Двадцать метров под землёй

— Мне нужно связаться с родителями. Сказать, что я жив и… скоро вернусь. Где мой телефон? — Телефон и документы в сейфе, — спокойно ответил Томас. — Получишь их… когда выйдешь из этого дома. Он сделал короткую паузу и добавил, уже с едва заметной насмешкой: — За родителей можешь не переживать. Я попросил передать через твоего друга, — он подчёркнуто выделил последнее слово, — что ты пару дней решил погостить у одного из знакомых. Ник выглядел так, как выглядят обиженные и сломленные подростки, слишком рано столкнувшиеся с чужой властью. Припухшие губы, красные глаза, такой же воспалённый нос, вздрагивающий при каждом сдерживаемом всхлипе. Он стоял в шортах и футболке, сутулясь, с опущенной головой, исподлобья бросая короткие взгляды. Руки безвольно висели вдоль тела — не скрещённые, не сжатые в кулаки, а именно так, как держат их те, кто уже понял: сопротивляться сейчас бессмысленно. — Подойди ближе, — сказал Томас. В голосе не было приказа — и именно это делало его опасным. — Садись. Ближе. Что ты как не родной, — он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе. Ник не улыбнулся. Он сел на край кровати рядом, оставляя между ними слишком маленькое расстояние, чтобы чувствовать себя спокойно, и слишком большое — чтобы чувствовать себя в безопасности. Взгляд упёрся в пол, плечи напряжённо сведены, будто он ждал удара, а не вопроса. — Скажи, — тихо продолжил Томас, — что тебе понравилось больше всего из того, что мы делали. Ник резко вскинул голову. Взгляд был злой, почти яростный — последний уцелевший способ защититься. — Ничего, — процедил он сквозь зубы. Томас усмехнулся не сразу. Сначала посмотрел. Внимательно. Слишком внимательно. — Врёшь, — спокойно сказал он. — Я видел реакцию тела. И твою — тоже. Он чуть наклонился, сокращая дистанцию ещё на пару сантиметров. — Почему тебе так важно не признаваться самому себе, что тебе было хорошо? — Любой… — Ник сжал челюсть, — любой сломается, если на него достаточно давить. И дрочить. — Не любой, — мягко возразил Томас. — Ты не сломался. Ты откликнулся. Это разные вещи. И в тебе был предмет, который вызвал эти чувства. Ник сглотнул. Пауза затянулась, и в ней было слышно его дыхание — слишком громкое для тишины комнаты. — Я получаю удовольствие от контроля, — продолжил Томас без стыда и оправданий. — Частично от того, что причиняю боль. Это правда. Он выпрямился, давая Нику возможность вдохнуть. — Но если бы тебе было только плохо, ты бы сейчас не сидел здесь. Ты бы кричал, дрался, ненавидел. А ты… — он чуть усмехнулся, — путаешься. Отрицаешь. — Что? Кричал? Дрался? — Ник сорвался. — Двадцать метров под землёй? С этим? Он резко показал на руки, на лицо, дёрнул вверх футболку, обнажая тёмные пятна гематом. — Мне нужно было сопротивляться, чтобы ты… что? Давил сильнее? Кайфовал от моей боли? Или сдохнуть здесь — это правильный вариант? Голос дрогнул, и злость распалась на осколки. Дыхание сбилось, слова начали налезать друг на друга. — Тшш… тише, — Томас мгновенно обхватил Ника за плечи — крепко, но не грубо — и притянул к себе, не давая ни отстраниться, ни упасть. Объятие было слишком уверенным, чтобы быть утешением, и слишком тёплым, чтобы быть наказанием. — Я вижу, — сказал он негромко, почти у уха. — Я всё это вижу. Ник дёрнулся, но сил вырваться уже не было. Лоб уткнулся куда-то в грудь, пальцы отчаянно сжались в ткани чужого халата. Томас чуть отстранился, удерживая Ника за плечи, заставляя поднять голову. Его большой палец прошёлся по линии скулы — почти невесомо, стирая влагу. Затем ещё раз. И ещё. Ник всхлипнул, резко вдохнул, будто наконец позволил себе дышать. Напряжение не ушло, но перестало рвать изнутри. Томас коснулся его лица короткими, едва ощутимыми поцелуями — не задерживаясь, не углубляя, словно ставя точки: здесь, здесь, здесь. Контроль. Ритм. Границы. Поцелуи стали настойчивее, потеряли утешающий ритм и перешли в дразнящее, выматывающее внимание. Том нашёл тот самый укус, которым