаю, время уже поджимает, но, может, сделаешь исключение для слуги закона? Сам знаешь: раздеваюсь я быстро. Стив побагровел и отшатнулся, снова врезавшись плечом в многострадальный мольберт. Подумал о том, что следовало отказаться. О том, что время действительно поджимало — и никто не возместил бы ему потраченных в студии часов, которые можно было уделить сну. О том, что поднимался он всегда рано, и ночь, проведённая в бодрствовании, резко негативно сказалась бы на его состоянии наутро. А потом пробормотал: — Позвольте я… сначала обработаю вашу губу. Выразительные брови Брока Рамлоу чуточку приподнялись. — А ты и это умеешь, а? — на этот раз в чужой ухмылке было что-то от растерянности; Стив засчитал это за свою маленькую победу — первую и, похоже, единственную. — Не то чтобы мысль о тебе в роли медсестрички не была горячей, красавчик, но это совершенно необяза… — Сядьте, — перебил его Стив, указав Броку на колченогий табурет. И неловко улыбнулся, будто бы извиняясь за резкость: — На вас смотреть страшно. Но смотреть на Брока Рамлоу — хищного и притягательного зверя, которому разбитая губа лишь добавила очков привлекательности — было если и страшно, то в совершенно особом смысле. В том самом, какой включал в себя лихорадочное сердцебиение и стыдную тяжёлую пульсацию в животе. Рамлоу хмыкнул и уселся на табурет, скрипнувший под его весом. Стив вцепился зубами в изнанку щеки и ретировался к шкафчикам — где-то здесь у него была аптечка, набор первой помощи на случай непредвиденных обстоятельств. Руки тряслись так сильно, что он едва не смахнул склянки на пол. К счастью, Стив стоял к мистеру Рамлоу спиной, и этот крошечный инцидент прошёл мимо его внимательного, язвительного, острого на язык натурщика незамеченным. Брок оказался… пожалуй, смирным пациентом. Он не вертелся, не шипел и не ойкал, пытаясь уйти от соприкосновения со смоченной хлоргексидином ваткой. Даже не шевелился, пока Стив, изо всех сил стараясь не контактировать с ним ни единым лишним дюймом, возился над его губой. Только смотрел. Внимательно, пристально, жарко — душу можно вынуть таким взглядом, вывернуть наизнанку, перетряхнуть. Стиву потихоньку делалось душно, сладко и волнительно кружилась голова. У Брока Рамлоу был колючий подбородок — Стив знал это, потому что едва не ободрал ладонь о проклюнувшиеся волоски, неосторожно пошевелив рукой — и, в противовес ему, удивительно мягкий рот. Нежный даже. Поразительная подробность для кого-то вроде него. Стив ожидал, что эти губы окажутся сухими и шершавыми, жёсткими, неуступчивыми, под стать хозяину. Но под его пальцами, прижимающими к ране вату, была… Иисусе …воплощённая чувственность. Горячо, Господи. Как в Аду. — Детка, — хрипло произнёс Рамлоу, когда Стив в очередной раз прошёлся ваткой по его губе, теперь уже — следовало быть честным хотя бы с самим собой — больше лаская, чем обрабатывая. — Я же не железный. Если ты продолжишь так на меня пялиться, клянусь, я наломаю дров. И Стив, опомнившись, отпрянул. Вспыхнул, до корней волос краской залился. Пробормотал, путаясь во вдохах и выдохах: — Прошу прощения, я не хотел… — Нет? — Брок Рамлоу ухмыльнулся. Потрогал оставшуюся на губе ранку языком — Стива с ног до головы продрало удушливой волной постыдного желания. — Ну, как скажешь. Фейс-контроль пройден? Стив неуверенно кивнул. — Отлично, — Брок встал со скрипнувшего табурета, одним красивым движением стянул с себя кожанку и — сразу следом — футболку. — Тогда приступим, м? И давай-ка сегодня попробуем без перерывов, красавчик. Я и так здорово тебя задерживаю. Стив споткнулся взглядом об обнажённую грудь, рельефную и безволосую. Его кивок, вероятно, напоминал эпилептический припадок. Удивительное дело: ведь должно же было стать — легче. Он уже видел Брока Рамлоу без одежды, во всех подробностях, которые немилосердно сохранила его фотографическая память. Не было смысла приходить в трепет от мышц, которые Стив уже изучил глазами; от смуглого оттенка кожи, которой он уже мысленно подобрал комбинацию цветов для передачи в масле; и от этой твёрдой плоти, которая… О, дьявол. Брок Рамлоу был возбуждён. И, в отличие от него, пламенеющего ушами Стива Роджерса, которому не стало легче ни на один несчастный грамм, он ни капельки этого не стеснялся. Все ли полицейские прятали