Красные руки

***

Прошёл год. До конца колледжа — всего пара дней. Я всё ещё помню тот ужас, будто это было вчера. С тех пор ко мне больше никто не лез. Но я не чувствовала благодарности. Ни капли. Особенно когда видела это мерзкое лицо в коридоре. А тогда, на остановке... Меня трясло. Не знаю, что на меня нашло. Может, просто устала бояться. Может, надоело молчать. Я решила — хватит. В голове эта мысль вертелась давно, но раньше сдерживало одно: не хотелось вылететь перед дипломом. Теперь всё равно. В комнате уже лежало всё, что нужно. Запись 3. 01.08.2020 Я много писала о своих чувствах, но, кажется, мне станет легче, если я наконец расскажу, как совершила свою месть. Это было... приятно. Не освобождающе — нет. Но в этом было что-то правильное. Как будто вселенная на секунду перестала кривить. 27 июня. День выпускного. Все были нарядные, пьяные от предвкушения свободы. И он тоже. Сэм. Тогда он завёл меня за угол — шептал что-то на ухо, но я не слушала. В голове крутилась только одна мысль: скоро тебя не станет. Он ударил меня — пощёчина. Резкая, чужая. А мне было плевать. Он даже не понял, насколько уже опоздал. Прошёл час. Все разъехались — кто по домам, кто отмечать. Но Сэм... Сэм совершил ошибку. Он отказался идти с друзьями. Остался один. Один — и идеально уязвимый. Я уже была в его комнате. На его кровати. Сидела, медленно расчёсывая волосы его расчёской, как будто жду, когда он принесёт чай. Когда он вошёл, я посмотрела прямо ему в глаза. Удивление на его лице — великолепно. Такой чистый, хрупкий страх. Хотелось встать, подойти и вырезать на его коже слово "трус". На простынях рядом лежали нож, ножницы и соль. Он увидел их. Попятился. Оглянулся. Но было поздно. Я повалила его на пол, пока он стоял в ступоре. Всё произошло быстро. Щелчок — и на его запястьях защёлкнулись наручники. Те самые, купленные в секс-шопе. Помню, как продавщица прищурилась, усмехнулась уголками губ — мол, хорошенько повеселитесь. Она и представить не могла, для чего они мне на самом деле. Я села напротив. Смотрела в его глаза. Он пытался говорить, дышал неровно. — Помнишь, что ты сделал со мной год назад? — спросила я тихо, почти ласково. Он сразу затрясся, начал лепетать: — Прости... Я... Это была ошибка... Я жалею... Конечно. Ошибка. Жалеет. Поздно. Я взяла ножницы и без лишних слов отрезала кончики его пальцев. Один — за один. Кровь стекала по простыням. Он закричал. Захлебнулся в собственном стоне. А я продолжала говорить спокойно: — Почему ты тогда так поступил? Он задыхался. А потом, наконец, ответил. И я замерла. Удар был неожиданным. Он выдохнул: — Мужик, который толкал наркоту твоей матери... это мой отец. — Что?.. — я сжала нож. — Твоя мама... Она увела его из семьи. Увела у моей матери. Молчание длилось секунду. Я поднялась, подошла ближе и резко плюнула ему в лицо. — А при чём здесь я?! — рявкнула. — Что я тебе сделала?! Он зарычал сквозь боль: — А при том, что ты — дитя той шлюхи! Твоя мамаша не выходит из дома? Вот я и решил отомстить её созданию! Я стиснула зубы. Смотрела на него, как на кучу грязи. Потом холодно ответила: — Идиот. Твой папаша отравил мою мать. Он заставил её сесть на иглу. Он разрушил её. И ты всё ещё смотришь на меня и видишь её? Он замолчал. Только дыхание. Только кровь. И позднее раскаяние. Но острый язык, его погубил. — По делом. Жаль только, что ты не сторчалась, — прохрипел он, выдыхая последние крохи достоинства. Соль, лежащая рядом, будто ожила. Нет — я оживила её. Подняла ладонью, набрала щедрую горсть и рассыпала по его свежим, рваным ранам. Он выгнулся дугой, как сломанная струна, крик эхом ударился о стены. Музыка. Настоящая, искренняя симфония боли. Пытка — сладкая, затягивающая. Я взяла нож и начала вырезать на его коже узор. Не абы что — точную копию подошвенных отпечатков тех самых ботинок, в которых он тогда прижал меня к полу. Я нашла фотографию, распечатала и, как настоящий художник, воссоздала рисунок на его теле. Штрих за штрихом. Кровь заполняла борозды. Потом — ножницы. Наточенные заранее, как скальпели. Я