пометил своего любовника и лизнул его, ненадолго задержавшись губами. Ник вздрогнул и замер. Футболка исчезла почти незаметно. Томас на секунду остановился, просто глядя в лицо — не жадно, не оценивающе, а так, словно закреплял в памяти каждую деталь. Этот взгляд был тяжелее прикосновений. Он снова склонился, медленно, не торопясь, возвращая внимание к плечам, к шее, к груди — мягко, последовательно, лишая возможности думать о чём-то ещё. Когда Томас осторожно уложил Ника на спину, тот не сопротивлялся. Даже не напрягся — только выдохнул, будто наконец позволил телу перестать держать оборону. Поцелуи были лёгкими, почти невесомыми, но от этого ещё более ощутимыми. Ник затих, вслушиваясь в себя, в новые реакции, в странное спокойствие, которое накатывало вместе с этим вниманием. Мысли расползались. Оставались только ощущения. И Томас это чувствовал. Он вернулся к лицу, с тихим удовлетворением отметив поволоку в глазах — мутную, тёплую, почти растерянную. На этот раз поцелуй был другим: медленным, внимательным, будто он не брал, а пробовал — давая время привыкнуть. Ник сначала замер. Слишком много ощущений сразу, слишком близко. Губы дрогнули — не в протесте, а в нерешительности. Он вдохнул чужое дыхание, выдохнул — и только потом, почти незаметно, ответил. Неловко. Неуверенно. Но ответил. Это было похоже не на желание, а на согласие перестать сопротивляться. Его пальцы сами нашли опору — сжали ткань на плечах Томаса. Сердце билось часто, сбиваясь, и каждый удар отзывался где-то под рёбрами горячей, тянущей волной. Томас не торопил. Он чуть углубил поцелуй — ровно настолько, чтобы Ник не отпрянул, а наоборот, потянулся следом. В этом движении было всё: страх, любопытство, уязвимость и тот самый вопрос, который ещё не оформился в слова. Ник выдохнул ему в губы — коротко, прерывисто. Почти неслышно. Давая согласие. Томас помедлил, вглядываясь в его лицо, в глаза, которым Ник никак не мог найти убежище — лишь бы не встречаться с этим взглядом, слишком внимательным, слишком знающим. — Посмотри на меня, — в голосе снова проступили властные ноты. — Ник, всё будет хорошо. Поверь мне. Ник всё-таки поднял глаза и едва заметно кивнул. Брук не обманул. Он делал всё медленно, внимательно, ни на секунду не выпуская из поля зрения лицо Ника, считывая эмоции — живые, настоящие, без фальши. Не такие, как у мальчиков Рауля. Это возбуждало сильнее всего: отклик, честный и уязвимый, который нельзя подделать. Это давало силы не торопиться, растягивать удовольствие, отдавая одному и получая взамен куда больше. Сначала были масло и пальцы внутри — действия осторожные, выверенные. Томас отметил про себя, что Ник всё же был подготовлен, несмотря на сопротивление, и это вызвало тихую благодарность. Затем он подключил оральные ласки и внимание стало глубже, настойчивее, а стоны, сорвавшиеся сверху, стали лучшим подтверждением того, что он всё делает правильно. Ник дрожал всем телом, пытаясь сдержать звуки, рвущиеся изнутри, но Томас остановился и тихо сказал: — Хочу тебя слышать. И Ник подчинился. — Сладкий, — выдохнул Томас, нависая над ним, облизывая губы после того, как Ник бурно, без остатка выплеснулся ему в рот. Он дал ему лишь немного времени — ровно столько, чтобы дыхание выровнялось, — раскатал по члену презерватив и снова вернулся, не жалея масла, не спеша. — Тшшш… Я обещал, что будет хорошо. Верь мне. И Том не обманул. Он целовал губы и лицо, не прерывая контакта, двигался медленно, делая паузы при малейшем напряжении. Останавливался, ждал, прислушивался. Когда полностью оказался внутри, замер, глядя в помутневшие глаза. — Ты как? А сейчас? Подтяни ноги… расслабься. Ещё немного. Он говорил тихо, почти ласково: — Умничка. Хороший мальчик. Вот так… да. Слова заботы и поддержки срывались с губ вперемешку с поцелуями. Томас не закрывал глаза, не отводил взгляда ни на секунду, продолжая двигаться только тогда, когда понял: боли больше нет, как и преград. Он отдавал себя полностью. Как и обещал.

