Двадцать метров под землёй

Том появился тихо и внезапно — так, что Ник дёрнулся всем телом. — Ничего, — сразу ответил он, беря лицо под контроль. — Проснулся. Захотел пить. А тут кто-то ходит. Я испугался. Подумал — воры. Он кивнул вверх, в сторону потолка. — А эта… не хочет открыть. Том стоял босиком, в широких мягких штанах, с голым торсом. Лохматый, явно выдернутый из сна. И злой — без попыток это скрыть. Его разбудили, а он рассчитывал поспать подольше. — Дом находится под совершенной системой сигнализации, — спокойно сказал Том. — Под охраной искусственного интеллекта, который отслеживает любые передвижения в радиусе пятисот метров на поверхности. К тому же мы почти на двадцатиметровой глубине. Он чуть склонил голову. — Ты правда думаешь, что сюда могут залезть воры? Ник почувствовал, как тело одеревенело, а мысли в голове загустели до состояния застывшего антифриза. — Ты… — он сглотнул. — Ты взял меня в пожизненное сексуальное рабство? Слова дались с трудом, словно застревали в горле. — Что за чушь? — фыркнул Том. — Да, я тебя купил. Но ненадолго. О тех нескольких днях, ради которых он вообще привёз сюда этого чудика, Том предпочёл умолчать. Он и так сказал слишком много лишнего. — И раз уж ты меня разбудил, — продолжил он уже другим тоном, — прямо сейчас продолжишь отработку. Пошли. Том развернулся и направился в свою комнату. Ему было весело. Чужой страх нравился — за ним было интересно наблюдать, как за реакцией в эксперименте. — Мэй сказала, что в доме никого, кроме нас, нет, — выдавил Ник, догоняя его взглядом. — Она не могла тебе такого сказать. — Ну да, не сказала. Но намекнула. — Ник нервно усмехнулся. — А я видел человека. Том остановился и обернулся. — И что? — равнодушно спросил он. — Ты думаешь, я сам поддерживаю порядок во всём доме? Готовлю после десятичасовых переездов и перелётов? Ник пожал плечами. — Естественно, здесь есть люди. Их задача — не попадаться мне на глаза. - после небольшой паузы добавил, — Тебе, кстати, тоже. Сказав это, хозяин дома сделал несколько шагов и только потом понял, что за ним никто не идёт. — Я не привык ждать и повторять дважды. — У меня болит задница, — глухо сказал Ник. — Ты собираешься снова меня насиловать? Взгляд, которым Том его наградил, вполне тянул на испепеляющий. Он выдержал паузу — несколько тягучих секунд — и только потом ответил: — За свои ошибки нужно платить. — Он скривился. — И ты, похоже, вообще не знаешь, что такое насилие. Рассказать? Показать видео с последствиями? — Я не виноват в том, что у меня друг оказался гнидой, — выдавил Ник. — И всё, что он там про меня наплёл, — враньё. Я тебе не шлюха. — Ты виноват. Слово прозвучало, как выстрел. Том медленно подошёл ближе, почти вплотную. — Твоя вина в том, что ты выбрал себе такого друга. Виноват в том, что не умеешь себя контролировать. Он чуть наклонился, заставляя Ника смотреть прямо в глаза. — Виноват в том, что не способен ни сопротивляться, ни защитить себя. — Хах… Ник откинул голову и уставился в потолок. Слёзы обиды и безнадёги уже подступали, жгли глаза, требовали выхода. Почти всё, что говорил этот человек, было правдой — его правдой. Удобной, жёсткой, безапелляционной. Но была и другая сторона. Как можно заранее узнать, что у человека внутри? Почему и зачем его предал приятель, бывший друг, так жестоко и показательно? Как можно «контролировать себя», когда в собственный день рождения ты выпил, хотел расслабиться и хотя бы на вечер перестать быть настороженным? И о какой защите вообще можно говорить, когда ты еле стоишь на ногах и веришь, что рядом — свои? А позже просто не имеешь сил против более опытного противника? Ник медленно выдохнул. Из всех предъявленных обвинений он выбрал единственное, что ещё оставалось возможным, — сопротивляться. — Жопу не дам! — упрямо выпалил он, вскинув подбородок и почти боднув лбом своего мучителя. Том расхохотался — искренне, с