Семейный кодекс

────── ✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶ ──────

      — Реджина, не думай о глупостях, — тяжело выдохнул он, словно почувствовал, куда унесли меня мысли. — Всё ведь хорошо сейчас.       — Это не глупости, Румпель, — я отрицательно покачала головой. — Ты прав, это действительно так… — я замолчала, стараясь не дать мыслям затянуть меня снова, в глубину моего сознания. — Ты вздрагиваешь от моего прикосновения, и это не может означать, что «всё хорошо».       — Мне достаточно того, что есть сейчас. Достаточно того, что ты меня любишь, — тихо произнёс Голд. — Никогда бы не подумал, что кто-то сможет полюбить меня так сильно. Ты оживила мёртвого человека, Реджина. Показала ему, что такое любовь.       — Нет, не достаточно, — я вглядывалась в его глаза, стараясь считать настоящие эмоции. — Тебе тоже нужна жена, которая просто рядом, без криков и истерик… Ты полюбил меня за то, что нам было хорошо даже молчать, — я замолчала, стараясь сдержать слёзы.       — Ты всегда была немного истеричкой, — прямо сказал Голд, но в его голосе не было упрёка, только мягкая, почти нежная честность. — И я полюбил тебя такой. Знаешь, к чему приведёт этот разговор? — Он посмотрел на меня с таким спокойствием, будто уже привык к моим бурям. — Ты начнёшь винить себя за всё подряд, наденешь маску «всё хорошо, правда», начнёшь скрывать, что действительно чувствуешь. Всё будешь держать в себе. Закроешься. А потом будешь фальшиво улыбаться, чтобы я не переживал. — Он покачал головой, тяжело вздохнув. — Мне это не нужно, Реджина. Я не хочу, чтобы женщина, которую я люблю, страдала рядом со мной и притворялась, что всё прекрасно.       Я молчала, и эта тишина нависла между нами, тяжелая и наэлектризованная, пока я обдумывала каждое его слово. Они были сказаны без упрека, спокойно, но именно в этой спокойной интонации, в едва уловимом изменении тембра голоса, в каждом звуке ощущалась такая глубокая, невыносимая усталость. Не просто физическая, а та, что проникает в самые кости, вытягивая жизненные силы, – усталость души.       Я знала. Я знала, что он любит меня, безусловно и преданно, что его чувства ко мне не поколеблет ни одна буря. Но сейчас, в этот момент, ему тоже было неимоверно сложно. Я видела, как тяжесть давит на него, как утомление проступает в опущенных плечах, в слегка потухшем взгляде, который раньше всегда горел таким ярким огнем. Он просто устал от всего этого — от постоянного напряжения, от моих хаотичных всплесков и выплесков эмоций, от той внутренней бури, которая никак не могла утихнуть во мне после всего пережитого.       Внутри меня всё сжалось от боли и безысходности. Я не знала, что делать. Как помочь ему, когда я сама еле держусь на плаву? Он старался ради меня, ради нас, ведь мне было так тяжело, я чувствовала себя разорванной на части. И я, в свою очередь, старалась не показывать ему всё в полной мере, не раскрывать всю глубину своей боли и тревоги, ощущая его усталость. Я видела, как он медленно, но верно выдыхается, и каждая моя слеза, каждый приступ паники казался мне ещё одним кирпичом на его и без того перегруженную спину. Это была какая-то странная, печальная игра, где мы оба пытались защитить друг друга, не замечая, что тем самым лишь сильнее запираем себя в своих одиноких страданиях.       Я не знала что ответить. Казалось, что мы знали друг друга слишком хорошо, но не видели очевидных вещей. Мы, казалось, говорили честно друг с другом, но не до конца. Чего-то не хватало. Наша любовь мешала устояться взаимопомощи и пониманию.       — Помнишь, как всё начиналось? — с лёгкой улыбкой спросил он, глядя куда-то в даль. — Мы сейчас бросили курить, но тогда именно сигареты дали нам шанс заговорить без масок.       — Тогда мы относились к этому не так серьёзно, — с горькой усмешкой заметила я. — Мы не думали, что имеем шанс на будущее… Шанс быть вместе, — я тяжело вздохнула, вспомнив все наши ссоры почти пять лет назад. — Румпель, — я резко поймала его взгляд, решившись сказать о том, что думаю. Он пристально смотрел на меня, в ожидании продолжения. — Я люблю тебя, и сейчас я вижу, как тебе тяжело, как ты устал, — я приостановилась ненадолго, наблюдая за его реакцией. — Ты очень сильный, ты мужчина, но я хочу, чтобы ты знал… Я в состоянии пережить то, что происходит, это не самое страшное, что случалось со мной. И я не отмахиваюсь от тебя, просто я не хочу, чтобы ты потерял себя…       — Я знаю, — кивнул он, и уголки его губ тронула мягкая. — Ты очень сильная, и многое пережила. Но скажи, что ты имеешь в виду сейчас?       — Ты устал от наших ссор, от моих слёз, — на выдохе постаралась конкретизировать я. — Мы оба это знаем. Давай действительно обратимся к специалисту, прежде чем всё дойдет до точки невозврата. А осталось совсем немного, Румпель. Мы пытаемся защитить друг друга, но становится только хуже. Нам нужна помощь. Иначе… — я побоялась произнести это слова в слух.       Его руки, теплые и сильные, легли на мои щеки, а большой палец мягко провел по коже, вызывая легкую дрожь, которая пробежала по всему телу. Румпель наклонился ко мне, и его губы нашли мои – поцелуй был глубоким, полным невысказанной любви, нежности и того страха, который мы оба пытались спрятать.       — Обязательно, мы всё решим, — прошептал он, его голос был тихим, но уверенным. — Ты только будь рядом.       — Поехали к юристу сейчас. Закончим дела и домой, — уголки мои губ слегка дрогнули. — Думаю мне не стоит пытаться уйти в работу. Тот специалист о котором ты говорил, он проводит сессии для пар?       — Я уточню у него, — сказал он, коротко, но с нежностью. Его рука на мгновение сжала мою, прежде чем вернуться к рулю. — Знаешь адрес этого юриста?       — Вторая авеню, адвокатская контора «Холлинс», — посмотрев адрес в заметках, продиктовала я, передавая невидимые координаты Румпелю.       Доехали мы быстро, минут за десять. Румпель остановил машину у исторического квартала, где старые здания из красного кирпича и кованые ограды придавали улицам особую, почтенную атмосферу. Я бывала здесь в детстве, эти места вызывали смутные, почти забытые воспоминания, но сейчас для моих глаз, привыкших к мерцающим небоскрёбам Нью-Йорка, это выглядело весьма необычно и даже немного архаично. Мы вышли из машины и вошли в одно из таких зданий, массивные дубовые двери которого со скрипом распахнулись, пропуская нас внутрь. После недолгих поисков мы нашли кабинет нужного нам юриста.       Скрипучая дверь солидного адвокатского офиса закрылась за нами, отрезая от шума улицы. Внутри царила давящая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом бумаги и тиканьем старинных настенных часов, которые словно отсчитывали минуты до того, как моя жизнь изменится. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старых книг, кожи и какой-то невыносимой официальности, которая лишь усиливала чувство нереальности происходящего.       Я шла рядом с Голдом, ощущая его крепкую руку на пояснице – невидимую опору, которая удерживала меня от полного рассыпания. Его присутствие было единственным, что давало мне силы оставаться собранной, несмотря на ноющую боль потери отца, которая всё ещё сжимала сердце.       Адвокат, сухой, подтянутый мужчина в строгих очках, с аккуратно уложенными седеющими волосами, едва заметно кивнул нам. Он указал на два кресла напротив тяжелого дубового стола. Мы сели. Перед ним лежала толстая папка, перевязанная красной лентой, – само завещание отца. Он откашлялся, и его голос, ровный и бесстрастный, нарушил тишину, начиная зачитывать официальные формулировки, имена, даты. Я почти не слушала, слова пролетали мимо, как птицы, не цепляясь за сознание, пока он не дошел до самой сути, до того, что изменит всё.       — ...итак, в соответствии с последней волей и завещанием покойного, всё его имущество подлежит распределению следующим образом. Девяносто процентов всего его состояния, включая... — здесь адвокат сделал небольшую, почти театральную паузу, словно позволяя информации осесть в воздухе, — ...