Двадцать метров под землёй

*** Ник долго возился в душевой: посидел на унитазе, тщательно вычистил зубы, рассматривал своё отражение и осторожно смазывал свежие ссадины на лице и теле. Решив, что просто так не сдастся, в голове наспех заготовил несколько отмазок — вроде беспорядочной половой жизни без презика. Потом нехотя выбрался из душевой и, хромая на полусогнутых, побрёл по коридору, всё ещё надеясь, что удастся избежать потери анальной девственности. Мэй молчала, но указывала путь: под его ногами вспыхивали лампы под мягким покрытием пола и тут же гасли, едва он проходил дальше. На пороге хозяйской спальни Ник задержался на пару секунд, не решаясь коснуться ручки, потом резко толкнул дверь, сделал несколько быстрых шагов вперёд — и застыл. Комната выглядела как миниатюрный салон в азиатском стиле, словно кусочек Китая или Японии с рекламной картинки. Шёлковые шторы с узорами, огромный веер на стене, по обе стороны деревянной кровати — высокие вазы, а на стенах причудливые драконы в завитках узоров. В воздухе тянуло дурманящим ароматом свечей. Почти в центре, странно выбиваясь из всего этого антуража, стояла узкая тахта. Зато молодой человек в чёрном шёлковом халате с тонким бокалом в руке вписывался в этот интерьер на удивление органично. — Ну что ж, приступим, — сообщил Томас тихим, с хрипотцой голосом, чуть качнувшись и улыбнувшись пугающим оскалом. Сейчас Ник видел перед собой ровесника, превосходящего в силе, в чём он успел убедиться ранее. Небрежно сбросив халат, Том остался стоять перед Ником в белоснежных боксерах, предъявляя взору отличную фигуру и выделяющийся на их фоне равномерный загар. Ник шумно сглотнул, задержав взгляд на единственном предмете одежды и внушительном бугре в нём, представляя себе, каким станет этот агрегат, когда примет боевую готовность и качнулся, чуть не теряя почву под ногами. — Массаж делать умеешь? Если нет, то придётся научиться и сделать так, чтобы я остался доволен. После этих слов он опустился на тахту животом вниз, уложив руки вдоль тела и просунув лицо в специальное отверстие. Ник стоял, как завороженный, переваривая увиденное и услышанное. Только теперь он заметил на небольшой передвижной платформе подобие фитильного фонарика, в котором горела свеча, а в верхней части подогревалось ароматное масло для массажа. — Отомри и начни уже. Я и так тебя долго ждал. — закончил Брук, полностью расслабляясь. Собственно, делать массаж Ник умел на уровне любителя: иногда разминал матери плечи, а отцу поясницу. Помнил, как несколько раз, в недавнем прошлом, посещали с друзьями салон тайского массажа и то, как умело пожилая маленькая женщина колдовала над его мышцами. Начинала она, кажется, с ног, а точнее со ступней и пальцев. Устроившись сзади, подкатил платформу и опустил два пальца в ёмкость с горячим маслом. Перед этим пришлось снять его с огня, а с себя банный халат, оставаясь, как и хозяин дома, в одних трусах. Растер по ладоням и застыл перед лежащим парнем. В голове мелькнула спасительная мысль: а вдруг хозяин этого странного дома вовсе не маньяк, каким он только что успел его нарисовать в собственном воображении? Может, всё куда прозаичнее — массаж, уборка, готовка… что там ещё? Ремонт, газосварочные работы. Ровно то, за что заплатили и чего от него ждут, а не стриптиз, танцы на столе и сомнительные последствия с последующей криминальной хроникой. Хотя, танцевать стриптиз он бы согласился, но без последствий. Мысленно дав себе пощёчину, он признал: больное воображение не пугает — наоборот, пытается успокоить. А значит, бежать всё равно некуда. Смирившись с неизбежным, он провёл