***

— Мэй, набери ванную тёплой воды. Как я люблю. — Да, хозяин, — отозвалось сверху. Ник больше не реагировал на голос. После всего произошедшего он вообще не хотел ни о чём думать. Мысли были слишком тяжёлыми, реальность — слишком иной. Она изменилась. В ней больше не было того весёлого парня, которого любили девушки, уважали друзья и на которого где-то втайне хотели быть похожими. Тот остался по другую сторону — как фотография из чужой жизни. Внутри и снаружи теперь жили два разных человека, и между ними не было моста. Что с ним сделали? Сломали? Или… нет. Не сломали. Скорее приоткрыли — а потом неосторожно, без предупреждения, с ноги сорвали с петель дверь, выпуская наружу того, кто годами тихо прятался где-то за грудиной, дышал негромко, почти незаметно. Он ведь просто хотел попробовать. Хотел — но с другой позиции. На своих условиях. А теперь внутри что-то рвалось и плакало — от несправедливости, от бессилия перед случайностью, которая перечеркнула прежнего Ника, как дурной, липкий сон. Такой, от которого не просыпаются сразу. — Живой? Томас некоторое время молча наблюдал за парнем, зарывшимся лицом в подушку. Ник не вылезал уже довольно долго — сопел, отмахивался, отбрыкивался, будто надеялся, что если не двигаться, всё само исчезнет. — Тебе нужно в ванную, — спокойно сказал Томас. — Смазать раны. И поесть. В прошлый раз ты почти ничего не съел. Это было правдой. Живот болезненно свело от голода, но мысль вылезти и начать что-то делать казалась невыносимой. Было стыдно. И страшно. Ник вспоминал, как вёл себя. Нет — как вело себя тело, как оно предательски, бесстыдно отзывалось на ласки этого… чудовища. Хотелось провалиться. Он даже хмыкнул про себя — проваливаться, собственно, было уже некуда. Ему понравилось. Секс с мужчиной. С этим парнем. С тем, кто, как выяснилось, умел быть не только грубым и безжалостным. Томас развалил его представление о сексе вообще — аккуратно, методично, без шансов собрать обратно. Ник вдруг понял, что раньше он ничего подобного не испытывал. Ни с одной девушкой. Там всё было просто: короткая прелюдия, сведённая к минимуму, пара заученных фраз, немного механики. Дальше — физические усилия, закрытые глаза, сосредоточенность на себе. Иногда — поцелуи со стороны партнерши, быстрый уход в ванную, если повезёт. Никаких «после». Никакого внимания. Никакого желания остаться. Сейчас всё было иначе. Слишком иначе. Он лежал, уткнувшись в подушку, и понимал: того самого весёлого, уверенного Ника больше нет. — Ну, раз так, тогда держись. В следующий миг Ник оказался подхвачен сильными руками — вместе с одеялом, без всяких церемоний. Его понесли по коридору, легко и уверенно, как будто вес вообще не имел значения. Не как хрупкую принцессу — скорее как добычу, которую уже не вырывают, а просто переносят с места на место. Ник лишь косился исподлобья и продолжал сопеть, демонстрируя показательное недовольство. Хотя внутри всё визжало и пищало, как у девчонки на американских горках. Под душ его буквально затолкали — под тёплую, щедрую воду. Там он уже не сдержался: зашипел, возмутился вслух, начал активно выражать протест. Томас только усмехался, спокойно и методично делая то, что считал нужным. Ни грубости, ни нежности — уверенность человека, который не сомневается в правоте своих действий. Через мгновение Ника вытащили за руку и подвели к наполненной ванне. Вода пахла хвоей и чем-то ещё — чистым, успокаивающим, почти домашним. Контраст был настолько резким, что Ник на секунду растерялся. — Сам залезешь, или применить силу? — вопрос прозвучал с откровенной издёвкой. Ник бросил на него взгляд, полный нарочитого презрения — такого театрального, что самому стало смешно. Он молча переступил через бортик, сел, а потом, не удержавшись, дёрнул за собой этого самого провокатора. Прямо в халате. Вода плеснула через край, и Томас коротко хмыкнул — не удивлённо, а скорее с удовлетворением, словно именно этого и ждал. И в этот момент стало ясно: борьба сменила форму. Но не закончилась. Томас чудом не ударился о бортик. Мстить за шалость хозяин дома не стал. Выпутался из мокрого халата, устроился позади любовника и мягко потянул того к себе, предлагая откинуться ему на плечо. — Мэй, нам нужен ужин на двоих. Через полчаса. — Да, хозяин. Ник задрал голову, всматриваясь в лицо Томаса. — Только не говори, что твой