аккуратно срезала мочки ушей. Он кричал, как животное, и я наслаждалась этим звуком, будто слушала концерт для одной. Три часа. Три часа боли, отчаяния и моего молчаливого торжества. Я удивлялась — никто так и не вызвал полицию. Наверное, соседи разъехались. А моя мать… что ей? Её не волновало ничего, кроме собственной пустоты. Сэм лежал в крови. Его кожа — карта страданий. Ни единого нетронутого участка, кроме одного: шея. Мягкая, уязвимая. Я оставила её на десерт. Когда я поднесла нож к его горлу, он начал умолять. Не о пощаде. О смерти. — Пожалуйста… добей… убей меня… Бедный мальчик. Я довела его до желания умереть — своими руками, своим молчанием, своей местью. Внутри меня кричала та вторая — израненная, изломанная. Мазохистка, что жаждала крови: Убей! Убей! Убей! Убей! Но другая часть — холодная, расчётливая — остановила меня: Нет. Оставь его умирать. Сделай так, чтобы он не мог говорить. Не мог помнить. Не мог указать на тебя. Я послушалась её. Отрезала язык. Выколола оба глаза. Он кричал без звука. Без взгляда. Без будущего. Я ушла, оставив его там — беспомощного, полуживого, почти исчезнувшего. Дома спокойно привела себя в порядок. Душ. Чистая одежда. Без следов. На пытках я была в шапочке и перчатках. Никаких отпечатков. Никаких волос. Всё было рассчитано. Позже, вернувшись с прогулки, я увидела мать — стояла на пороге, окружённая полицейскими. Давала показания, как ни в чём не бывало. Меня допросили. Но кто поверит, что двадцатилетняя девушка могла такое сотворить — особенно если, по их словам, они прибыли всего за два часа до вызова, а я была чиста, как стекло. Меня отпустили. Без улик. Без подозрений. Так я и продолжила свою жизнь. Спокойно. Улыбаясь. А внутри уже зреет план. Ведь у меня остался ещё один. Второй. На десерт. 29.06.2020 Прошел ровно день с тех пор, как Сэм перестал быть частью этого мира. Жалею ли я? Ни капли. Если бы представилась возможность, я бы сделала это снова — и не моргнула бы глазом. Я сидела на диване рядом с матерью. Впервые в жизни взяла в руки наркотик. Не знаю, что она в нём нашла. Пустота? Спокойствие? Забвение? Как только порошок коснулся моего языка, я выплюнула его. Горькая дрянь, разъедающая всё человеческое. Мама лишь усмехнулась и отвернулась к телевизору. Раздался стук в дверь. Конечно, мать не пошевелилась. Она никогда никуда не ходит. Всё, что в её мире требует усилий, — больше не её. Так что я, как примерная дочь, поднялась и пошла открывать. На пороге стоял он. Дэн. Одноклассник. Лицо будто вырезано из памяти — я бы его не вспомнила, если бы не те глаза. Я узнала его имя позже. Но взгляд… его взгляд я помнила всегда. Он молчал. Переминался с ноги на ногу. Как будто ему было неуютно в собственной коже. А потом, вдруг: — Это… ты убила Сэма? Прямо. Без вступлений. Без приветствий. — Что за бред? Конечно, нет. — Я изумилась сама себе: голос звучал спокойно. Даже убедительно. Он кивнул. Наверное, поверил. Или сделал вид. — Хочешь прогуляться? — Думаешь, я забыла, что ты сделал в тот день? — Я понимаю. Правда. Но... мне нужно тебе кое-что сказать. Любопытство — мой порок. Он всегда берёт верх. Я молча жестом пригласила его войти. Он прошёл внутрь и остался сидеть в прихожей, пока я собиралась. В карман ветровки я спрятала нож — тонкий, острый, как память. — Я ушла! — крикнула я в пустую квартиру. В ответ, как всегда, — тишина. — А кому ты вообще кричала? — спросил он, когда мы вышли. — Опекуну. — коротко ответила я. Он пытался завязать разговор, но я упорно молчала. — Как думаешь, кто убил Сэма? — наконец, нарушил он тишину. — Недоброжелатель, — пожала я плечами. — Думаю, у него было достаточно врагов. — Ты говоришь так, как будто точно знаешь. — А вдруг? Снова тишина. Мы шли в сторону парка. День клонился к закату, и тьма медленно вползала в город, как змея к добыче. — Почему ты тогда... участвовал? — резко спросила я. Он остановился. Молча. А потом: — Если совру — ты это поймёшь. Поэтому скажу, как есть. — Мне было любопытно. Интересно — посмотреть, каково это: издеваться над другим