ладонями от щиколоток вверх, к верхней части мышц, разогревая их уверенными, выверенными движениями. Повторив это несколько раз, переключился на левую ступню — сначала прорабатывая всю стопу, затем каждый палец по отдельности, внимательно, почти педантично. Глухой, протяжный стон на мгновение выбил его из колеи. Ник замер — и тут же почувствовал странный укол азарта, смешанный с внезапным ощущением собственного превосходства. Войдя во вкус, он и сам не заметил, как начал делать массаж с почти неприличным удовольствием. Пальцы регулярно тонули в тёплом масле, а флакон то и дело возвращался к пламени свечи — для подогрева, для ритуала, для ощущения контроля. Ноги выше коленных впадин доставили лёгкий дискомфорт. Причём не Томасу, а Нику. Его накрыла неловкость, когда пальцы подобрались слишком близко к пятой точке и внутренней стороне бёдер. Ладони неуверенно оглаживали мощные мышцы, скользя по тёплой коже, и от этого становилось по-настоящему не по себе. До чёртиков пугала мысль случайно зацепить что-нибудь слишком интимное, обтянутое плавками в месте разведения ног — настолько близко «хозяйство» находилось, что граница между «работой» и «ошибкой» казалась пугающе тонкой. От Тома это не укрылось. Он нетерпеливо повёл бедрами и тихо выдохнул сквозь зубы — звук был резким, недовольным. — Ты собираешься продолжать или любоваться? — буркнул он. — Время, знаешь ли. Ник вздрогнул, будто его поймали за чем-то запретным, хотя он ничего такого не делал. Спокойно. Это работа. Просто работа. Он мысленно проговорил это раз, второй, третий — как мантру, которой обычно хватает, чтобы удержать руки от лишнего сантиметра. Не суетись. Не думай. Тебя купили. Другого варианта нет. Но чем ближе ладони подбирались к внутренней стороне бёдер, тем хуже слушалась голова. Мысли путались, страх смешивался с упрямством: Вот сейчас отдёрну руку — и буду выглядеть дилетантом. А если не отдёрну — идиотом. Или… Он глубже вдохнул, заставляя пальцы работать увереннее — строже, почти механически, продвигаясь плавными движениями с нажимом вверх, к месту, откуда ноги растут. Не спешил, но и не тянул — будто намеренно выбирал нейтральный, рабочий темп, за которым можно было спрятаться. И снова этот тихий выдох — почти стон. И снова короткое, опасное ощущение власти над чужим телом, откликающимся помимо воли. Пройдясь совсем недолго, но чувствительно по ягодицам, Ник наконец ушёл выше — к спине, время от времени переключаясь на руки, словно искал там передышку для себя самого. Он плюнул на порядок, которого придерживались опытные массажисты, и просто разминал то, что оказывалось под ладонями, подчиняясь интуиции, а не правилам. Силы быстро уходили. Вчерашняя драка с выпитым и сегодняшняя потасовка напомнили о себе почти одновременно: спина ныла тупо и настойчиво, кисти сводило болью. В какой-то момент поймал себя на неожиданной, почти горькой мысли — ему самому хотелось лечь на этот стол. Закрыть глаза. И чтобы кто-то другой, без вопросов и ожиданий, занялся его телом. Везде. — У тебя неплохо получилось. Достаточно. Эти слова сработали почти как успокоительное. Ник едва удержался, чтобы не выдохнуть вслух что-нибудь слишком откровенно довольное — короткое, постыдное «фух». Но облегчение оказалось обманчивым: это был не конец. Это было начало. — Теперь пройди к кровати и растяни себя хорошенько. Томас уже встал и накинул на себя шёлковый халат. Он сделал паузу — ровно такую, чтобы смысл успел впитаться. — Не торопись. Я хочу полюбоваться зрелищем. Сказано это было с ленивым сарказмом, с лёгкими, почти игривыми нотками издёвки — так говорят не приказывая, а заранее