под униформой — которую, впрочем, мистер Рамлоу очевидно не носил — такое поджарое, гибкое, мощное тело? Все ли они задумывались о том, чтобы запечатлеть себя на холсте в обнажённом бесстыдстве?.. Брок Рамлоу разлёгся на диване, с мучительно подробной точностью воспроизведя свою вчерашнюю позу, и Стив окончательно утратил способность думать о мифических «всех». О ком-либо, кроме этого темноглазого демона. Небрежно — будто в этом не было решительно ничего такого — поправившего член. Господи Боже правый. Стив точно чокнулся бы к рассвету. А может, уже — тронулся, обезумел, лишился рассудка. По крайней мере, именно на это намекало его взбесившееся сердце, сорвавшееся в бешеный ритм; или его подрагивающие пальцы, цепляющиеся за древко кисти, как за спасательный круг; или его пересохшие губы, которые Стив то и дело облизывал, зачем-то представляя себе то, как ощущалась бы под языком ранка на чужой — нижней. Как Брок Рамлоу охнул бы, может, даже выругавшись, если бы Стив вдавил в неё большой палец. Как расширились бы его чудовищные гипнотические глаза, осмелься Стив опуститься перед ним на колени и… Приди же в себя. Но прийти в себя не получалось, хотя Рамлоу хранил благословенное молчание. Удивительная чуткость с его стороны. Стив точно испортил бы картину ещё на этапе пятна, если бы Брок продолжал его подначивать. Дразнить его. Зачем он это делал? Неужели интерес Стива в самом деле был настолько заметен, практически осязаем? К чему были эти издевательски-чувственные интонации?.. Тони как-то сказал ему, что Стив абсолютно безнадёжен в вопросах влечения. Что судьба знатно подшутила над ним, наделив таким лицом и телом кого-то настолько отстранённого и холодного, практически асексуального. Ни черта не смыслящего в том, каково это — плавиться и гореть. Конечно, он не знал о том, как много неуклюжих, неловких, несбывшихся порывов и желаний пряталось у Стива под рёбрами. И как бы он хотел уметь иначе, по-другому, так, как могли такие как Тони и такие как Брок. Открыто, дерзко и смело. Но Стив был другим, и Стиву оставалось лишь тихо тлеть, полыхая ушами. Вымещать свою жажду и свою тоску на восприимчивом, чутком к проявлению эмоций холсте. целовать эти плечи, эти ключицы, эти межрёберные мышцы кистью — потому что мне не хватит мужества сделать это губами — Готово, — пробормотал он целую маленькую вечность влажных масляных поцелуев спустя. — Можете смотреть. Наверное, следовало попросить Брока Рамлоу одеться. Чтобы не дёргаться, не сбиваться с ритма дыхания, не сжимать зубы, когда тот встанет рядом, разглядывая картину. В каких-то дюймах от перепачканной краской руки Стива — упругое твёрдое бедро. Восхитительно голое. — Я ещё не закончил, — торопливо пояснил Стив, чтобы отвлечься от этой преступно волнительной мысли. — Остались мелкие штрихи. Детали, подробности. Драпировка, но ею я займусь позже, чтобы не утомлять вас лишним часом позирования… Рамлоу молчал. Стив осмелился кинуть на него осторожный взгляд — и замер: чужие глаза изучали холст со странным, практически исступленным выражением. Повторяли мазки. Все до последнего: от того, самонадеянно-дерзкого, какой Стив оставил на нижней губе изображённого им человека, придав ей израненный, чувственно-измученный вид, до… дьявол, провалиться бы сквозь землю …тех, других, торопливо-резких, взволнованных, жаждущих, какими Стив наметил напряжение его мышц, и линии узких бёдер, и — главное — толстый и твёрдый ствол, прижимающийся к рельефному животу. Позже он прорисовал бы венки, и влажно блестящую на головке каплю, и… твою-то мать, Роджерс — Вот уж не думал, что увижу себя таким, — пробормотал Брок, и Стив очнулся. Рамлоу встряхнулся, повернул к нему голову; Стива до самых внутренностей продрало пульсирующей в его глазах жаждой. Однако интонации остались прежними — лениво-расслабленными. — Выходит, остался ещё один сеанс? Ещё один. Последний, чёрт возьми. И почему он… Стив прерывисто вздохнул и кивнул. Брок смерил его взглядом, похожим на поцелуй и на удар, но не поцеловал и не ударил — лишь дёрнул уголком рта, шепнул, неожиданно неуверенно: — Значит, завтра? — Завтра, — согласился Стив, кусая губы. — Только… — заминка, — постарайтесь не опаздывать, ладно? Что, ну что он хотел озвучить вместо этого идиотского требования? О чём