Семейный кодекс

────── ✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶ ──────

      Мы молча шагали по брусчатой дорожке, проложенной через обширный, но слегка неухоженный газон. Под ногами тихо шуршали опавшие кленовые листья, создавая мягкий ковер из багряных и золотых оттенков, а мощёный камень под ними был прохладным и влажным от утренней росы. Мой отец искренне восхищался природой, и его имение было тому подтверждением: вся территория представляла собой скорее обширный, диковатый сад с причудливыми узкими тропинками из того же брусчатого камня. На заднем дворе, скрытые за пышными кронами, стояли старые, ветвистые яблони, чьи плоды, должно быть, уже осыпались. С передней части дома величественно возвышались мощные клёны, их листва сейчас была на пике осенней красоты. А возле уютной беседки, затерянной неподалеку от дома, раскинулись кусты сирени и акации, их аромат, конечно, уже давно улетучился с приходом холодов. Наверняка, здесь было и множество других видов растений, чьи названия я уже не могла вспомнить, стертые временем и дистанцией.       Его имение находилось в престижном, уединенном районе Торонто, среди таких же частных домов и коттеджей, скрытых за высокими заборами и пышными насаждениями. Особняк, в котором я выросла, находился в самой глубине района, под самым последним номером – 28, что придавало ему ощущение отрезанности от мира. Здесь всегда было удивительно тихо, спокойно, почти туманно, словно весь мир вокруг приостановился, замедлился, погрузившись в свою собственную, неспешную реальность.       Когда мы ступили на крыльцо, я резко остановилась. Ноги застыли на месте, не решаясь сделать последний шаг к массивной деревянной двери. Моя рука не поднималась, чтобы нажать на звонок, словно в этом простом движении таилось нечто непреодолимое, требующее всех моих сил. Воздух вокруг, казалось, сгустился, предвещая неминуемое столкновение с прошлым, к которому я, как оказалось, была совершенно не готова.       — Реджина, всё хорошо, я рядом, — тихо сказал Голд, его голос, ровный и успокаивающий, был словно якорь в бурю. Он мягко коснулся моей руки, слегка сжал её и нежно поцеловал.       — Я знаю, — едва два заметно кивнула я, но продолжила стоять на месте. Мне нужно было набраться смелости, чтобы войти в этот дом. Внутри все сжималось, я просто не могла решиться постучать или нажать на звонок, прокручиваю в голове сценарии дальнейшего развития событий.       — Давай, если хочешь, я сделаю это, — предложил Голд, его голос был мягким, но уверенным.       — Нет, — отмахнулась я, сделав глубокий вдох. — Я должна сама, — более отчетливо добавила я.       Ещё пару минут мы провели в ожидании моей решимости. Услышав его вздох, я поняла, что вот-вот он сейчас постучит сам. Поэтому сделала шаг вперед и быстро, как будто опасаясь обжечься, нажала на звонок.       Спустя ещё минут пять входная дверь распахнулась и на пороге предстала она. В длинном бордовом платье, расшитым чёрными кружевами, с достаточно глубоким декольте. Её волосы были идеально уложены в лёгкие кудри, на губах сияла кроваво-красная помада.       — Здравствуй, мама, — с натянутой улыбкой выдавила я.       — Здравствуй, Реджина, — сухо отозвалось она, придирчиво оглядывая меня с ног до головы, а затем перевела взгляд на Румпеля, стоявшего позади меня. В этот момент её лицо вытянулось от изумления.       — Миссис Миллс, добрый день, — произнёс Голд с холодной, почти ядовитой улыбкой, его глаза оценивающе прищурились. — Примите мои соболезнования по поводу вашей утраты. Хотя, судя по вашему цветущему виду, скорбь, похоже, обошла вас стороной.       Я с ошарашенными глазами обернулась на Румпеля и нервно сглотнула, а после вернула взгляд к ней.       — Как Вы можете так говорить, мистер Голд, — поморщилась Кора, разглядывая его. — Я стесняюсь спросить, что Вы делаете на пороге моего дома? — с негодованием посмотрела она на меня, глазами указав на него.       — Прошу прощения, если показался грубым, — спокойно ответил Румпель, его голос был ровным, но с лёгкой язвительной ноткой. — Хотел лишь слегка разрядить обстановку. И, знаете, я не мог оставить свою любимую жену одну в такой непростой момент. К тому же, долг вежливости – выразить соболезнования. Вдруг вам нужна какая-то помощь? — Он слегка наклонил голову, его улыбка была вежливой, но глаза оставались острыми, выдавая его истинное отношение.       Если бы я не знала своего мужа так хорошо, могла бы подумать, что он говорит искренне. Но Румпель был искусным актёром, и даже моя мать, при всей её проницательности и хитрости, вряд ли бы распознала его сарказм. В его холодной улыбке и остром взгляде я вдруг снова узнала того Румпеля Голда – моего давнего врага, хитрого и язвительного. Я отвыкла от этой его стороны, привыкнув к нежному голосу, полному любви, и тёплым взглядам, которые он дарил мне и Эмилии.       — «Любимую жену»? — вскинув брови и сложив руки на груди спросила она. — Я помню, что ты как-то рассказывала отцу о том, что у тебя кто-то есть, но я была уверена, что ты это выдумала, Реджина, — Кора с презрением выплевывала каждое слово. У меня складывалось ощущение, что мне не сорок один год, а шестнадцать лет, словно я снова та девчушка, которая не может ответить ни единого слова. — Входите, — бросила она, развернувшись и пройдя в глубь особняка.       Там нас встретил тот же старинный интерьер, который я помнила. Красное и тёмное дерево, массивная мебель, предметы антиквариата, громадная лестница и просторный вестибюль. Кора, не оборачиваясь, шагала в сторону малой гостиной – комната, которая вызывала у меня смешанные чувства, так как ассоциировалось исключительно с ней. Мы с Румпелем опустились на диван, а она на софу неподалёку.       — Могу предложить вам чай или кофе? — продолжая с интересом разглядывать моего мужа, уточнила она.       — Нет, благодарю, — ответил Голд, слегка кивнув, но не сводя с неё внимательного взгляда.       — Мы не надолго, — добавила я, переводя взгляд с неё на Румпеля и обратно.       Напряжение повисло в воздухе, он и она прожигали друг друга взглядом. Я не верила, что она восхищалась им когда-то. Хотя, возможно, так Кора пыталась выразить своё отношение ко мне. Нужно было начать говорить, но в горле будто стоял ком. Мне хотелось как можно скорее покинуть этот дом, без отца там стало совершенно неуютно.       — Ты упоминала, что отец оставил письмо для меня, — обратилась я к ней. — Которое ты вскрыла без меня, — уточнила я стараюсь отвлечь её от переглядок с Румпелем. — Мне хотелось бы его получить.       — Сейчас, — недовольна отозвалось она и удалилась, стуча каблуками по отполированному полу.       Я нервно крутила обручальное кольцо с массивным бриллиантом. Мой взгляд был направлен вдаль, в некую пустоту, которая царила вокруг без моего отца.       Я взглянула на Румпеля. Он всё ещё не сводил глаз с Коры, даже когда её силуэт исчезал на лестнице. В его взгляде полыхали злость и гнев. Но стоило ему повернуться ко мне, как его глаза смягчились, наполнившись той теплотой, к которой я привыкла.       — Не думаю, что она так просто нас отпустит, — тихо сказал он, сжав мою руку. Его голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой. — Готовься к расспросам.       — А то я не знаю, — прошипела я, выдернув свою руку.       — Эй, Реджина, — мягко произнёс Румпель. — Не позволяй этой женщине задеть тебя. Знаю, как тяжело тебе здесь находиться, но это временно. Скоро мы уйдём.       — Прости, не знаю, что на меня нашло, — я взглянула на него и позволила вновь коснуться моей руки.       