зная, что приказ выполнят. Ник почувствовал, как внутри всё снова собирается в тугой узел. Вот теперь всё стало на свои места. Массаж был лишь прологом. Его медленно и уверенно наказывали. На тумбочке рядом с кроватью лежало несколько предметов. Масло он узнал сразу. Лубрикант — тоже. Остальное потребовало секунды, чтобы сложиться в неприятную, слишком ясную картину: несколько пробок разного размера, какие-то игрушки, назначение которых не вызывало сомнений. Ник испугался по-настоящему — холодно, до пустоты в животе. Его прежние опасения, о которых он почти успел забыть, вдруг обрели форму и вес. Мало того, что всё это было реальностью. Ему ещё предстояло — унизительно, показательно — демонстрировать себя. Делать то, чего при любых других обстоятельствах он не стал бы. Еще и быть снизу. А это было почти физически больно осознавать. — А если я откажусь? — осторожно, почти жалко попробовал он торговаться. Мало ли. Вдруг сработает. Отец когда-то говорил: если есть шанс — используй его, даже если он выглядит смешным. — Тогда я сделаю это силой. Они смотрели друг другу в глаза. Долго. И в этот момент Нику пришла отчётливая, опасная мысль: если бы не эта чёртова система управления домом — умная, запертая, не выпускающая, — он бы попытался. Не убить. Нет. Обездвижить. Дать себе шанс сбежать. Ирония была почти издевательской: беспомощное тело несколько минут назад лежало на столе. Полностью в его распоряжении. А времени на решение оставалось всё меньше. — То есть без этого, — он коротко кивнул в сторону тумбочки, — никак нельзя? Том усмехнулся — медленно, с тем неприятным знанием, которое всегда запаздывает на долю секунды, но бьёт точно. — Ты всё ещё не понял? Твой друг продал тебя именно для этого. А я — купил. Он чуть наклонил голову, выделяя последние слова нажимом: — Именно. Для. Этого. Начинай. Не тяни. Томас лизнул языком ранку на губе — нарочито, не спеша, напоминая, что ничего не забыто и ничто не прощено. Не угроза даже — обещание. Ник понял. Не мог не понять. Это было не про предметы на тумбочке. И даже не про тело. Это было про выбор, которого у него уже не было, и про правила, которые здесь устанавливал не он. И самое страшное — он понял это слишком чётко. Мысли рассыпались. Страх больше не толкал — он давил, прижимал к полу, лишал формы. Хотелось закрыться, исчезнуть, стать меньше, чем он есть, чтобы не чувствовать этот взгляд, в котором не было ни спешки, ни сомнений. Томас наблюдал. Не вмешивался. Давал времени ровно столько, сколько нужно, чтобы решение стало не выбором, а фактом. Ник медленно выдохнул. Плечи опустились сами собой, будто тело первым приняло правила игры, оставив голову плестись следом. Он сделал шаг. Потом ещё один. Не потому что хотел — потому что сопротивление вдруг показалось бессмысленным и слишком дорогим. Томас не торопил. Он прошёл к удобному креслу напротив кровати сел и стал смотреть внимательно, почти лениво, как смотрят на процесс, исход которого предрешён. В этом взгляде не было торжества — лишь холодное удовлетворение тем, что всё идёт так, как должно. Ник чувствовал это особенно остро. Срыв произошёл. И за ним — подчинение. Медленное. Осознанное. Унижающе спокойное. — Для начала разденься. Ну конечно. А как иначе. У Ника скрипнули зубы — от досады и злости на самого себя. Он нехотя, почти лениво стянул трусы, переступил через них и сразу сел на край кровати. — Это лучше делать стоя. Слегка прогнувшись. Спиной ко мне, — в голосе прозвучала усмешка. — Если ты вдруг не понял, что значит «я хочу это видеть». По комнате прокатился тихий, сдавленный рык. Томас довольно улыбнулся. Ник махнул рукой