модуль ещё и готовить умеет, — съязвил он, ухмыльнувшись. — Нет, не умеет. Но передаст команду тому, кто делает это безупречно. — Как так? — Ник нахмурился. — Я никогда не слышал о таких… модулях. Или что это вообще? Это какая-то фантастика. — Многое когда-то считалось невозможным, — спокойно ответил Томас. — А теперь мы летаем на самолётах, говорим по беспроводным телефонам, живём среди вещей, которые раньше сочли бы магией. Мэй — пока единственный интеллект, полностью запрограммированный под этот дом и мои потребности. Над ней работают каждый день. Совершенствуют. Ник понял: его только что впустили во что-то личное. И явно не случайно. Он глубоко вдохнул и нырнул с головой под воду. Досчитал до десяти, вынырнул — и тут же был укушен за ухо. — Ай… Ты чего? — Тебе всё равно никто не поверит. А дорогу сюда ты никогда не узнаешь. — Больно надо, — хмыкнул Ник, хотя внутри неприятно кольнуло. Сейчас он отчётливо понял: держать его здесь никто не собирается. Значит, срок «заточения», как и обещал Том, скоро закончится. Вот и славно. — Том, а сколько тебе лет? — Хм… а сколько дашь? — Ну… двадцать пять. — Ты проницательный, — уклончиво ответил Томас, явно не собираясь раскрывать детали. — А почему ты живёшь здесь? И один? — Зачем ты спрашиваешь? — Просто интересно. — Боюсь, тебе могут навредить такие знания. Так что лучше не спрашивай. Руки, до этого лениво блуждавшие по животу и груди, скользнули ниже, заставляя тело отозваться без спроса. Ник замер — и это напряжение тут же заметили. — Расслабься. Я не собираюсь брать тебя прямо сейчас, в воде. — Пф… — Ник фыркнул. — Ты, кажется, уже взял достаточно. Он пожалел об этом сразу: одна рука тут же переместилась назад, и движение пальцами вокруг ануса стало предельно ясным. — Секса много не бывает, — спокойно сказал Томас. — И не нужно делать вид, что тебе не понравилось. И что тебе не хочется ещё. Ник дёрнулся, пытаясь уйти от пальцев, но вторая рука тут же сомкнулась крепче поперёк живота, притягивая. То, что было специально задетo внутри пальцем, отозвалось по всему телу — резким, предательским импульсом. Сопротивляться стало почти невозможно. Невыносимо. Он понял это с холодной ясностью и с ещё большим стыдом осознал другое: вместо того чтобы вырваться, начал сам искать движение. Подстраиваться. Подаваться назад, вилять бёдрами — в попытке поймать то самое ощущение, от которого мутнело в голове и хотелось выругаться на себя. Пальцы внезапно исчезли. Ника резко приподняли, вынуждая встать и выбраться из воды. — Что и требовалось доказать, — спокойно констатировал Томас, указывая на стоящий член. Он вышел следом и развернул Ника лицом к ванне, прижимая ладонями к бортику. — Вот так. Не двигайся. Ник не успел ответить — лишь шумно вдохнул, когда давление между лопаток заставило его прогнуться сильнее, чем он хотел бы. Томас на секунду отстранился, потянулся к шкафчику, что-то выдавил на ладонь. — Секунду… — бросил буднично. — Придётся обойтись без презиков. Исправлю это позже. Он говорил это ровно, почти рассеянно — и именно это пугало сильнее всего. Следующее движение было резким, уверенным, лишённым колебаний. Ник вскрикнул и вцепился пальцами в край ванны, чувствуя, как контроль окончательно ускользает. Томас навис сзади, удерживая, не давая выпрямиться. — Видишь? — тихо сказал он. — Тело честнее слов. Ник мысленно ругался — на себя, на того, кто сумел так легко сломать его сопротивление, на друзей, которым он ещё обязательно припомнит всё это, и на этот дом, будто именно он был соучастником происходящего. Тело больше не подчинялось. Ноги ослабли, и он медленно сполз вниз, принимая унизительно покорную коленно-локтевую позу. Сознание цеплялось за остатки злости, а тело предательски выгибалось, подстраивалось, искало продолжения, словно ему было всё равно, кто сейчас командует. В этот раз Том не спешил. Он растягивал момент, наслаждаясь как близостью, так и полной утратой любовником контроля. Его дыхание становилось тяжелее, движения — увереннее. Он наклонялся, рычал, касался и покусывал ухо, шею, будто нарочно смешивая грубость с неожиданной мягкостью. Шёпот и вопросы о самочувствии звучали заботливо, спокойно, словно всё происходящее было чем-то естественным и интимным в бытовом смысле. Ник кусал губы и скулил, проклиная себя за то, что чувствовал себя похотливой сучкой.

