Человек века

— Да, сходил тут к некому Ричарду, — Уилл прислоняется к одной из стен балкона. — Не знаю, странный он какой-то, резюме ему не нужно, сказал просто приходить к указанному времени, зарплату потом обсудим. — И что тебя не устроило? — Мы ничего не подписывали, никаких бумаг. — Думаешь, ему есть что скрывать? — Хьюстон выпускает струю дыма. — Нам всем есть, что скрывать, — отзывается парень. — И я не собираюсь лезть в грязное бельё, — он отпивает из бокала и морщится. — Лишь бы самому никуда не влипнуть. Грэм обращает внимание на свой напиток. Странный коктейль, намешанный Доусоном, больше похожий на алкогольный кофе с кислинкой. В обычном кофе хотя бы не плавают кубики льда. Уилл ставит бокал на подоконник. — Иногда рыться в грязном белье выгодно, — дополняет Хьюстон. — Шантаж? — Ага. Я действительно хотел бы знать тайны многих людей, но не для своего любопытства, а чтобы их продать. — Но репутация… — Её тоже можно купить. Или, в крайнем случае, бросить всё и уехать в другой город или страну, зарабатывать себе очки репутации заново. — А если это потеря репутации кого-то серьёзного. Политика, например. — Ты думаешь, у политиков не найдётся деньжат для первого варианта? — ухмыляется Доусон. — Очень сомневаюсь. — Тоже верно, — Уилл поворачивается к окну. Сумерки и грязные чайки. — Надо будет маме позвонить. — Маме? — Да, я не звонил на этой неделе. Надо узнать, как у неё дела, как здоровье, что нового. — Доусон хмыкает. — Что? — не понимает этого Уилл. — Ты своей не звонишь? — Не хочу разговаривать с этой шлюхой. — Хьюстон, — нравоучительно произносит Грэм. — Ну нельзя так. — Почему? — Мама ведь. — Так от этого она не перестаёт быть шлюхой. Если тебе не нравится, могу заменить на «предательницу» — смысл не очень изменится. — Хью, всё равно. — Хорошо, а как называть человека, который на регулярной основе изменяет супругу? Изменщица, предательница, шлюха. — Если она изменяет твоему отцу, то почему они не разведутся? — Ты что, у нас же примерная семья. А что скажет соседка? А коллектив на работе? Мы же идеальные, у нас отец работает в серьёзной компании, мама домохозяйка и подрабатывает фрилансером, даже сыночка школу с золотой медалью окончил. Нам подавай золотистого лабрадора, и мы готовая семья для съёмок рекламы какой-нибудь пасты или разогревающей мази. Ссоры, маты, нервные срывы и рукоприкладство — это только в плохих семьях, а мы ж хорошие. — Не знал, что у тебя золотая медаль. — Один раз родителям показал и валяется где-то под кроватью. — Идеальные семьи — это как раз-таки не идеальные семьи. Я не про внешнюю идеальность, а про истинно идеальные. Мне кажется, в таких люди многое держат в себе и не открываются родным. — Думаешь? Потому что моя была идеальной именно внешне. — Не бывает людей, которые подходят друг другу абсолютно во всём. Это… странно, по-моему. Даже если найдутся такие люди, внезапно будут жить в одном городе и ни один из внешних факторов — ни финансовое положение, ни родственники — ничего не помешает им завести ребёнка, думаешь, этот ребёнок будет идеально подходить им? Что его вкусы в музыке будут совпадать с материнскими, а политическая позиция будет идентична отцовской? Учтём тот факт, что люди меняются с возрастом и то, что они подходили друг другу в молодости, совсем не означает, что будут подходить в старости. Проблема отцов и детей, проблема поколений. Отец слушал Баха, сын слушает «Нирвану». Доусон внимательно слушает собеседника и тушит сигарету. — Не бывает такого, — продолжает Уилл. — Люди неидеальны, а какие-то ссоры и разногласия — это обычное дело. Страшнее, если их нет. — Кое-кто начитался книг по психологии. — Я мало читаю, а психологию вообще не трогаю. — Почему мало? — Не буду врать — лень. Обычная