Спустя несколько секунд мы услышали приглушенный стук её туфель, а затем она сама появилась в проёме. В своих идеально наманикюреных руках а держала неаккуратно вскрытый конверт, она её лице читалось пренебрежение. Она бросила письмо мне на колени и заняла своё место.       Я не поднимая глаз на неё приступила к прочтению письма. Там были тёплые слова моего отца о его любви ко мне и сожалении о раннем уходе. Он просил чтобы я не смела себя винить произошедшем, ведь когда-нибудь все мы умрём. Он писал о том, что счастлив иметь такую дочь как я, о том, как искренне рад моим успехам в карьере, и тому, что у меня есть семья.       — Ты собираешься рассказать мне, как сам Румпель Голд стал твоим мужем? — внезапно заговорила она, не выдержав 5 минут молчания. Кора всегда была нетерпеливой эгоисткой, для неё не существовало чужих проблем.       Румпель слегка наклонил голову, его губы тронула знакомая язвительная улыбка, но он повернулся ко мне, позволяя мне решить, отвечать или нет. Затем, не отводя от Коры холодного взгляда, он заговорил:       — О, миссис Миллс, поверьте, это я должен благодарить судьбу, что Реджина Миллс согласилась стать моей женой. Не каждому так везёт. — Его тон был учтивым, но сарказм в словах резал — Я до сих пор бегаю за ней, и, знаете, каждый день удивляюсь, что она выбрала меня. Но, полагаю, вам это чувство незнакомо – выбирать кого-то по любви, а не по расчёту.       Каждое его слово было словно удар хлыста, заставляя Кору чувствовать себя неуютно, ведь это выбивало её из главенствующей позиции.       — Ну что Вам там уже наговорила Реджина? — она усмехнувшись махнула рукой. — Я любила Генри. Мне его очень не хватает и я хотела бы, чтобы вы с Реджиной навещали меня почаще, — Кора улыбнулась и наклонила голову вбок.       — Конечно. Настолько сильно, что не удосужились даже похоронить его с уважением. Вместо этого – быстрая кремация, без ведома дочери. Знаете, это, между прочим, могло бы стать судебным делом. — Его голос был спокоен, почти холоден, но за этим спокойствием таился прицельно нацеленный укол.       — Генри бы не хотел, чтобы толпа людей лили слёзы на его могиле! — с вызовом возразила она. — Ему было бы приятнее, если бы его запомнили в добром здравии.       Я продолжала молча наблюдать за ними. Румпель оставался хладнокровно спокойным, а моя мать уже не выдерживала такого эмоционально давления с его стороны.       — Я бы хотела забрать его прах, — сказала я не слишком громко, но уверенно.       — Реджина, — Кора покачала головой. — Зачем тебе это? Оставь его мне.       — Но… — я попыталась возразить ей.       — Тема закрыта, — она повысила тон, хлопнув рукой по журнальному столику.       — Миссис Миллс, — произнёс Голд. Его голос стал заметно холоднее, резче, и в нём сквозила лёгкая, почти изящная жестокость. — Как Вам, думаю, прекрасно известно, я довольно крупный адвокат. А ещё я питаю нездоровую страсть к мелким деталям. В документах, в показаниях, в подписях. А уж в закрытых делах – особенно. Например, в деле о нецелевом использовании средств одного фонда, созданного, между прочим, в честь Вашей покойной подруги. Фонд, исчезнувший при загадочных обстоятельствах ровно через месяц после Вашей подписи на доверенности. Закрытое дело, конечно, но, знаете, я могу его пересмотреть. И, уверяю Вас, если я этим займусь – я выиграю.       Он чуть склонил голову набок.       — Так что, прошу, разговаривайте с моей женой должным образом. Она Вам больше не маленькая девочка, над которой можно верховодить. Ваш голос больше не единственный в комнате.       — Что Вы несете, Румпель? Что Вы себе позволяете, находясь в моей доме? — возмутилась Кора, закинув ногу на ногу.       — Вы ведь так меня хвалили, помните? — его голос был мягким, почти ленивым. — Думали, я не узнаю? Поверьте, миссис Миллс, я знаю гораздо больше, чем Вы предполагаете. Мы заберём прах мистера Миллса. Вы ведь не возражаете?       Я молчала, не решаясь вклиниться в их диалог, который с каждой минутой становился всё жестче и жестче. Мой язык словно прилип к нёбу, а горло сжалось, отказываясь пропускать хоть звук. В этот момент я совершенно забыла, насколько мой муж умеет быть... таким в разговоре с людьми. Его голос звучал не так, как я привыкла слышать в наших спокойных беседах. В нём появилась сталь, неприкрытая острота, тонкая грань иронии, которая раньше присутствовала в каждой нашей стычке.       Изначально он обещал мне молчать, просто быть рядом, своей невидимой опорой. Он клялся, что останется лишь тенью, моим бесшумным присутствием, защитой, которая не требует слов. Я так цеплялась за это обещание, как за спасательный круг в этом море давно забытых, но все еще болезненных семейных взаимоотношений.       Однако, видя, как ведет разговоры моя мать, Румпель просто не смог держать себя в руках. Её нарочито спокойный, но пронзительно ядовитый тон, её умение вывести из равновесия одним лишь взглядом или тщательно подобранной, казалось бы, невинной фразой – всё это было слишком для его натуры. Я заметила, как напряглись его скулы, как потемнел взгляд, устремленный на мать. Тонкая вуаль сдержанности, которую он накинул на себя ради меня, треснула и медленно, но неизбежно сползла, обнажив его истинную, несгибаемую сущность. В какой-то мере я испытала странное, жгучее облегчение от того, что он взял удар на себя, но тут же меня захлестнуло странное чувство за эту беспомощность, за то, что он вынужден был опуститься до её уровня, чтобы защитить меня.       — Румпель, я всего лишь хотела пообщаться с дочерью, которую давно не видела, — обиженно выплюнула Кора. — Почему вы вставляете своё слово, после каждого моего?       — Тогда, может, начните с того, чтобы разговаривать с ней, как со взрослым человеком, — спокойно сказал Голд, закидывая ногу на ногу. — Поверьте, мне хватило пяти секунд, чтобы расслышать настоящий мотив за каждой Вашей фразой.       Он чуть прищурился, разглядывая её.       — А что до моего вмешательства… — он сделал паузу, будто подбирал подходящее слово. — Видите ли, у меня такой характер: когда кто-то позволяет себе лишнее – особенно в разговоре с моей женой – я не могу удержаться от ответа.       — Прах в той вазе, — она махнула рукой в сторону камина, на котором стояла расписная тара. — А вообще Румпель, я её мать. И разговариваю так, как считаю нужным.       Оторвав взгляд от неё, он бросил его на меня. Его глаза задержались на моих дрожащих руках, сжимающих конверт. Я заметила, как он напрягся, сделав глубокий вдох.       — Спасибо за… радушный приём, — произнёс Голд. В его голосе сарказм был почти ласковым, обёрнутым в вежливость, как острое лезвие в бархат. — Думаю, мы закончили. Всё, что нам было нужно, мы уже взяли.       Он встал. Движения были спокойными, точными – как у хищника, решившего уйти по своей воле. И не спеша, не бросая больше ни одного взгляда на Кору, направился к камину – к вазе с прахом и подошел ко мне.       Он подал мне руку – жест простой, но в тот момент казавшийся спасительным якорем. Мои пальцы легли в его ладонь, ощущая знакомое тепло и твердость. С его помощью я плавно поднялась с мягкого дивана, осознавая, что каждое моё движение находится под пристальным, пронизывающим взглядом Коры. Её глаза, тёмные и острые впились в меня, и я чувствовала их на своей коже, на каждом изгибе тела.       — Только пришли, и уже уходите? — протянула она, и в её голосе звучали нотки притворного, наигранного расстройства. Но её глаза... Эти глаза… Они прожигали меня насквозь, точно так же, как в детстве, когда любой мой проступок или непослушание встречали эту безмолвную, но оглушающую критику. Это был взгляд, способный заморозить кровь в жилах, заставить почувствовать себя маленькой, ничтожной и виноватой.       