Cumposition

К их третьей встрече Стив не обзавёлся ни душевным спокойствием, ни выдержкой. Признаться, он и не спал-то толком: всю ночь проворочался на сбившихся под ним простынях, фантазируя, представляя и предвкушая. У его воображаемой версии было больше решительности, чем когда-либо мог бы похвастаться Стив Роджерс из реальности — и версия эта знала, куда и как применить её. Как заставить Брока Рамлоу, один взгляд которого выдавал в нём прожжённого опытного хищника, изумлённо застыть под натиском ладоней и губ. Может, даже задрожать — сладко, так, как способны лишь перегруженные, натянутые до предела мышцы. Стив не знал, откуда в нём взялись эти мысли, эти порочные затеи, эти бесстыдные выдумки. Тони сказал бы, что он затянул с познанием себя и собственной сексуальности, что этот этап следовало пройти в пятнадцать, а не в двадцать пять; но Стив знал — дело было в Броке. Встреть он его эти десять лет назад, и, пожалуй… И что, Роджерс? Ты и дышать-то на него боишься. Как ни печально было это признавать, он и правда — боялся. Волновался, беспокоился и сомневался каждую минуту, пока Брока не было рядом; и с удвоенной силой — когда Брок рядом был. А после вчерашней постыдной сцены не находил в себе мужества взглянуть и на холст — как если бы Брок-с-картины мог ожить, рассказать Броку подвижному и дышащему о его грехопадении. О каждом суетливом движении, каждом рваном вздохе и каждой грязной мысли. Дьявол, Брок Рамлоу сумел вскружить ему голову за два несчастных вечера. Можно ли было ожидать от третьего каких-либо послаблений? На этот раз он и правда пришёл почти вовремя: задержался на считанные минуты, Стив только и успел, что подготовить рабочее пространство после вздорной, шумной, высосавшей из него все соки своими бесконечными уточнениями о том, в какой позе она выглядит сексуальнее, натурщицы. Видит Господь, Стив едва не ответил ей в сердцах: член здорово придал бы вам сексуальности, мэм. хватило бы и среднестатистического. желаете попробовать? К счастью, выдержка не изменила ему, и скандал умер, не успев родиться. Так или иначе, ощущал себя Стив вымотанным — и потому, потерявшись в процессе драпировки ткани, оказался совершенно, напрочь застигнут врасплох вкрадчивым: — Вечер, детка. Отменная задница. Он выпрямился и обернулся. Брок Рамлоу — с этой его способностью быть неслышным и незаметным, которая, вероятно, здорово пригождалась ему по службе, но здесь, на нейтральной территории, была исключительно лишней — ухмыльнулся уголком рта. Окинул его внимательным, долгим, пронзительным взглядом. Одобрительным — как если бы Стив подбирал джинсы поуже и футболку размером поменьше именно ради него. Будто ты не. К счастью, мысли Брок пока не читал. — Добрый вечер, — пробормотал Стив, смутившись до румянца. Могло ли ему послышаться — то самое, про задницу? — Вы тоже… э-э… отлично выглядите. Рамлоу расхохотался: — А ты не в ладах с комплиментами, да, красавчик? А ведь по первому взгляду на тебя и всё то великолепие, которым тебя щедро одарил Господь, я подумал было, что ты заправский сердцеед. Стив определённо не являлся сердцеедом и внутренние органы не жаловал в целом. Что же до Господа, то его благословение явно соревновалось за ведущую роль в судьбе Стива с почти ежедневными утренними тренировками. Но Брок Рамлоу — с этими его чётко очерченными мышцами, гипертрофированными, проработанными, так и просящимися на холст — наверняка догадывался о первом и был не понаслышке знаком со вторым. Так что Стив придержал свои выводы при себе и неуклюже пожал плечами: — Ну… приступим? — Да, — отозвался Рамлоу со странной хрипотцой, родившей в Стиве исключительно неуместный отклик, — сейчас начнём. Дай только ещё разок взглянуть на картину, пока у меня есть шанс внести ценные замечания. У Стива пересохло во рту. Впервые за три вечера, проведённых им наедине с этим бесстыжим темноглазым дьяволом, Брок Рамлоу встал у его мольберта полностью одетым. Но, как выяснилось, легче Стиву от этого не стало: протискиваясь мимо него, Рамлоу задел его бедро одними кончиками пальцев — прикосновение, которое с лёгкостью могло быть как случайным, так и намеренным, выверенным до последнего дюйма, — и