лень. Надо бы больше, согласен. — Как говорил кто-то великий, люди ленивы. — Кто так говорил? — Мне лень вспоминать. Доусон собирает пепел окурком, словно лопаткой, в небольшую кучу. Грэм задумывается, а не начать ли курить. — А твои родители? — разрывает тишину Хьюстон. — Мы с Норой уехали от них ещё в студенческое время, навещаем периодически, когда работы не так много. Мы уехали, папа застрелился, мама… — он замолкает. — Видно, что ей тяжело, но она старается об этом не говорить и виду не подавать. Так получилось, что мы это по-отдельности пережили, — он снова останавливается. — Я бы её выслушал, да только она говорить не захочет. А если не выслушаю я, то выслушает психолог. Я очень надеюсь, что психолог всё же будет в конце этой цепи. — Он именно застрелился? Сам? — Да, уехал в командировку, нашёл где-то пистолет и застрелился ночью в отеле. Помню, он часто говорил держаться выше, тогда не наступишь в лужу. Твердил это при каждом удобном случае. — При всём уважении к твоему отцу, он не прав. Если всегда держаться выше, риск сорваться остаётся таким же, как и внизу, а разница в том, что с высоты в лужу падать куда неприятнее. — Однако сверху есть возможность схватиться за забор и подтянуться, тогда ты будешь от лужи на безопасном расстоянии и уже не сорвёшься. — С какой стороны посмотреть, — тише произносит Доусон. — Забор там только для счастливчиков, — мужчина ждёт ответа, но Грэм молчит. — Как думаешь, самоубийство — это сильный или слабый поступок? — он меняет тему разговора и переводит взгляд с пепельницы на Уилла. — Вот теперь ты точно в какую-то философию ушёл, братец, — тихо смеётся Грэм. — Не знаю, слабый или сильный. Могу сказаться, что эгоистичный. Ты уже трупом висишь на петле, тебе всё равно. А твоим родственникам и близким нужно это пережить, это тяжело. — Я думаю, что это бессмысленный поступок и скорее слабый. По факту, жизнь — это буквально всё, что у нас есть. Как ею распоряжаться — каждый решает сам. И если отмести эти условности в виде работы, семьи, какого-то социального статуса, то у нас останется только жизнь. Её наличие. Какой смысл в том, чтобы лишить себя всего? Как уже говорилось, можно уехать и начать всё заново. — Любую проблему можно решить, но люди это понимают, уже прыгнув с моста, — вспоминает Уилл одну из фраз своей родительницы. — Извини, что перебил, продолжай. — Да это, в принципе, был конец мысли. — Знаешь, что меня волнует? Я, как мне кажется, слишком равнодушно принял смерть отца. Я помню этот щелчок в голове, когда сообщили, но я как-то слишком быстро это принял. Это кажется неправильным. — Ты любил его? — Мне кажется, да. Я помню его как хорошего человека и помню, как сильно уважал его. — Может быть, ты где-то внутри себя понимал, что это рано или поздно случится и каким-то образом успел подготовить себя к этой мысли неосознанно? — предполагает Доусон. — Но самоубийство — это всегда что-то неожиданное для других. — Да, но на самом деле самоубийцы и люди в депрессии многие годы молча кричат о помощи. Возможно, ты слышал этот крик, но не знал, как помочь. — Я подумаю над твоими словами, Хью. — А если придёшь к выводу, что никогда не любил отца, то это тоже нормально. Во-первых, семью не выбирают. Во-вторых, я никогда не любил деда и абсолютно не корю себя за это. Он был жутким эгоистом, ему было плевать на всех, но, наверное, из-за возраста его мнение в семье учитывалось. Клянусь, он раздражал не только меня. Он умер по естественным причинам, и я не плакал на его похоронах. Хотя тётушка, которая тоже недолюбливала его, излилась горькими слезами. До сих пор не понимаю, это была внезапная любовь и скорбь или театр для публики. — А люди в театре честны? — Это их работа — играть и притворяться. — Хью? — Грэм