Я не смела ответить ей. Слова застряли где-то глубоко в горле, язык попросту не поворачивался, чтобы произнести хоть звук, хоть оправдание, хоть прощание. Я застыла на месте, в центре комнаты, под этим давящим взглядом, чувствуя себя пойманной. Всё моё тело отказывалось подчиняться, замирало в оцепенении, словно я вернулась в то самое детство, где её слово было законом, а её взгляд – приговором.       — Много дел, — сухо сказал Голд, и его голос будто прорезал тишину, вернув мне ощущение реальности.       Что именно она ответила, её слова – они растворились в воздухе, не долетев до моего сознания. Я не помню ни одного звука из её уст, ни одной фразы, которая могла бы последовать за моим оцепенением.       Я не помню, как мы покинули особняк. Каждое движение, каждый шаг казались выполненными по чужой воле, автоматически. Не помню, как переступила порог, как захлопнулась за нами массивная дверь, отрезая от этого места. Не помню, как спустилась по ступеням крыльца, как прошла по брусчатой дорожке, не замечая шелест опавших листьев под ногами. Не помню даже мгновения, когда мы оказались в машине, которую взяли в каршеринг на день, – как открылась дверь, как я опустилась на сиденье, как закрылась дверь, отгораживая нас от окружающего мира.       Всё было как в плотном, вязком тумане. Непроглядная пелена окутала меня, заглушая звуки, искажая очертания, превращая реальность в неясные, расплывчатые силуэты. Мир вокруг сузился до невыносимой точки, всё вне её было размытым, неважным. Каждое мгновение сливалось с предыдущим и последующим в одно сплошное, серое пятно, лишенное конкретики и четких воспоминаний.       Единственным ощущением, единственным звуком, который пробивался сквозь эту зыбкую завесу, был оглушительный, настойчивый пульс моей собственной крови. Он бился молотом в висках, отдавался глухим, ритмичным эхом в ушах, заглушая все внешние шумы – шелест шин, отдаленные голоса, даже дыхание Румпеля рядом. Это был ритм страха, облегчения от выхода, и какой-то странной, опустошающей пустоты, которая поселилась внутри.       Внезапно, безо всякой видимой причины, воздух вокруг меня словно сгустился, стал вязким и чужим. Грудь резко сдавило невидимыми тисками, и я обнаружила, что не могу сделать глубокий, спасительный вдох. Легкие отказываясь расширяться, наполняться кислородом. Мои попытки набрать полную грудь воздуха натыкались на невидимую, упругую стену, и я могла лишь делать короткие, поверхностные вдохи, от которых в груди не появлялось привычного облегчения. Это мгновенно породило панику, холодная, липкая, которая начала медленно, но верно расползаться по телу. Голова слегка закружилась, а конечности стали ощущаться немного не своими. Это было не удушье в прямом смысле, а скорее ощущение, что тело забыло, как дышать, и каждая попытка казалась отчаянной, но тщетной борьбой за глоток жизненно важного воздуха. Мир вокруг на мгновение сузился до единственной точки – этой нехватки, этого жуткого предчувствия, что вот-вот все станет ещё хуже.       Я ощутила, как Румпель, сидящий рядом, напрягся, молча свернул с дороги на обочину у небольшого парка. Машина мягко затормозила, двигатель стих, оставив в салоне почти звенящую тишину. Он не задавал вопросов, но его рука мгновенно легла мне на колено, сжимая крепко и успокаивающе. Я почувствовала его тревогу, она ощущалась почти физически, передаваясь через его прикосновение. Его взгляд скользнул по моему лицу, мгновенно уловив что-то неладное.       — Дыши, — тихо, но твердо произнес он, его голос был низким и ровным, словно он пытался передать мне свой собственный ритм дыхания. — Просто дыши со мной. Медленно. Вдох... выдох... Его спокойствие, его присутствие, его рука, сжимающая моё колено, стали якорем в бушующем хаосе. Я сосредоточилась на его голосе, на его медленном, глубоком дыхании, пытаясь подстроиться под него. Постепенно тиски в груди ослабли. Первый глубокий вдох дался с трудом, но за ним последовал второй, затем третий, каждый раз принося крошечное облегчение. Паника медленно отступала, оставляя после себя лишь дрожь в руках и ощущение невыносимой усталости. Воздух снова стал податливым, легкие наполнились им, и мир начал медленно обретать четкие очертания. Я почувствовала, как Румпель чуть расслабил хватку на моём колене, и в его глазах, когда он встретился со мной взглядом, промелькнуло нескрываемое облегчение, смешанное с тем же беспокойством.       Он молча достал из подстаканника бутылку воды, открыл её и протянул мне.       — Что это было? — тихо спросил он, и в его голосе было нечто большее, чем просто тревога. Там слышался страх и беспомощность.       — Паническая атака, Румпель, — выдохнула я, перед этим сделав глоток воды.       — Это я уже понял, — кивнул он, не отводя от меня взгляда. — А… причина случайно не твоя мать?.. Или я?       — Тут точно не скажешь, — едва слышно произнесла я. — Стресс, переизбыток эмоций, воспоминания из детства, — я пожала плечами и отвела взгляд к окну.       — А у тебя уже такое было? — тихо спросил он.       — Да, — кивнула я, вернув глаза к нему. — Давно… Помнишь я говорила, что потеряла ребёнка? Тогда ещё погиб мой возлюбленный, и после этого всё началось, — я замолчала, позволяя словам осесть. — Я посещала специалиста какое-то время и всё пришло в норму… Их не было очень давно, с тех пор… Только единичный случай, года четыре назад, когда мы расстались на две недели…       Голд закрыл глаза и медленно откинулся на спинку сиденья. Его руки устало скользнули по лицу, пальцы зарылись в волосы.       — Ты никогда об этом не говорила… — его голос был тихим, почти ровным, но я уловила в нём еле заметную дрожь боли.       — Я не думала, что это когда-то ещё повторится… — прошептала я, поджав губы, и замолчала, ощущая вину за своё молчание об этом, а после добавила: — Я не хотела рассказывать, чтобы ты не переживал лишний раз…       — Реджина, — сказал он, тихо, но твёрдо. — От того, что ты молчишь, легче не становится. Ни тебе, ни мне. Наоборот – хуже. Намного хуже. Потому что я всё равно чувствую, что с тобой что-то не так. Только не понимаю – что. А это… сводит с ума.       Он на мгновение замолчал, а потом добавил чуть мягче:       — Я знаю, иногда могу перегибать. Но я переживаю. Сильно. И хочу знать, когда тебе плохо, а не догадываться по глазам и дрожащим рукам.       — Я постараюсь, Румпель, — я едва заметно улыбнулась и коснулась его руки. — Ты мой муж, ты имеешь право знать…       Он не ответил сразу, лишь смотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление, которое медленно сменилось теплой улыбкой.       — Я люблю тебя, — произнёс он просто, почти шёпотом, и вновь поднёс мою руку к губам, целуя её бережно.       — Почему ты целуешь мои руки, а не губы или лоб? — аккуратно спросила я, наклонив голову в бок.       — Ну… мы сидим в машине. Не очень-то удобно тянуться через весь салон, — сказал он, посмотрев на меня, чуть приподняв брови, и добавил с лёгкой, почти виноватой улыбкой: — А руки… они ближе.       — Я не про это, — качнув головой, я стала серьезнее. — В последнее время ты какой-то странный… Ты боишься лишний раз прикоснуться ко мне? — мой голос звучал робко, чуть тише.       