весь его семейный бизнес, все конные центры, расположенные по Соединенным Штатам Америки, большую часть его личного состояния, а также значительную недвижимость, завещаются его дочери, Реджине Миллс.       Сердце у меня пропустило удар. Моя мать, уже пометившая адвоката, не дождавшись моего приезда, говорила об этом, но я будто не верила… Девяносто процентов? Вся империя отца? Это было ошеломляюще, почти немыслимо. Я почувствовала, как Голд едва заметно сжал мою ладонь, его прикосновение было ободряющим, но в его глазах промелькнуло нескрываемое удивление, смешанное с тревогой, хоть он тоже слышал тот разговор с Корой. Он не смотрел на кого-то другого, лишь на меня, понимая всю тяжесть услышанного.       Адвокат, кажется, не заметил или сделал вид, что не заметил моего замешательства, и продолжил тем же монотонным, убаюкивающим голосом, перейдя к следующему пункту.       — Остальные десять процентов состояния, а так же дом в Торонто, завещаются его жене, Коре Миллс.       Эта формулировка, произнесенная так обыденно, прозвучала как приговор. Я представила лицо матери, когда она узнала об этом. Её гнев, её ярость, её чувство несправедливости – всё это уже обрушилось на меня, когда я была не готова. Румпель, видя моё изменившееся лицо, сильнее сжал мою руку, его взгляд говорил: «Мы справимся». Но я чувствовала, что эта неожиданная, подавляющая победа принесла мне лишь новую, тяжелую ношу, предвкушение грядущего столкновения с моей матерью, которая просто так не оставить это.       Всё было как в тумане, Румпель сам, молча, ознакомился со всеми бумагами. Выискивать лазейки он мастер, поэтому уделил внимание каждой букве, каждой запятой, пока я осознавала эту действительность. Я понимала, что отец очень любил меня, но я не могла предположить, что он разделит своё состояние не порвано между мной и матерью.       — Надо бы и мне переписать завещание, — пробормотал Румпель, почти себе под нос, но я всё равно расслышала. Его голос прозвучал буднично, словно он просто отметил галочку в списке дел. Затем он потянулся к другим бумагам, пролистал их, что-то быстро проверил глазами и, повернувшись ко мне, спокойно сказал:       — Вот сюда, — указал он на нужное место. — И здесь. Подпиши.       Я взяла ручку с легким замешательством. Странное ощущение – как будто я подписывала не просто документы, а новую главу своей жизни. Каждая подпись звучала как удар молота по прошлому. И, поставив последнюю, я едва заметно выдохнула. Мы встали одновременно, как по команде.       — Хорошая работа, — спокойно сказал Голд, оборачиваясь к адвокату. — Полагаю, на этом всё? Все документы готовы?       Адвокат сдержанно кивнул, уже укладывая бумаги в аккуратную кожаную папку.       — Вторые экземпляры, — он протянул одну из папок мне, но забрал её Румпель. — До свидания, — добавил юрист, когда мы направились к выводу.       — До свидания, — бросил Голд в след и дверь за нами захлопнулась.       Рука моего мужа всё так же придерживала меня за поясницу. Мы вышли из здания исторического квартала и сели в арендованный Mercedes. Румпель, как всегда, открыл мне дверь, а после закрыл её за мной, и только потом занял водительское сидение. Мой взгляд был направлен в одну точку, я не знала как реагировать на полученное наследство.       — Реджина, — тихо заговорил Румпель, почти шёпотом. — Твой отец… он не мог поступить иначе. Поверь мне. Он оставил всё тому, кого любил больше всего. Тебе. — Он протянул руку, нащупал мою ладонь и сжал её крепко, с тем молчаливым пониманием, которое всегда было сильнее любых слов. — Любой родитель, искренне любящий своего ребёнка, поступил бы так же.       — Румпель, — выдохнула я, взглянув на него. — На моих плечах целая корпорация, я даже не знаю как там вести дела… — я замолчала, сделав паузу, и продолжила: — Бизнес, недвижимость, деньги, – всё мне… А Кора… Она не отстанет, не сможет смириться, — я покачала головой, поджав губы.       — Я ведь рядом, — мягко сказал он, — мы разберёмся со всем вместе. Не переживай, ты в этой сфере не первый год, и точно не одна. Я всегда помогу тебе.       — Сначала нам нужно разобраться с нашими отношениям, — выдохнула я, вернувшись в реальность. — Запиши нас прямо на завтра, — кивнув, я задумалась ненадолго, — ты же умеешь получать всё чего хочешь и когда хочешь.       — На сколько часов дня? — уточнил он, разблокировав экран и сразу же начав искать подходящие варианты.       — Без разницы, — я пожала плечами и добавила: — главное, чтобы специалист был хороший.       — Психологов я не знаю, — задумчиво начал Румпель, прокручивая что-то в телефоне. — Могу, конечно, у Стива спросить… Они с бывшей женой когда-то ходили на терапию. Хотя, — он усмехнулся, — они потом развелись. Так что, возможно, не лучший источник.       Не дожидаясь моего ответа, Румпель уже набирал номер – видимо, всё-таки нашёл кого-то, кто мог помочь. Я услышала, как он коротко представился, его голос стал деловым, сдержанным, как всегда, когда речь заходила о серьёзных вещах.       — Да, понял… Спасибо, — кивнул он, хотя собеседник его не видел, и, убрав телефон, повернулся ко мне: — Он с парами не работает, но порекомендовал Жаклин Уэллс. Говорит, к ней стоит попробовать записаться, — произнёс Румпель ровно, почти буднично, будто мы обсуждали выбор кофе, а не нашу с ним терапию. — Записаться к ней непросто, но мой знакомый обещал всё уладить. Не волнуйся, завтра мы уже будем у неё.       — Я и не волнуюсь, — парировала я, отведя взгляд к окну, стараясь перестать прокручивать обручальное кольцо. Румпель едва слышно усмехнулся.       — О, конечно, не волнуешься, — тонкой иронией произнёс он. — Как же может волноваться сама Реджина Миллс? Ледяное спокойствие, образец самоконтроля…       Его тон был спокойным, почти игривым, но глаза оставались непроницаемыми, скрывая истинные чувства. Я так и не могла понять, что он думает на самом деле – его шутки и невозмутимость были словно щит, за которым он прятал свои эмоции.       — Да иди ты, — я резко обернулась к нему, стараясь скрыть улыбку. — А ты волнуешься? — спросила я после небольшой паузы, сузив глаза.       Румпель на мгновение замялся, а затем ответил с неожиданной прямотой:       — Я не то чтобы волнуюсь… я, скорее, боюсь, — признался он, и в его голосе промелькнула редкая уязвимость. — Я понятия не имею, как буду себя там вести. Открывать свои чувства, изливать душу… это не моё. Терпеть не могу, когда кто-то лезет в мою жизнь и раздаёт советы. — Он вздохнул, чуть склонив голову. — Понимаю, что это нужно нам. И, чёрт возьми, это ведь я сам предложил… но всё равно.       — Психолог не раздаёт советы, — возразила я, став чуть серьезнее. — Психолог помогает разобраться в своих чувствах, мы просто попробуем, — моя рука мягко коснулась его запястья и он вздрогнул.       — Да, я понимаю это, — наконец отозвался он, кивнув. Его голос был ровный, но в нём слышалось напряжение, которое невозможно было скрыть. — Просто… у меня есть темы, которые я не хочу поднимать. Ни при каких условиях. Это больные темы для меня, и я… не готов к ним. Даже если это ради нас.       — Ты не должен рассказывать всё, Румпель, — выдохнула я, разглядывая его лицо. — Если тебе не хочется обсуждать что-либо, то ты вправе перевести тему. Просто нужно довериться настолько, насколько это для тебя возможно, чтобы тебе смогли помочь разобраться в себе, — я сделала паузы, анализируя сказанное и добавила: — У меня тоже есть больные темы… Потеря ребёнка, бесплодие, мне тяжело это обсуждать. Но я доверилась, попыталась, потому что люблю.       Он посмотрел на меня внимательно, взгляд стал мягче, тише.       — Так мы ведь не чужие люди, — тихо сказал он, — и я доверил тебе всё самое болезненное… Психолог – это другое, я понимаю. Но… ладно. Давай попробуем.       — Нужно будет довериться практически так же, как и мне, — осторожно сказала я, сжав его руку.       Он перевёл взгляд на наши переплетённые пальцы, потом – на меня. В его глазах мелькнуло что-то уязвимое, почти детское.       — Я попробую, — тихо ответил он.

────── ✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶ ──────