Человек века

Ричард Маклеллан спускается в бар. — Добрый вечер, ребята. — Здравствуйте, Ричард, — Нильсон разворачивается к начальнику лицом. — Добрый вечер, — с трудом говорит Грэм, стараясь звучать громче, но выходит слишком фальшиво. — Что? — Ричард отвлекается от бумаг и пакета, который принес. — Почему Вы так разговариваете, Уильям? — Я… — сипит Грэм, но, понимая, что это будет сложно и долго, переводит взгляд на Дина. — Господин Маклеллан, — с фирменной улыбкой на лице начинает Нильсон, — дело в том, что на прошлых выходных мой дорогой друг Уильям Грэм, — Грэм кривится от слов о дорогом друге, — побывал на музыкальном концерте и по неосторожности на особенно чувственной и дорогой его сердцу песне сорвал голос. Но он говорит, что это ничего серьезного. Маклеллан, до этого внимательно слушавший старшего бармена, опускает взгляд на своего младшего сотрудника. — Всё хорошо, — шепотом произносит Грэм. — Мне жаль, что так получилось. Действительно ничего серьезного? — Уилл кивает. — Хорошо. Уильям, скорейшего Вам выздоровления. «Спасибо», — одними губами отвечает тот, не напрягая голосовые связки. — Дин, — начальник вновь поворачивается к Нильсону и одним жестом приглашает отойти в сторону. — У Вас сегодня специальное задание — нужно доставить этот пакет к Вороньим Воротам шестьдесят семь. Пакет и коробку в нем не вскрывать, свое любопытство подавить. Вам должны будут передать деньги за этот пакет, половину можете взять себе за услугу, вторую половину привезти в клуб. Человек, которому нужно отдать пакет, обратится к Вам по имени Джимми. Пойдете за час до окончания смены. — А как же Уилл? Он тут один… — В самом конце смены не должно быть большого потока клиентов, думаю, Уилл и официанты справится. — Не логичнее тогда было бы отправить Уилла? Я и официанты точно справимся. Ричард вздыхает: — Я не могу отправить туда Грэма. Скажите, Вы сможете выполнить мою просьбу или мне нужно найти кого-то другого? — Смогу. — Тогда вот пакет, адрес я на всякий случай напишу отдельно на листе. — Хорошо, — Дин забирает черный пакет. — Я могу идти? — Да. Нильсон возвращается к Уиллу за барную стойку: — Уилл? Грэм тихо мычит, показывая, что слушает. — Ричард сказал передать тебе пакет. Ты должен будешь доставить его по адресу в конце смены, тебе дадут за него деньги, их надо все вернуть в клуб. — Я не могу сегодня, — шепотом говорит Уилл. Нильсон делает вид, что не услышал возражения. — Рад, что ты согласился, — улыбается Дин и вручает пакет с небольшой коробкой внутри. — Меня, кажется, в кухню позвали, — с этими словами Дин удаляется. — Ты же слышал, что я сказал… — тихо вслед говорит Уилл. Смена протекает неприятно. Нильсон каждый раз уходит от разговора о пакете, а Грэм физически не может громко возразить на его просьбу. Ричард уходит на два часа раньше окончания смены на встречу, Кейт не появляется в клубе. За час до окончания смены Дин теряется где-то в стенах клуба. Грэм со злостью на себя и Нильсона забирает пакет и идет на остановку. Все же показать себя перед начальством безответственным человеком — не лучшая идея. Через полчаса Грэм выходит из автобуса. Если верить Дину, который дал ему адрес на отдельном листочке, то до указанного места осталось не так много: пройти через парк и дойти по улице до нужного дома. Уилл дожидается разрешающего сигнала светофора и переходит улицу на парковую сторону. Носа касается запах сырой хвои. Приятный. Грэм направляется к самому сердцу парка. Мелкие лужи на асфальте не успели высохнуть после дождя, вдоль дорожек стоят скамейки, мусорные баки и фонари. На некоторых столбах и деревьях остались флажки и гирлянды — видимо, на прошлой неделе здесь что-то праздновали. Над этим всем гордо возвышаются старые хвойные деревья и рядом — в сравнении с ними, совсем крохотные и неприметные — лиственные. Взрослые люди неохотно выползают из своих ульев на сырую улицу. Детям, кажется, до сырости нет дела, они ищут не тронутые водой участки асфальта, чтобы покрыть их новыми рисунками, что будут смыты скорым дождем. Большие участки дороги под деревьями и навесами за пару часов покроются разноцветными линиями. На детской площадке гуляют лишь родители с колясками: детям постарше играть здесь невозможно — горки, качели и карусели еще мокрые. На клумбах грустно склонились к земле фиалки, крупные капли дождя придавили их лепестки. Возле памятника, что стоит в центре парка, много голубей. Их подкармливают хлебными крошками старики, сидящие на скамейках. «Казалось бы, свободные создания, а все равно дальше этого парка никогда