Он на мгновение замер. На его лице отразилась лёгкая растерянность, будто я застала его врасплох. Потом он отвёл взгляд, провёл ладонью по затылку и ответил медленно, почти оправдываясь:       — Ну… у тебя сейчас сложный период. Я не хочу давить. Не думаю, что прикосновения уместны, когда ты только что выбралась из этого… состояния. — Он снова посмотрел на меня, прищурившись, как будто пытаясь точно понять, про что я. — Или ты сейчас о других прикосновениях?       — В целом, — я пожала плечами, сделав паузу. — Когда я к тебе прикоснулась сегодня, тебя всего передернуло, — я заглянула в его глаза, ожидая ответы.       — Просто было неожиданно, вот и всё, — спокойно сказал он.       — Если тебе неприятно когда я делаю так, — я осторожно провела кончиками пальцев по его шеи, отчего он напрягся, — то скажи. Это нормально, если тебе что-то не нравится.       — Ласка от тебя стала такой редкостью, что я даже не знаю, как на это сейчас реагировать. Я так привык к той Реджине… — он замолчал, словно проверяя, стоит ли продолжать. — К Реджине, которая всегда в движении. Работа, Эмилия, проблемы, настроение – ты всё время где-то между. Я привык к тебе расстроенной, злой, уставшей, кричащей. И настолько к этому привык, что… уже и не помню, каково это – просто быть с тобой, когда ты спокойна. Когда ты просто рядом… — Он замялся, пробормотал: — Забудь. Я, наверное, просто накручиваю себя в последнее время… — и слабо улыбнулся.       Я замерла, внезапно отключившись от внешнего мира, всецело погруженная в свои мысли. Его слова, сказанные так просто и без упрека, ударили меня прямо в сердце, отзываясь горькой правдой. Я кивнула лишь про себя, задумчиво переваривая услышанное. Он был прав. Я действительно была очень эмоциональным человеком, порой, признаюсь, слишком остро реагировала на всё, что происходило вокруг. Мои эмоции, казалось, жили своей жизнью, накатывая волнами – от бурной радости до глубокой печали, от вспышек гнева до тихого отчаяния.       Я умела быть спокойной, тихой, просто улыбаться и быть рядом, окутывая его своим присутствием, как мягким пледом. За это, как он когда-то сказал, он меня и полюбил – за эту тишину, которая была уютной, обволакивающей, ничуть не напрягающей, а наоборот, дарующей покой. Она была той гаванью, в которую он возвращался, зная, что там всегда будет тихая пристань.       Однако с тех пор, как мы забрали Эмилию, всё моё равновесие, всё мое спокойствие, вся внутренняя гармония были без остатка направлены к ней. Моя девочка, такая хрупкая и нуждающаяся, стала эпицентром моего внутреннего мира. Я отдавала ей каждую крупицу своей выдержки, каждую молекулу терпения, каждый луч нежности, чтобы её мир был стабильным, безопасным, наполненным спокойствием, которого ей так не хватало. Этот год был очень важным для неё. Первый класс. Она нуждалась в моей помощи и поддержке как никогда. И я старалась ей это оказывать.       А Румпель... С Румпелем я позволяла себе быть настоящей, без фильтров и ограничений. С ним я могла кричать, злиться, плакать до изнеможения, быть эмоционально неустойчивой, беспомощной, иногда не быть сильной. Он стал моей отдушиной, тем единственным человеком, перед которым я могла полностью обнажить все свои слабости, сбросить маску и позволить себе быть хрупкой. Он был моим молчаливым слушателем, моей каменной стеной, принимающей все удары. Перед Эмилией я должна была быть образцом спокойствия и уверенности, её незыблемым оплотом.       И вот, эта мысль поразила меня с такой силой, что мне стало так тошно от самой себя. Я совершенно забыла про Румпеля. Про то, что ему тоже нужна спокойная жена, та самая, которую он полюбил. Ему тоже нужна поддержка, пусть и без лишних слов, просто тихое понимание. Я отдавала ему свои бури, и забирала его покой, его терпение, его невозмутимость, ничего не предлагая взамен. Осознание этого было горьким, и вызывало нестерпимое чувство вины.

────── ✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶ ──────