человеком. Почувствовать, каково это — быть выше кого-то. Властнее. Он тогда предложил "повеселиться" над мелкой крысой. Я согласился. Я замерла. — Подожди... Когда он тебе это предложил? — За пару дней до... того случая. Меня прошиб холод. — Чёрт, — прошипела я сквозь зубы. — он не врал.. — Что?.. Ты говорила с ним? — он нахмурился. Ошибка. Я показала больше, чем должна была. Инстинктивно я схватила его за запястье и потянула за собой, свернув за тёмный угол старого здания. Там было глухо, темно и сыро, почти как тогда. Воздух пах железом и пылью. Меня накрыло дежавю. Я приблизилась к нему вплотную, словно тень, наполнившая собой всё пространство между нами. — Ты… что ты делаешь?.. — прошептал он, его дыхание дрогнуло. Слова коснулись моих губ, как тёплый дым. — Молчи. — прошептала я, притягивая его к себе. Губы сомкнулись в поцелуе — резком, неуклюжем, полным злобы. Не страсть, а отравленный укус. Он, дурак, ответил. Видимо, принял это за нечто большее. Или просто хотел верить. Пока он был ослеплён иллюзией, моя рука скользнула к карману. Пальцы нащупали рукоять. Холод металла — как возвращение к себе. Я медленно приставила нож к его боку. — Ты… что это?.. — голос дрогнул. Он не смел повернуться, не смел даже дышать. — Это? — Я усмехнулась. — Плата за старые долги. — Ты с ума сошла… Ты ведь… — он заикался, не зная, что говорить, куда бежать. — Ровно то же, что я сделала с Сэмом. — холодно бросила я. И не дала ему времени на осознание. Лезвие вошло в плоть, будто в масло. Его тело содрогнулось, он захрипел, отпрянул, но было поздно. Я перехватила нож двумя руками — и с размаху вогнала его ему в шею. Глухой хруст, рваный хрип. Кровь брызнула фонтаном, капли ударили по лицу, по шее, по моим рукавам. Он рухнул на землю, судорожно дёргаясь, как выброшенная на берег рыба. Я смотрела, как жизнь вытекает из него. — Тихо. — почти ласково прошептала я и присела рядом. Методично, без спешки — как мастер над своим творением — я вырезала ему глаза. Один. Потом другой. Он уже не кричал — язык был отрезан. На всякий случай. Вдруг выживет. Он остался лежать там, среди пыли, бетона и крови. Один. Как и должен. Наступила тишина. Легкая. Обволакивающая. Тишина — как утро после грозы. С таким хорошим настроением я давно не была. По дороге домой я сбросила испачканную ветровку и бросила её в реку. Вода унесёт следы. Унесёт всё. Я шла легко. Свободно. Как будто снова стала собой.

***

На следующее утро город проснулся с привкусом гнили. Тело Дэна нашли случайно — бродяга, учуяв кисловатый смрад разложения, заглянул за угол между двумя зданиями. То, что он увидел, выбило его из реальности: искромсанное тело, обескровленное, ослеплённое, лишённое голоса. Он выскочил на улицу с криком, и уже через пятнадцать минут весь район был оцеплен полицией. Сирены. Жёлтые ленты. Фонари, направленные на каждый клочок асфальта. Люди в форме копались в мусоре, фотографировали, собирали улику за уликой. Новость разлетелась, как пожар по сухому лесу. Соцсети, радио, телеканалы — каждый хотел первым выкрикнуть: «Убийца вернулся!» Горожане шептались, будто жили в детективном романе. Слухи множились с каждым часом. Кто-то говорил, что маньяк — это месть судьбы, кара за грехи, очищающая огнём и сталью. Другие — более здравомыслящие — называли это пыткой, садизмом, адом наяву. — Представь, — говорили, — лежать без глаз, без языка, дышать и знать, что уже мёртв. Просто тело, обречённое на агонию. Я смотрела новости с чашкой кофе в руках. Ведущая на экране рассказывала о деталях: «Почерк убийцы совпадает с предыдущим преступлением. Жертва ослеплена, лишена языка, ножевые раны по всему телу. Но главное — убийца оставляет своих жертв умирать в одиночестве...Даёт ли она шанс, на спасение, раз не добивает их? » И тут сердце моё дрогнуло. Нашли мой волос. Один. Чёртов. Волос. Они не называли имени, но я поняла сразу — ошибка. Один единственный волос, оставленный, как поцелуй на щеке мертвеца. Я же была осторожна, всё рассчитала. И всё же… Ошиблась. И теперь они будут искать меня. Наверное?