поднимает взгляд на мужчину. — М? — Почему ты развелся с женой? Сильно поругались? — Лезешь в чужое грязное бельё, Уилли. — Этот балкон давно стал общественной прачечной. — Нет, мы не ругались, — быстро сдаётся мужчина. — По крайней мере, когда решили разводиться. Оба почувствовали, что слишком разные люди, и мирно оформили развод. — А дочь? — Никогда ребенок не виноват в разводе родителей. Мы не берем сейчас в расчёт исключительные случаи. В большинстве своём ребенок или дети ни в чем не виноваты. — Кстати, о детях, — вспоминает Уилл. — Мне Нора запрещает с племянницей общаться. — А о чем вы общаетесь? — О Древней Греции и китах. — Доусон молчит. — Она против, что я посвящаю её дочь в околонауку, мол, это слишком рано для юной головы. — А сама Нора как с наукой дружит? — Ей первое время очень нравилось. Потом она перешла в среднюю школу, и её стало больше привлекать вязание и шитьё. Хьюстон хмурит брови. — Как-то очень резко. Насколько я помню, в младших классах уже проходят базовое строение тела человека, мира, а потом раз — и шитье? — Взросление. — Влияние. — В смысле? — Я не уверен в своём предположении, но скажу. Мне кажется, что это влияние кого-то со стороны. Родственники, друзья, кто-то из круга общения. — Все в школе шьют, и я буду? — Я взрослый человек и шью, значит и ты, ребенок, будешь. Вспомни, она действительно так увлеклась вязанием, что позабыла о математике и истории, или она вязала потому, что ей кто-то так сказал? — Они с мамой вечерами сидели и плели разные шарфы. — А у нас в обществе некоторые семьи до сих пор воспитывают мальчиков как добытчиков неизвестно чего, а девочек как домработниц. Повторюсь, я не уверен в этом предположении. Но я помню твою сестру, и ей была интересна наука и во взрослом возрасте. Согласись, было бы странно огораживать своего ребенка от гольфа, если ты сам гольфист. — Может, хочет уберечь… — Хорошо, изменю фразу. Странно огораживать своего ребенка от гольфа, если ты сам всегда очень хотел поиграть в гольф, но так и не поиграл. — Согласен, странно. — А с Норой ты говорил? — Пробовал. — Поговори с мамой и убеди, что наука для девочек теперь открыта. Та поговорит с Норой, и будет тебе счастье разговаривать с племянницей о китах и греках. — Я как-то и не подумал, что Нору могли воспитывать иначе. Кажется, что под одной крышей много лет, а тут… — Это лишь предположение, я не берусь судить о ваших семейных проблемах лишь по твоим рассказам. Да и в целом я не хотел бы разбираться в ваших семейных проблемах. — Да, извини, — Уилл опускает взгляд и замечает чернила на пальцах Хью, который закрывает пачку сигарет. — Позволь, — он тянется к его руке и разворачивает ладонью наверх. — Тату? — Ты только заметил? — Не помню его в студенческие годы, — Грэм осторожно проводит по рисунку легким прикосновением. Чёрная окружность с тонкими краями, немного неровная из-за рельефа кожи на подушечке пальца. — У этого же есть какой-то смысл. — Нет. — Не ври, у всего есть смысл. — Хочешь обсудить это? Тогда мы тут еще на час. — Нет, хочу узнать о значении круга на твоём пальце. — А сам как думаешь? — Цель? — предполагает Грэм. — Похоже на середину полотна для дартса. — Для одних — это цель, для вторых это тату о мизерности нашего мира, а другие видят в этом дно пепельницы. — Так это дно пепельницы? — Нет, это круг. Но для тебя это мишень, а для Эли, например, это может быть пятачком свиньи. — Тату о разных смыслах? Неплохо. — Это просто круг, — улыбается Доусон. — Пойдём, на балконе стало холодно. Грэм смотрит вниз: — Ты всё это время был босой?! — Дома в носках жарко, — бросает Хьюстон и открывает дверь. Грэм проверяет окурок в пепельнице и забирает свой недопитый коктейль со вкусом холодного алкогольного кофе.