удовольствием. — Пошли, несчастье. Жопу он не даст. — Он покачал головой. — Будто я собираюсь спрашивать. — Добровольно не дамся, так и знай, — добавил Ник, волочась следом, как побитая, но всё ещё гордая собака. Он прекрасно понимал, насколько жалко это звучит. И всё равно сказал. Потому что иногда единственное, что у тебя остаётся, — это упрямо обозначить границу, даже если её собираются переступить. Вернулись они туда, где спал Ник. Том первым прошёл к кровати, спустил на пол штаны и беззастенчиво лёг на спину, опираясь на согнутые в локтях руки — лениво, уверенно. Ник замер у двери. Он бы солгал себе, если бы сказал, что увиденное его не задело. Фигура, изгибы тела, мышцы, которые несколько часов назад он безразлично разминал, сейчас воспринимались иначе — чище, резче, неприятно притягательно. От этого злило ещё больше. Том приподнял брови и коротко кивнул, приглашая лечь рядом. Ник секунду колебался — снять ли единственный предмет одежды, в котором ходил всё это время. Снял. Затем прошёл и лёг рядом, напряжённый и неподвижный. Как бревно. Смешок прозвучал почти ласково. — Раз твоя задница болит и ты, по твоим словам, будешь кусаться… — Том повернул голову, разглядывая его сбоку. — Значит, начнём по-другому. Ник стиснул зубы. Он представлял, что именно скрывается за этим «по-другому», и понял главное: выбора у него не спрашивали. Ему лишь позволяли осознавать, что он его не делает. — Тебе нравится минет? Ник покосился на него с удивлением — из разряда «ты серьёзно?». — Конечно, — коротко ответил он. — Нравится, когда облизывают головку, играют языком с уздечкой, втягивают глубже, берут до основания, на секунду замирают… и ускоряются? Томас положил ладонь ему на пах, легко массируя. Ник напрягся не столько от прикосновения, сколько от шёпота — слишком близкого, слишком точного. Том не отводил взгляда. Напоследок медленно провёл языком по верхней губе и шумно сглотнул, после чего снова опёрся на согнутые руки, будто ничего и не было. Ник недовольно фыркнул, лишившись внезапной ласки. Пальцы на ногах поджались сами собой, тело отреагировало предательски быстро, а член сочился смазкой. — Я тоже люблю, — лениво продолжил Брук. — И это именно то, что ты сейчас сделаешь. Он кивнул вниз, на подавший признаки жизни член. Недовольство Ника тянуло баллов на восемь из десяти. Оставшиеся два глубоко внутри напоминали: альтернатива будет больнее, и если не в рот, то в попу. Да и спорить было бессмысленно. Он не в том положении, чтобы торговаться с человеком, который покупает людей, живёт под землёй с модулем и окружён молчаливыми уборщиками-невидимками. Холодок пробежал по спине. Мысли метались: выпустят ли его вообще? А если нет? А если это не просто игра? Ник приподнялся и подчинился. Поначалу выходило неловко, скованно — совсем не так, как делали ему девушки. Но под направляющим голосом сверху движения становились увереннее, ритм — ровнее. — Да… глубже… ещё… быстрее… Ладонь легла ему на затылок, задавая темп, к которому он не был готов. Но стоны Тома будто дали второе дыхание. Со слезами на глазах и распухшими губами Ник всё-таки довёл его до разрядки. Хватку отпустили. Он успел отстраниться, дико глядя, как тяжёлые капли падают на живот Тома. — Давай ещё поспим, — лениво сказал тот, вытирая следы влажными салфетками, совершенно не заботясь о том, что Ник рядом остался возбуждённым. Том повернулся на бок, натянул одеяло — и отключился. Ник скорчил злую гримасу, пробормотал что-то нечленораздельное и устроился на краю, инстинктивно прикрывая спасённую задницу. Закрыл глаза, заставляя себя уснуть. «Теперь точно вздернусь» — мысль обожгла, прячась в подсознание. Дом молчал. *** Проснулся Ник ближе к обеду, как ему показалось. Тело ныло, тянуло и недвусмысленно намекало, что ночь была… насыщенной. Кровать, разумеется, пустовала. Из коридора тянулась медитативная мелодия — такая, от которой либо просветляются, либо