попросить, что предложить, к чему подтолкнуть? Почему ж ты такой жалкий и робкий, а, Стиви? Неужто тебе не хватит духу даже на то, чтобы сделать этот крошечный шаг навстречу? Безжалостное подсознание разговаривало голосом Брока, но Брок-из-реальности не ухмыльнулся, не оскалился и не сообщил ему, что никогда в жизни не встречал настолько нерешительных тюфяков; или что Стив был в пролёте; или что, в конце-то концов, ему пора было научиться действовать. Сделать хотя бы что-то. На самом деле он прозвучал даже мягко. Как поглаживание, как беглая ласка, как подушечки пальцев, мазнувшие по щеке, — вот каким был его голос, когда Брок Рамлоу прошелестел: — Я постараюсь, сладкий. Приложу для этого все усилия. Стива перемололо дрожью в мелкую труху, и он лишился дара речи на долгие минуты. Но всё равно — не удержался, не преодолел, не замолчал. — Почему вы так меня называете? — выпалил, справившись с локальным апокалипсисом в пределах своей грудной клетки. К тому моменту Брок Рамлоу уже отошёл от мольберта и, слава тебе, Господи, оделся. — Всеми этими… словечками. Рамлоу вскинул брови — и снова стал самим собой, насмешливым и ехидным. — Не нравится? — вкрадчиво осведомился он. Хотел бы Стив ответить лживым «нет». Обозначить свою позицию, нарисовать границы, провести между ними незримую черту, за которую Рамлоу лезть не полагалось. Но с дрогнувших губ слетело только сдавленное: — Просто… не понимаю. Рамлоу хмыкнул. Натянул куртку — тонкая кожа повторила очертания сильных рук подробнее, чем было бы прилично. Приблизился к нему — Стив едва не отпрянул, в очередной раз выдав себя с потрохами. Почти тронул жарким выдохом губы, подбородок, шею. Проклятый змей-искуситель с глазами чернее самой тёмной ночи. Господи, если бы он сейчас до него дотронулся, если бы только протянул руку, Стив бы точно не смог… — Какой же ты, если не сладкий? — прошелестел Брок, не сделавший ни единой попытки к нему прикоснуться. И усмехнулся. — Хотя, окажись ты горьким, я бы не возражал. Не стал бы плеваться, понимаешь, крошка? Бесстыжий взгляд смуглокожего демона соскользнул с груди Стива на живот — и ниже, ниже, ниже. Туда, где тонкая ткань спецхалата не скрывала… абсолютно ничего. Стив дёрнулся и побагровел. — Какой-то ты нервный, — промурлыкал Рамлоу; порочные глаза его смеялись. — Разве живопись не должна успокаивать? Он так и ушёл, облив Стива чередой внимательных взглядов и так и не притронувшись — ни к его лицу, ни к его бёдрам, ни к его изнывающей плоти. Хотя на мгновение, ох, дьявол, на короткое, сладкое и неприличное мгновение Стиву показалось, что он готов был… перейти от слов к делу …но момент был безвозвратно упущен, и Стив, оставшийся один на один с пугающе точным портретом, ощущал себя каким угодно, но только не спокойным. Может, Брок Рамлоу не был человеком. Может, он был ядом, быстродействующим веществом, химическим оружием, лишающим здравомыслия и воли. Может, Стив оказался чрезмерно, чудовищно, чересчур восприимчив конкретно к этой разновидности отравы — и теперь расхлёбывал последствия интоксикации. А последствия эти были. Горячие, твёрдые, пульсирующие, подрагивающие в его трясущемся кулаке. Жадно откликающиеся на его торопливые, преступно откровенные движения. Содранный халат валялся у него под ногами. Приспущенные брюки постепенно сползали ниже и ниже, дюйм за дюймом обнажая кожу бёдер. Брок-на-портрете смотрел на него с этой своей развязной ухмылкой, бесстыдную силу которой не портила и не умаляла ранка на нижней губе. Будто говорил ему: ну что же ты, что же, глупый нерешительный мальчик, иди сюда, смотри, вот я весь — для тебя, твоё лучшее творение, твой самый смелый порыв, коснись меня, сожми, поцелуй, вылижи, прикуси, покажи, как тебе это нравится и как тебе сносит от меня крышу, предложи мне себя, как жертву и как трофей, неужели ты думаешь, что я откажусь от подобного подношения? Стив беспомощно застонал, проехался ладонью по члену и — кончил. — О, ч-чёрт. …прямо на изображённое им со всей анатомической точностью напряжённой четырёхглавой мышцы бедро. Россыпью липких капель — поверх не успевшей высохнуть краски. нет нет нет нет Он выругался и схватился за кисть, едва успев подтянуть норовящие упасть к самым щиколоткам штаны. Брок-с-картины наблюдал за ним со снисходительным весельем.