он задрожал, немедленно разозлившись на себя за эту идиотскую реакцию. Глупый неопытный мальчишка, которого приводят в трепет даже самые незначительные жесты. Что Броку Рамлоу — тридцать восемь лет, холост и чрезвычайно остроумен, если верить профилю на Фейсбуке, который Стив зачем-то отыскал уже глубокой ночью — могло в нём понравиться? Может, не следовало и пытаться его привлечь. Оставить всё как есть, в этих неясных полутонах, играх светотени, в которых нет места ни определённости, ни разочарованию. А оно, разочарование это, обязательно придёт — как только Брок Рамлоу осознает, что за красивым фантиком с надписью «Стив Роджерс» нет ни напора, ни ярости, ни уверенности: одни сомнения. — Эй, Роджерс, — вдруг окликнул его Брок, голос которого упал до урчащего шёпота, — а это ещё что такое? Стив очнулся. Встряхнулся. Шагнул к нему, превозмогая нежелание приближаться, подвергать свою выдержку сомнению, рисковать быть раскрытым и обнаруженным — во всём своём нелепом влечении. И побагровел. Брок Рамлоу разглядывал собственное бедро — или, точнее, бедро своей версии с холста. То самое, на которое Стив вчера… о, Господи… Нет. Нет-нет-нет, я же всё убрал, спрятал, закрасил, я же… Но оно там было. Крошечное белое пятнышко, засохшее поверх краски. Прямо поперёк чётко обозначенной мышцы, часть которой пришлось повторять по памяти. Маленькое свидетельство его порочности. Очевидно, пропущенное им накануне. Стив гулко сглотнул. — Акрил, — неубедительно солгал он. Иисусе, любой уважающий себя художник, знающий о том, как плохо совместимы акрил и масло, тем более масло свежее, счёл бы его в лучшем случае бездарным дилетантом. Но Брок Рамлоу художником не был. Кажется. Однако и убеждённым вовсе не выглядел. — Акрил, — повторил тот медленно, со странным наслаждением, которого Стив не понял. — Не припоминаю, чтобы я обращал внимание на эту деталь вчера. Стив пожал плечами. Рамлоу шагнул к нему, а Стив — попятился от него, сдавленно пробормотав: — Ну, я задержался в студии после вашего ухода и… немного… В ноги ему врезался жёсткий край дивана, прикрытого тканью, и Стив тяжело опустился на твёрдую поверхность, сведя на нет все свои усилия по драпировке. Его очевидная готовность сдаться, кажется, никого не разжалобила: Рамлоу всё равно навис сверху огромным зверем, стремительной тенью, предвестием неминуемой кары. — Немного что? — уточнил тот, почти задев задрожавшие губы Стива своими. Что за… Стив гулко сглотнул — ему показалось, что вышло до того громко, что этот лихорадочный звук можно было услышать даже с улицы — и промямлил: — Немного… поработал… над… акцентами… — Правда? — чёрные глаза демона сверкнули глухой первобытной жаждой. — Значит, трудился не покладая рук? Лживое «да» умерло у Стива в горле: Рамлоу вдруг опустился на пол прямо у его ног, почти прижавшись к ним грудью, и вместо осмысленного слова получился лишь судорожный хриплый вздох. Широкие ладони искусителя опустились на ослабевшие колени. Если бы Стив стоял, они бы уже подогнулись. — Похвальное рвение, детка, — шепнул Рамлоу так снисходительно, будто в этой унизительной, стыдной, очень и очень двусмысленной позе находился не он, а Стив. — Должно быть, это непросто. Следовало попросить его отодвинуться. Объясниться. Прекратить всё это, чем бы оно ни было. Раньше, чем Стив потерял бы голову. Но Стив ничего из этого не сделал. — Ч-что? — выдавил он вместо целого перечня более правильных и здравых поступков. Рамлоу сверкнул бесстыжими смеющимися глазами. А потом Господи Боже правый что вы твори скользнул ладонями выше по его напряжённым ногам, к трясущимся бёдрам, к подрагивающему животу. К ширинке, в которую упирался пульсирующий, постыдно твёрдый член. — Рисовать со стояком наперевес, — промурлыкал Брок Рамлоу. И — раньше, чем задохнувшийся Стив сумел бы сформулировать внятный контраргумент — вкрадчиво добавил: — Ой, прости. Маслом же пишут. Стив поперхнулся возражением, почти моментально перевоплотившимся в сдавленный стон, пережёванный, застрявший у него между зубами: Рамлоу подался вперёд и небрежно потёрся небритой щекой о его твёрдую плоть. Прямо через ткань. Стива затрясло, выдох вышел похожим на всхлип — он