не улетят», — думает Грэм и останавливается, заметив белку. Белка замирает, увидев близко человека. Уилл замирает, боясь спугнуть зверька, который так смело подходит к его обуви. Белка старательно принюхивается к мужчине, ее шерстка блестит. В парке многие люди угощают белок чем-нибудь, поэтому они, как голуби, зачастую выпрашивают еду. Но у Грэма ничего съестного с собой нет, только пакет с небольшой коробкой внутри. — Не-е, — шипит он, убирает пакет подальше от белки. Зверек оббегает его и снова нюхает пакет. «Вы, конечно, милы, но мне пора», — думает Уилл, перешагивая через белку, и выходит из парка с мыслью, почему обратился к белке на «Вы». После парка, в котором деревья укрывают от ветра, на улице особенно прохладно. Грэм кутается в куртку и ускоряет шаг. Он переходит дорогу и проверяет номер дома — четырнадцатый. Проходит мимо нескольких домов, прежде чем обращает внимание на почти полное отсутствие людей. Несколько бродяг возле стен дома напротив, человек, быстрым шагом выгуливающий собаку, и курящий на балконе второго этажа мужчина. Автобусные остановки пустые, а на перекрестке лишь две машины. Ощущение, будто людей здесь аномально мало или они прячутся. Уилл идет дальше и видит два комплекта запчастей от велосипедов — рамы, прикреплённые цепями к забору, и помятый руль. Колес и сиденья поблизости не видно. Не придав этому большого значения, Грэм продолжает путь к дому под номером шестьдесят семь. Проезжая часть лишилась ровного слоя асфальта, обнажив железобетонные плиты, подошву обуви забивает мелкий гравий. Возле изрисованного дорожного знака лежат мешки с мусором. Должно быть, сюда подъедет машина и заберет их. Неподалеку стоит фонарь с выбитой лампой. Дальше — еще один. Грэм проходит мимо сидящих на земле людей с пластиковыми стаканчиками. Одни смотрят на него, другие спят, третьи пялятся на противоположную сторону улицы, где стоит ничем не примечательный жилой дом из красного кирпича. — Прошу прощения, — осипшим голосом давит Уилл, перешагивая рюкзак одного из людей. На него недоверчиво смотрят и отодвигают свои вещи. Грэм прослеживает, куда направлен взгляд одного из этой компании, и понимает, что все нечетные дома на другой стороне дороги. Обойдя очередные черные мешки с мусором, перебегает пустую дорогу к тридцать первому дому, задирает голову и смотрит вверх. Из широко распахнутого окна третьего этажа выглядывает большой кусок бледно-розовой занавески в горошек. Человеческих фигур не видно ни в одном из окон, а свет горит только в четырех. Под окнами дома в большой луже стоит сломанный гидрант. К нему, дабы избежать серьезной аварии, хитрым образом подставлена железная деталь, похожая на часть забора. С ловкостью кузнечика Грэм перепрыгивает лужу. Из рядом стоящего дома играет тихая музыка. Она кажется невинной, пока из дверей заведения не вылетают двое мужчин, сцепившиеся в драке. Один из них решает поскорее решить конфликт и с силой бьет в лицо противника. — Сука! — ругается второй мужчина, хватаясь за нос. Уилл видит стекающую по руке кровь и отходит от места потасовки на несколько шагов. Он решает повернуть в один из дворов, желая избежать столкновения с яростными незнакомцами. Крепко сжав ручки пакета, идет, совсем не задумываясь о направлении. Во дворе он видит детскую площадку. Краска на железных прутьях отслоилась и крупными кусками отошла от металла, некоторые прутья погнуты. Защитных колпачков на местах крепления конструкции нет, веревки, по которым лазали дети, оборваны или срезаны. Крыши башен разрисованы, на одной из них дыра размером с голову ребенка. Недалеко от горки и башен стоит карусель. Деревянных сидений нет — только металлическое основание и поручни с облезшей краской. Рядом лежит огромная тракторная шина, на ней дверь с вырванной ручкой и пластиковые стаканчики. Под ней валяются окурки и осколки стекла, мятые стаканы и алюминиевые банки. Старая клумба с блеклой краской, в которую вместо земли насыпан гравий. На верхушках кустов и деревьев почти не осталось листьев, а кора покрылась черным слоем, похожим на копоть. На выжившей листве поселились полчища насекомых, листья усыпаны сквозными отверстиями и белыми нитями. Куда ни взгляни — дома, трубы, переходы, заборы, решетки, лестницы и замки, сгнившая крыша и битые стекла, ржавые трубы, облупившаяся краска, проволока, потрескавшийся кирпич, мох и плесень. На многих окнах со стороны двора установлены решетки, а двери в подъезды сломаны или отсутствуют вовсе. Частные дома стоят за высоким серым сплошным забором. Все решетки и перекрытия