на всё — на условности, на страх, на гордость. Особенно на гордость. Главное — выбраться отсюда живым и более-менее целым. А если этому маньяку-извращенцу нужен жёсткий стриптиз — что ж, он его получит. Ник повернулся к тумбочке, прогнулся и нарочито выставил зад. На всё ещё масляные пальцы щедро выдавил лубрикант, рука ушла за спину. Смотрит? Пусть. Нравится? Плевать. Он слишком долго и демонстративно водил пальцами в промежности, добавил ещё смазки — раз, потом второй, пока не почувствовал, что там уже скользкий, плотный слой. Только после этого взял самую маленькую пробку и медленно ввёл её внутрь. Когда чопик оказался на месте, Ник вильнул бёдрами — и услышал одобрительный смешок. — Теперь то же самое. Но с пробкой побольше. «Побольше» оказалась толще и длиннее. Ник посмотрел на неё как на орудие пытки, но, прикинув на глаз, понял: меньше собственного члена — значит, катастрофы быть не должно. Вытащить первую аккуратно не вышло. Позорный «чпок» разнёсся по комнате, как сигнальный свисток. Класть «это» на тумбочку не хотелось категорически. Всё так же стоя спиной, Ник вытер пробку салфеткой, завернул в чистую — и всё равно поморщился. — Ты там колдуешь или молишься? — раздалось сзади. Он рыкнул и нагнулся, чтобы положить её на пол. Вышло куда пошлее, чем раньше — и он это прекрасно понял. Перед второй пришлось обтираться салфетками, а потом снова возиться со смазкой, только уже быстрее: меньше времени на показ, хоть с предметом побольше это было и сложнее. Где-то глубоко внутри он всё-таки взмолился, чтобы член его временного хозяина — как он окрестил купившего его — оказался не намного больше. Будущее у этой ночи ему не нравилось. — А ты, значит, когда выпьешь, любишь подраться? Голос за спиной прозвучал внезапно. Следом — лёгкие, почти невесомые прикосновения холодных пальцев к спине. К гематомам, к ссадинам. Неожиданно — и почему-то где-то глубоко приятно. Ник ничего не ответил, решив продолжать играть в молчанку. К пальцам присоединилась вторая рука. Ладонь легла увереннее, и по коже пробежала тёплая волна мурашек — вопреки скованности и липкому внутреннему страху. Спину медленно огладили, руки скользнули по бокам, поднялись на грудь, опустились на живот. А затем к нему прижался голый торс — плотно, без зазора. — Как ты сейчас себя чувствуешь? «Как игрушка в чужих руках», — хотелось сказать. Но из горла вырвался только хрип. — А так? Одна рука накрыла член. Тот дёрнулся, отозвавшись телом, но подниматься не спешил — словно всё ещё сомневался, стоит ли верить происходящему. Через несколько секунд вторая рука коснулась конца пробки и начала медленно вращать её внутри. Потом Том так же неторопливо почти полностью вытянул её — и снова ввёл обратно, контролируя каждое движение. То, что парень за спиной был голым, Ник понял по стоящему члену, трущемуся чуть выше бедра. Но пугало не это. Пугало другое: ощущения внутри нравились. Слишком. Они будили что-то примитивное, животное, от чего становилось страшно и горячо одновременно. — Я вижу, ты готов принять меня, — прошептали у самого уха. — Нет, — Ник дёрнулся, будто от удара. Он не был готов заменить гладкую игрушку на живое тело. И вместе с тем — не хотел, чтобы ласки прекратились. Ни спереди, ни внутри. — Что — нет? Ответ был не нужен. Лицо, сбившееся дыхание, мелкая дрожь, прошедшая по всему телу, говорили громче слов. Том видел неподдельное желание — член в его руке затвердел и влажно блестел от смазки. — А ты, оказывается, ещё та шлюшка, Ник. Он ускорил движения — и пробкой, и рукой. Ник, упершись ладонями в стену, начал сам подаваться назад, насаживаясь на ощущения, пока