уже знал, как эта колючая щека ощущается под пальцами, и, хотя грубоватая джинса сгладила, смягчила соприкосновение, его воображения хватило, чтобы дополнить картинку. — Что вы… — попытался он — и чуть не закричал: пальцы изумительного дьявола принялись разделываться с пуговицей на его джинсах. — Помолчи, сладкий, — промурлыкал Брок, одарив его взглядом из-под ресниц, и во взгляде этом было так много откровенного желания, что Стива окатило, как лавиной, волной стыдного неловкого возбуждения. — Видит грёбаный Господь, я изображал монаха два сраных вечера. Будем считать это… м-м… возмещением морального ущерба. Идёт? Стив не успел — или не сумел — ответить: в его джинсах уже хозяйничала чужая ладонь, широкая и твёрдая, уверенная, сухая, и, когда она легла на дёрнувшийся член прямо поверх белья, Стив взвыл, а Брок выругался. И — больно, сладко, сделайтакещё — шлёпнул его по ляжке с отрывистым: — Приподними бёдра. Стив повиновался на голых инстинктах, вздрогнув, когда с него бесцеремонно содрали одежду: голой кожи коснулся прохладный воздух, а следом… следом… о чёрт чёрт чёрт …сухие губы, горячий шёлковый рот, мокрый язык. Кольцо пальцев у основания. Дразнящая близость зубов, едва не проехавшихся по головке. — Б-б-боже… — просипел Стив сквозь спазм, и Рамлоу ухмыльнулся: — Можно просто Брок. А потом взял в рот. Это было совсем не то же самое, что сбрасывать напряжение в одиночку, торопливо трахая собственный кулак. Не походило это и на неуклюжий, в высшей степени неловкий петтинг, дальше которого Стив так и не продвинулся ни с одним из своих неудачных кандидатов в партнёры. Это… это вообще не поддавалось никакому сравнению, абсолютно ни с чем — то, какая у Брока была гладкая и влажная щека, как двигался его язык, действительно хорошо подвешенный, как он помогал себе ладонью, направляя член. И… о, Господи… брок Да, да, да — какое у него оказалось дьявольски тесное горло, сдавившее Стива так туго, больно и сладко-правильно, что он… иисусе …охнул, всхлипнул, закричал, рефлекторно толкнулся бёдрами глубже — и спустя какие-то жалкие секунды я сейчас кончил. Умер, распался на атомы, перестал существовать. Осознание произошедшего пришло много, много позже. Целую вечность из пары томительных секунд спустя. И через эту вечность, поняв, что он натворил, Стив дёрнулся, забился под ладонями и губами, силясь выскользнуть из-под Брока. Тот удержал его на месте с почти обидной лёгкостью, сглотнул — узким своим горлом; Стив чуть не разрыдался, — отстранился. Вылизал его трясущиеся бёдра, его ещё подрагивающий, гиперчувствительный член. Прежде чем поднять голову — и показательно пройтись языком по нижней губе с хриплым: — А ты быстрый. И сладкий, как я и говорил. На будущее: порядочные мальчики предупреждают заранее. — Я… — Стиву отчаянно не хватало то ли слов, то ли кислорода; дьявол, он не отказался бы провалиться сквозь землю здесь и сейчас. — Господи, я не хотел… — Ш-ш-ш, — Рамлоу гибко потянулся выше, вмял его в узкий неудобный диван; Стив лишь теперь в полной мере оценил то, насколько тот был некомфортным. — Я не сказал, что мне не понравилось, детка. Тронул его непослушные губы своими, ухмыляющимися. И промурлыкал: — Судя по твоей скорости, смею надеяться на то, что я был лучшим из тех, кто добирался до десерта. Стив не сразу понял, о чём он говорит. А когда осознал… То побагровел, и дёрнулся, и буркнул, пряча глаза: — Я не… мне не с чем сравнивать. Брок Рамлоу молчал целую секунду, чудовищно длинную, почти бесконечную, и в течение всего этого невыносимого мгновения Стив полыхал ушами и ждал, что тот вот-вот отпрянет, разочаруется, уйдёт, что эта спонтанная близость, неловкая и головокружительная, останется единственным, что между ними произойдёт. …и потому охнул, растерянный, застигнутый врасплох, когда его уложили на лопатки на чёртовом диванчике, опасно заскрипевшем под весом двух мужских тел. Брок прижался к нему сверху, притёрся, проехался пахом по бедру. У него стояло; Стив чувствовал его пульсирующую плоть даже через плотную ткань брюк; чувствовал — и сходил с ума, медленно, но верно. Он бы по памяти воспроизвёл на холсте каждую рельефную венку. Кистью — вместо губ, но