кажутся одной сплошной клеткой для раненного голубя, который уже не обретет свободу. Вороны ругаются, рассевшись на деревьях. Мальчик лет десяти забегает во двор, увидев Грэма, замедляется и хмурит брови, но, ничего не сказав, исчезает в одном из подъездов. Уилл проходит через арку, в которую зашел, и прислушивается. Брани и драк, кажется, нет, сирен полиции тоже. Возле дверей заведения с тихой музыкой никого. Неоновая вывеска зазывно мигает. Грэм опускает взгляд на тротуар, выложенный плиткой, и, не отвлекаясь на жителей этого района, быстрым шагом направляется к указанному Нильсоном дому. Лай стаи собак в соседнем дворе вынуждает ускориться. Перед глазами мелькают люди, птицы, лужи и железные прутья. Грэм слышит свист и останавливается. — Эй, ты? Джимми? — Вы ошиблись, — себе под нос хрипит Уилл. Выстрел. Уилл замирает. Сглатывает слюну и не имеет смелости повернуться. Крепкий мужчина подходит к нему. — Я же сказал — Джимми! — Да… — сипит Уилл. — А? Ты че, онемел? — Мужчина смотрит в его глазах и читает животный ужас. — Не боись. Иди сюда, — берет Грэма за локоть и тащит за собой за угол. Тот не смеет сопротивляться. — Принес?.. Грэм дрожащими руками протягивает пакет, вжимается спиной в кирпичную стену. — …Я же проверю. — Парень берет пакет и достает из него коробку, отрывает одну из граней. По главной улице проезжает полицейский патруль. Мужчина напрягается. — Так, — смотрит на улицу, доставая из кармана смятые купюры. — Вот, здесь за сорок, ты меня не видел, а я — тебя, — он пихает деньги в руки Уилла и уходит в противоположную от дороги улицу сторону. Чувство опасности не покидает Грэма. «Как выбраться?» — единственная мысль в его голове. Даже если он отдал не то и не тому, куда важнее сейчас вспомнить путь, которым попал сюда. Слишком много мыслей, с которыми Грэм добирается до дома, давят его голову. Он выпивает таблетку обезболивающего препарата и засыпает. Я лежу на подушке на полу своей комнаты. Я чувствую вес своей головы. Это ощущение неприятно тянет в затылке. Мне кажется, что череп раздулся в несколько раз, он больше своего обычного размера и больше подушки под ним. Тяжесть костей давит на мозг, я не смею повернуть голову. Вместо этого смотрю в потолок. На потолке висит люстра. Она смотрит на меня своими плафонами, лампочки в которых похожи на радужку глаза и зрачок. Все пять плафонов смотрят на меня. Они осуждают меня. Одна лампочка вспыхнула ярким светом и тут же погасла. Перегорела. Не выдержала вида моего жалкого тела. Моя голова весит несколько тонн. Я удивлён, что старый ламинат не скрипит под ее весом. Кости давят сильнее. В кончиках пальцев я чувствую лёгкость, словно в костях рук и ног находятся тысячи пузырьков воздуха. Мои кости как пористый шоколад. Мне кажется, что еще чуть-чуть — и они смогут взлететь. Взмыть вверх, прямо к люстре, и задушить её ножки с глазами, что осуждающе смотрят на меня. С трудом перекатываю голову набок. Теперь я могу видеть часть своей комнаты и балкон. Вокруг валяются листы, исписанные синими чернилами. Некоторые порваны на бесконечное множество мелких кусочков. На своём балконе я вижу фигуру. Она ростом с двенадцатилетнего ребенка. Шторы прикрывают ее ноги, но я полностью могу рассмотреть верхнюю часть существа. На плечах голова голубя. Серые перья, зеленый отлив на шее и два оранжевых глаза, смотрящих на меня. Ниже фигура человекоподобна, у нее широкие плечи пловца, на которых перьев куда меньше. Перьями покрыта и верхняя часть молочных желез, вместо рук — голубиные крылья. Я вижу кровь на плечах и окровавленные бинты на крыле. Рядом с голубем лежат те же исписанные порванные листы. Голубь злился на меня и решил порвать их? Фигура продолжает смотреть на меня, не шевелясь. Плотные шторы колышутся от холодного ветра с улицы. — Я не знаю, — единственные звуки, которые я могу выдавить из своей груди. Воздуха в легких мало, я не могу сделать полный вдох. Голубь отворачивается от меня, теперь он смотрит в окно. За ним густой туман. Я поворачиваю голову обратно, и на мой затылок ложится вся тяжесть головы. Я вижу перед собой руки и ноги, что казались такими легкими. Они парят. Устремляются ввысь, совсем позабыв о тяжести черепа. «Куда же вы?» — думаю я, наблюдая за шариками-конечностями. На моё тело ниже головы ничего не давит. Я никогда не был в космосе, но кажется, что именно так ощущают себя астронавты в невесомости. Впрочем, может, я ошибаюсь. Я слышу, как закрывается дверь балкона. Теперь нет ветра. Шаги, шелест бумаги под ногами. Дверь в комнату закрывается. На ключ.