хочется кого-нибудь прибить. Решив, что стесняться тут уже поздно и бессмысленно, Ник поднялся и в чём был — то есть вообще ни в чём — направился в сторону ванной. Благо, температура в доме под землёй была достаточно тёплой, почти тропики. Мэй вела себя подозрительно корректно. Молчала. Зато из кухни, всегда открытой, доносились суета и запахи еды. Про туалет Ник забыл моментально. Он резко свернул на кухню и застыл. Том стоял у плиты в тех же штанах, майке и домашних тапочках — собранный, спокойный, будто по утрам к нему регулярно заходят голые постояльцы. — А, проснулся? — бросил Том, глянув через плечо. — Через десять минут завтрак. Только оденься. В шкафу что-нибудь найдёшь. Есть хотелось отчаянно. Но увидеть Ник ожидал не его. Он рассчитывал на кого-нибудь из прислуги без имени и лица. Наивный, конечно. В шкафу выбрал подходящие шорты и майку. Через пятнадцать минут вернулся на кухню. Стол уже был накрыт, Том сидел и ждал. — Я думал, тут сервис по уборке и готовке, а это ты, — заметил Ник, усаживаясь. — Я и есть сервис, — пожал плечами Том и кивнул на тарелку. — Люблю, готовить, когда есть время и желание. И первым начал есть. — А почему ты живёшь под землёй? — спросил Ник нарочито небрежно, ковыряясь в еде, будто вопрос ничего не значил. — Люблю уединение, — отозвался Том. — Здесь тихо. Спокойно. — А я подумал, ты от кого-то прячешься, — Ник усмехнулся краем губ. — Первый раз вижу дом под землёй. Том перестал жевать. Медленно поднял взгляд и уставился на него — не зло, не резко. Внимательно. Как смотрят на вещь, которая вдруг заговорила лишнего. Потом ухмыльнулся. — Есть ещё одна причина, — сказал он спокойно. — Слишком любопытных и назойливых тут удобно прятать. Рядом. Навсегда. Ник поперхнулся. — Я… просто спросил. — А я просто ответил, — Том снова вернулся к еде. — Совет: не рыскай по дому и не вынюхивай. Если что-то интересно — спрашивай меня. Он сделал паузу, будто между делом. — Мэй, в случае неповиновения, подключит электрошокер. Он встроен в пол. Приятного там мало, поверь. Том вытер руки салфеткой. — После завтрака — душ. Потом подготовься. Посмотрим кино. Или что ты там любишь. А потом займёмся сексом. Ник сжал челюсть. — Опять? Я так не могу. Давай я лучше сделаю что-нибудь другое. Том приподнял бровь. — Например? Ник засопел, злясь — больше на себя, чем на ситуацию. Делать было нечего. В этом доме не было ни работы, ни задач, ни выхода. Даже телевизор выглядел как насмешка. — Не знаю. — Я купил тебя для секса, — без эмоций сказал Том. — На эти дни у меня запланирован только трах. С тобой. — Я не вещь. И не игрушка. Том усмехнулся — коротко, неприятно. — Давай ещё скажи, что ты не получил удовольствия. Кроме боли и задетой мужской гордости. Он встал, не дожидаясь ответа. — Через час жду тебя в оранжерее. И вышел, оставив после себя тишину и тихую музыку. Обида накатила с новой силой — на парня, который ещё несколько дней назад и не знал, что такое слёзы. Сейчас же хотелось разрыдаться от самого положения, из которого не просматривалось ни одного выхода. Сколько ещё в этом месте сюрпризов и загадок? Ток под полом? Дом явно строили не для жизни. Для других целей. Таких, где кого-то выбирают, прячут и… Ник замер. Его используют. А потом убьют. Где-то здесь же и закопают — аккуратно, без следов. Мысль ударила резко, почти физически. Боже. Зачем он столько пил? Это был его последний день рождения? Двадцать два года — и всё? Ни семьи, ни дерева, ни дома. Униженный, оскорблённый, лишённый даже иллюзии собственного достоинства. Как дальше жить? И будет ли вообще это «дальше»? Аппетит пропал. Ник отодвинул тарелку, машинально глотнул холодного кофе и вышел из кухни, почти не чувствуя ног. В комнате, где он спал, рухнул на кровать лицом вниз — и только тогда позволил себе сломаться. Он рыдал глухо, в матрас, сжимая простыню пальцами, будто это могло удержать его здесь, в живых.