теперь ведь… теперь ведь, выходит, можно было и ими? Рамлоу поймал его взгляд. Вжался своим горячим лбом в его. Подхватил под бёдра, вынудив развести ноги, пристроился между ними, опустился на Стива всей своей благословенной тяжестью. Выдохнул — прелюдией к столкновению губ: — Да я блядский везунчик. И наконец-то поцеловал. Стива, наверное, никогда не целовали прежде — вот так, отчаянно, жадно, грубо, с чувственной спешкой, с зубами, со слюной. Выглаживая его бока, стягивая с него футболку, срываясь вылизываниями и укусами на его подбородок, кадык, плечи. Вдавливая его в готовый вот-вот развалиться на куски диван, чередуя столкновения губ и языков с лихорадочным шёпотом: что-то о том, какой он потрясающий, какие у него яркие глаза, какая у него изумительная ладная задница, какой он хороший мальчик, мой неопытный зажатый мальчик, Стив, блядство, я думал, ты просто со мной играешь, пытаешься соблазнить, знаешь, для этого тебе достаточно было повернуться ко мне спиной — и я сдох бы за эту упругую жопу, клянусь тебе, что угодно бы отдал, да у меня тормоза отказывали, а ты всё смотрел, ты всё время смотрел так, что мне казалось, что у меня едет крыша, моё жадное совершенство, моя невинная детка, мой… На какой из этих восхитительно сумбурных глупостей на них не осталось одежды? — Стив не смог бы отследить точный момент, Брок был мастером в том, чтобы забалтывать и отвлекать, пороть изумительную чувственную чушь, чтобы он не запаниковал, не передумал, не отпрянул в моменте. Будто знал, знал наверняка, как его успокоить, как объездить, как подчинить. Невыносимый Брок Рамлоу — темноглазый дьявол с твёрдым, горячим, шелковистым в ладони членом. — Ну же, сладкий, — проурчал Брок, когда Стив решился обхватить его рукой. И скользнул кольцом пальцев по его собственному стояку. — Не скромничай. Он обожает тебя каждым дюймом. Стив, кажется, покраснел до самой груди. Но Броку нравилось его смущение, его румянец, эти трогательные пылающие уши, Стив, — и Брок не видел ничего такого в том, чтобы вываливать на него все свои умозаключения на этот счёт, одно за другим, непрекращающимся потоком ломаных фраз. В которых становилось всё больше ругательств и пауз — по мере того, как Стив приноравливался к заданному им сбивчивому ритму, как толкался бёдрами навстречу, как смелел и двигал рукой всё торопливей, всё резче, всё правильней. Многострадальный диванчик был крепче, чем могло показаться на первый взгляд: выдержал всё — каждое жадное движение, каждый мокрый поцелуй, каждое волнующее соприкосновение их тел. И в конце, на пике, когда Стив ломано вскрикнул в чужие губы — гладкую верхнюю, шершаво-грубоватую из-за раны нижнюю, — Брок вторил ему сдавленным хриплым воем, в котором угадывалось его имя. Кто бы мог подумать, что скучное «Стив» можно произнести вот так? как молитву и как проклятие …и что он, Стив Роджерс, груда неуклюжих мышц и неловких реплик, в конце концов очутится здесь, на этом диване, под этим мужчиной, содрогаясь всем телом и ловя торопливые рваные поцелуи. Что ему будут рассказывать — ожившее совершенство, безупречный анатомический атлас, безукоризненные линии обтянутых кожей мускулов, — какой он отзывчивый и славный, как у него хорошо получается, какой он хоть плачь желанный, желанный, Господи, красивее ёбаных звёзд, Стив, а ведь я нихренашеньки не романтик. Что ему будет хорошо, мокро, липко — и очень, очень легко. И что его самая любимая из картин так и останется незавершённой. Потому что — миллиарды ленивых поцелуев спустя — на вопрос Стива о том, что они будут делать с портретом, Брок Рамлоу хрипло ответил: — Оставь себе, детка. Похоже, я стану твоим постоянным клиентом. И, я надеюсь, единственным… м-м… натурщиком с привилегиями. Стив, одевшийся, но не вернувший себе душевное спокойствие, побагровел. Потёр испятанную чужим языком шею: она чесалась и горела, будто бы от аллергии. Беспомощно открыл рот — и затих, раздавленный вкрадчивым: — Чем, кстати, ты разбавляешь краски? Ох. Загадочный мистер Рамлоу определённо знал о живописи чуть больше, чем Стив предполагал. Возможно, это касалось и акрила. — Льняным… маслом, — сдавленно ответил Стив. Брок предвкушающе оскалился.