***

Снова накатила тянущая боль — в пояснице, в заднем проходе, в коленях, изнывающих после стояния на жёстком коврике. Поверх этого — липкая, вязкая усталость и ломота во всём теле, будто его разобрали и собрали кое-как. Не хотелось ничего: ни идти на кухню, ни есть, ни даже думать. Особенно после очередной процедуры обтирания «там». Ник не то что сопротивляться — он и возмущаться уже не мог. Лежал всё там же, на коврике у ванной, и сопел, как умирающий ёжик, тихо и обречённо. — Пошли поедим. — Не могу. — Нести тебя никто не будет. — Дай по-тихому умереть. — Даже не думай. Только после того, как отработаешь мои деньги. — Ещё нет?.. Всё. Дай сдохнуть. Его снова подняли — без лишних разговоров, обернули полотенцем и, придерживая, вытолкали в коридор. — После еды, так и быть, отдых. Еда — вернее, сначала её вид и запах — вернули Ника к жизни. Стол был накрыт на двоих, как в мишленовском ресторане: бокалы с водой и вином, аккуратно разложенные приборы, салфетки, тарелки. И еда. Много еды — на разные вкусы, но маленькими порциями, что оказалось спасением. Съев всего понемногу, Ник откинулся на спинку стула и довольно рыгнул. — Пардон, — хихикнул он, ничуть не смущаясь. Не смущался он и того, что сидел за столом всего лишь обвязанный полотенцем ниже талии. После обеда Томас снова проявил жест невиданной доброты: уложил Ника на кровать, тщательно смазал все ушибы чудо-мазью, не забыв про самое пострадавшее место, приглушил свет и вышел, оставляя любовнику время на отдых. Ник замер, прислушиваясь к удаляющимся шагам, а затем — к тишине. Пугающей. Рассуждать о том, что с ним произошло, не хотелось. Но от этих мыслей было не убежать. Во-первых — и это пугало больше всего — анально он больше не был девственником. Факт, от которого внутри всё сжималось. Во-вторых — и от этого становилось по-настоящему не по себе, — реакция, в которую до сих пор не хотелось верить: ему понравилось. Ему было приятно. Приятно чувствовать, как его ласкают, как о нём заботятся телом — так, как раньше заботился он сам о других. Всё то, что он обычно отдавал, теперь было направлено на него. И это… черт возьми, это было хорошо. Обалденно. Даже этот грубиян выглядел иначе. Слишком иначе. Его поведение не складывалось с тем, что было раньше, будто кто-то подменил человека, но сделал это не до конца — так, что несостыковки всё равно лезли в глаза. С этими мыслями Ник и заснул. Хотелось проспать подольше, а проснувшись — оказаться дома. Без этого места. Без этих ощущений. Без всего. Вот только мечтам не суждено было сбыться. Сколько он проспал, Ник так и не понял. Из спасительного сна его вырвала резкая, пульсирующая зубная боль. Он машинально прошёлся языком по зубам и почти сразу нащупал пустоту. Чёрт. Так и есть — одна из пломб, которые дантист давно советовал заменить, наглым и совершенно бессовестным образом его покинула. Причём сделала это, разумеется, в самый неподходящий момент. Ко всему прочему Ник поймал себя на том, что кроме головной и зубной боли появилась ещё и температура. Тело ломило, знобило, и общее ощущение было такое, будто его медленно, но настойчиво добивали. — Мэй… — хрипло позвал он. — Мне плохо. Зуб… Он смотрел в потолок, морщась от боли. — Я сообщу хозяину, — тут же отозвался голос.