***

Томас сидел за столом перед рядом экранов, вмонтированных в стену. Изображения на них медленно сменялись: комнаты дома, коридоры, двери, пустые углы. На отдельном мониторе — наземный периметр: подъездная дорога, лесополоса, знаки «въезд запрещён» и «частная собственность». Чётко. Замкнуто. Без вариантов. Сейчас он смотрел на Ника. Тот лежал на кровати лицом вниз, сжавшись, будто пытался стать меньше, исчезнуть. Томас задержал взгляд дольше, чем планировал, и поймал себя на неприятной мысли: перегнул. Можно было жёстко, но без этого — без угроз, без слов про покупку и трах как по расписанию. Мог. Но не стал. Он не умел иначе. Сентименты, забота, аккуратные подходы — всё это было лишним балластом. Опасным. Особенно когда речь шла о временных людях. А Ник был именно таким. Завтра он увидит его в последний раз. Этого чудика с чужими глазами и неправильным страхом. Томас это знал точно — и потому не собирался ничего сглаживать или исправлять. Привязываться нельзя. Ни ему, ни тем более тому, кто всё равно уйдёт. Он отвёл взгляд от экрана и потянулся к распечаткам на столе. Новое задание уже ждало. Сухое. Без имён, которые не собирался помнить. Предстояла долгая и тяжёлая работа — без перерывов, без эмоций и без места для посторонних мыслей. Брук погасил один из экранов и прикрыл глаза. ...Цепочка участников дела насчитывала несколько десятков человек. Это были люди деда, отца и те, кого сам Том отбирал через интернет — из желающих быстро и без лишней пыли заработать. В основном разовые молодые, кто при собеседовании упоминал о том, что нужны деньги на учёбу, оплату лечения родственников, или стартовый капитал для начала бизнеса. Никто из них не был знаком друг с другом. Никто не знал ни всей схемы, ни того, на кого в итоге работает. Работа в основном курьерская, передать, позвонить, доставить. Лишь несколько старых, проверенных людей были в курсе происходящего — и то не полностью. Они догадывались, что за всем стоит сын погибшего наркодилера, но о нём уже несколько лет не было слышно, и связаться с ним никто не мог. Работа выглядела просто. Нужно было найти тех, кто хотел приобрести небольшую партию — как правило, несколько килограммов опиума. В разных странах. В разных городах. После пары звонков покупатель получал инструкции и место, где мог найти пробный пакет и проверить качество товара. Затем он переводил деньги на одноразовый счёт и почти сразу получал номер ячейки в аэропорту или на автовокзале, где лежал основной груз. Главная фишка схемы заключалась в следующем: сразу после поступления денег на счёт, Том отправлял два сообщения. Одно — покупателю, с номером ячейки. Второе — такое же — в отдел полиции по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. У него было две цели. Первая — корыстная. Вторая — полезная. Полученные деньги он делил на три части: две оставлял себе, одну — через тех же посредников — пускал на оплату людей, задействованных в сбыте. Платил щедро, как и обещал. Полицейским ничего не доставалось, принципиально — им хватало закрытых дел и отчётности. Изначально, после учёбы и возвращения к отцу, Томас собирался просто избавиться от дури. Выбросить. Спалить. Но передумал, когда понял, что может самостоятельно запустить схему — ту самую, о которой ему когда-то рассказывал отец. В конце концов опиум служил как отравой, так и лекарством. А то, что конфискованный товар рано или поздно попадал в медицину, Том был уверен. Для этого тоже были привлечены специальные структуры. «Отец. Скоро всё закончится. Осталось совсем немного.»