внезапно не замер, обильно оставляя следы на холодной поверхности. Дав ему несколько секунд перевести дыхание, хозяин дома раскатал на себе презерватив, осторожно вынул пробку и бросил её на пол — рядом с первой. Одну руку положил на поясницу Ника, заставляя прогнуться, медленно толкнулся вперёд и так же медленно вошёл, сначала наполовину, потом — до конца. Ник всё это время молча смотрел на пятна на стене. Хотелось думать, что всё это происходило не с ним. Он испугался. Испугался себя. Того, как тело откликнулось — без разрешения, без логики, без учёта страха и унижения. Оно предало его слишком быстро, слишком охотно. И от этого внутри стало холодно. Ему хотелось оттолкнуть происходящее, откреститься от ощущений, как от грязи. Списать всё на стресс, на адреналин, на реакцию организма — на что угодно, лишь бы не признавать: ему было хорошо. Это пугало больше, чем сама ситуация. Потому что если тело откликается — значит, оно согласно. А если согласно тело — что тогда остаётся от его «нет»? Ник цеплялся за мысль, что он всё ещё контролирует себя. Что внутри он другой. Что это просто ошибка, сбой, кратковременная поломка. От укуса в шею сознание пробудилось. Размеренные толчки становились жёстче и чаще, пока сзади не стали вколачиваться резко, но без фанатизма, придерживая за бёдра и под живот. Когда всё закончилось, Ник не шевелился. Всё, что он мог, это сползти на пол и свернуться калачиком. Но ему не дали этого сделать. Сильные руки подхватили и уложили на кровать. Ещё через несколько минут обтерли теплым мокрым полотенцем и накрыли одеялом. — Поспи. — услышал, заставляя себя провалиться в спасательный сон.

***

Ник проснулся с тянущей болью в пояснице и заднем проходе. Ничего неожиданного — от собственного тела он давно не ждал милосердия. Винить в случившемся было некого, кроме себя. Он прокрутил события назад и получил на выходе крайне паршивую картину. Во-первых, он нажрался до поросячьего визга и, помимо танцев на столе, умудрился влезть в драку. Во-вторых, он пытался вести нормальный разговор и старался быть вежливым по отношению к хозяину этого странного дома, но сорвался и снова полез с кулаками. В-третьих… что он вообще мог сделать? Двери — на автомате. «Автомат» — это голос сверху. Ни окон, ни людей, ни шансов на помощь. И вот результат: дырка в заднице — в самом буквальном и крайне переносном смысле. А перспективы туманны, как похмелье без воды. На секунду мелькнула мысль вздернуться по-тихому, но Ник тут же её отогнал. Нет. О том, что здесь произошло, не должен узнать никто. Ни один человек. А вот с Алексом, мнимым «приятелем», он ещё поговорит. Возможно, тем же методом. — Мэй, хочу в туалет. Дверной замок щёлкнул, и Ник вышел в слабо освещённый коридор. — Сколько времени? — Четыре часа семнадцать минут утра. — Пф… А хозяин дома где? — Он спит в другой спальне. Лампочки под ногами загорались одна за другой, прокладывая путь к туалетной комнате, которая оказалась рядом. В душевой царил идеальный порядок. Тюбики стояли ровно, ни разводов, ни пятен от его вчерашнего визита не осталось. Свежие полотенца не висели — они лежали аккуратными свёртками на полочке, как в гостинице, где не допускают ошибок. Где-то тут рядом была оранжерея, где он заснул перед приездом Тома. Медленно и лениво, не вызывая подозрений у модуля, он прошёл по коридору и заглянул внутрь. От разбитого горшка не осталось ни следа, ни крошки земли. Ник замер. Это не мог сделать ни модуль, ни голос за кадром. И уж точно не Том — тот вряд ли вставал среди ночи, чтобы наводить стерильную красоту. Вернувшись в туалет, Ник сделал то, за чем пришёл, затем вышел и быстрым шагом направился по коридору. — Спальня в другой стороне. Ты идёшь не туда. Остановись. Голос Мэй повторял приказы, но Ник упрямо шёл вперёд, останавливаясь лишь затем, чтобы дёрнуть очередную дверь. Все они были заперты. Все — кроме кухни. Он подошёл к кулеру и налил себе воды. Только сделав первый глоток, заметил: и здесь был безупречный порядок. Настолько правильный, что от него сводило скулы. — Мэй, я тебя слышу, — наконец сказал он и сел на стул, медленно делая глотки. — Спать не хочется. Я бы фильм посмотрел. Или новости. Это же не запрещено? — Нет. Но на этот счёт распоряжений не поступало. Ник усмехнулся. — Значит, можно. Веди. Где у тебя кинотеатр? В том, что это будет отдельная большая комната, он не сомневался. Но его привели в обычную гостиную: угловой диван, массажное кресло. В него Ник и уселся, сразу запуская режим общего массажа, вспоминая нелицеприятными словами того, кто, оказывается, очень даже любил это дело. Из-под потолка медленно опустился экран — огромный, почти во всю стену, по-американски нелепый. Свет погас. Пульт обнаружился в кармашке кресла. Ник включил первый попавшийся канал и сделал вид, что смотрит. Сон действительно как рукой сняло. Задавать вопросы модулю, насколько он помнил, было делом пустым, но, возможно, стоило зайти с другой стороны — не спрашивать прямо, а обходить, путать, заставлять реагировать. — Странный запах здесь, — сказал он небрежно. — Ты не чувствуешь? Ах да… тебе это не дано. — Очистка воздуха производится постоянно. Вытяжки работают исправно. — Но запах всё равно есть… — Ник потянул время. — Может, средство для мытья полов. Надо будет сказать Тому, чтобы сменил. Это ведь возможно? Лучше он ничего придумать не смог, но рассчитывал хотя бы на зацепку. Ответа не последовало. Ник напрягся. — Мэй? Как ты думаешь? Пауза затянулась. Слишком. Экран продолжал бубнить что-то фоновое, массажное кресло равномерно сжимало мышцы, но дом будто затаил дыхание. — Да. Это возможно, — наконец отозвалась Мэй. И Ник сразу понял: всё это время она была не здесь. И не одна. Она параллельно разговаривала ещё с кем-то. Возможно, обсуждала проблему странного запаха и его смену. — А сколько в доме спален? — Две. — А всего комнат? — Двенадцать жилых. — То есть есть и нежилые? Как это? — На этот вопрос может ответить только хозяин. Ник приподнял бровь. — Но если спален две: в одной был я, во второй сейчас спит хозяин… — он сделал паузу, словно считал в уме. — Где спит прислуга? Или они приезжают убираться? — Я не могу ответить на этот вопрос. — Понятно, — протянул Ник. — Недоделанный механизм, значит. Он цокнул языком, улыбаясь — медленно, с удовольствием. — Что ж тебя сделали такой неправильной, а? На элементарные вопросы не отвечаешь, а туда же — «модуль». Экран продолжал мелькать кадрами, кресло послушно массировало спину, руки и ноги, а Ник уже знал: он задел робота и выяснил кое-что полезное. Однако дальше спрашивать было бесполезно. Минут через двадцать кресло завершило программу. Ник выключил телевизор и решил, что пора возвращаться и пытаться заснуть. Он вышел из «кинозала» — и сразу заметил невысокую фигуру, мелькнувшую в конце коридора и исчезнувшую за дверью. Ник рванул туда. Подскочил, дёрнул ручку. Ещё раз. Дверь не поддалась. — Ваша спальня находится в другом конце коридора, — вмешалась Мэй. — Хозяин будет недоволен вашими действиями. Вам необходимо вернуться. — Мэй, там кто-то есть, — процедил Ник. — Я видел. Открой дверь. Я хочу поговорить с ним. Или с ней. — Вам необходимо вернуться в свою комнату. — Да пошла ты… — Что здесь происходит? Голос прозвучал совсем рядом.