Горькие сады Киринеи

Прошло несколько дней. Он почти не говорил со мной, только смотрел — проверял, не исчез ли я. Иногда кивнёт, иногда задержит паузу так, что я не знаю, что делать с руками. А потом вдруг — записка. Тонкий лист в клетку, вырванный из тетради. Край — заломлен. Почерк — неровный, сдавленный. «Сегодня. После ужина. Крыша. Скажи своим, что ищешь кошку. Или сигналы с Луны.» Крыша казалась дальше, чем была на самом деле. У нас в доме туда никто не поднимался. Она существовала — как техническая зона: там стояла антенна, валялись мотки проводов. Иногда туда выходили слуги развесить простыни. Снизу никто никогда не смотрел наверх. Видимо, поэтому Мурат выбрал её. Я пошёл. Конечно же пошёл — ноги сами понесли. Я почти был уверен — отец не выйдет. После ужина ему всегда нужно было тишины. Или сна. Я не знал точно. За столом всегда было одно и то же: плов с бараньим жиром, тяжёлый чай в гранёных стаканах, запах кориандра, который въедался в пальцы. Там никто не разговаривал дольше пары фраз. Бабушка к этому времени уходила в комнату, шептала что-то, перебирая чётки. Не смотрела по сторонам. А на меня — тем более. Темнело. На лестнице было душно. Камень держал жару целый день, пятки резало. Я шёл босиком, в рубашке, распахнутой на груди, и домашних брюках. Если кому-то попадусь, то скажу, что собрался спать. Пальцы подрагивали — «глупо волноваться, но не остановиться». Я всё время поправлял ворот, хотя он и так был расстёгнут. Казалось, видно, как я краснею, даже в темноте. Крыша встретила пылью и пустотой. Он уже сидел там — на краю, на той стороне, где начиналась ночь. Свесил ноги. Сигарета в руке горела ровно, почти вертикально.Он держал её плавно, без усилия. Я почему-то подумал о смычке — хотя это глупо. Книжка лежала у него на коленях. Белые страницы ловили свет уличного фонаря, Он не обернулся. Только сказал куда-то в сторону: — Пришёл, да? Голос был ровный, даже ленивый. Похоже знал, что я приду. — Да, — тихо выдохнул я. — Нашёл кошку? — сказал он вбок, выпуская дым. — Только одного кота, — я пожал плечами. Пытался говорить спокойно, но голос дрогнул, и я сразу почувствовал, как покраснели уши. Хотел засунуть руки в карманы, но тогда он увидел бы, как трясутся пальцы. Поэтому сжал их по бокам и сделал вид, что мне удобно. Он усмехнулся. Сигарета мигнула на вдохе, кончик вспыхнул. — Значит, повезло. «Повезло мне, что он позвал.» Я сел рядом — немного в стороне, на расстоянии вытянутой руки. Колени предательски дрогнули, я постарался закинуть ногу на ногу, делая вид, что устраиваюсь удобнее. Он не сдвинулся. Только повернул голову. Пепел упал на плитку, и тогда он протянул мне лист. Бумага была тёплая — он держал её долго. Краешек загнут, видно, что теребил его пальцем. — Что это? — спросил я, осторожно беря. Наши пальцы соприкоснулись. У него они были сухие, тёплые. «Запомню их. Если нельзя — всё равно запомню.» — Статья, — сказал он. — Моя. Я замер. — Твоя? — Под псевдонимом. Он посмотрел куда-то вбок. — Если скажешь кому-то — я скажу, что ты всё придумал. — произнёс он быстро. Я сглотнул. Бумага шуршала у меня в руках. — А если я не скажу? Он поднял глаза. В этот раз прямо. Смотрел дольше, чем нужно. — Тогда… прочитай. Или я сам. Я держал лист неуверенно, раздумывая, стоит ли читать. Пальцы скользили по краю. Он посмотрел на меня — коротко, с вопросом. И не дожидаясь ответа, медленно отобрал у меня лист кончиками пальцев, снова коснувшись кожи. Бумага зашуршала. Он выпрямился, перевёл взгляд на текст. Мурат начал читать. Его голос был ещё ниже, чем днём, с приглушённой хрипотцой, едва ощутимой. Он читал неторопливо, выбирая — что именно сказать наружу, а что оставить себе. Некоторые слова вытягивал длиннее, обволакивая их дыханием, других — едва касался губами. Я не смотрел в лист. Не следил за строчками. Я смотрел только на его губы — мягкие, ссохшиеся от сигарет, иногда прикусывающие нижнюю в углу. Когда губы сдвигались, уголок дрогнет — и казалось, что он произносил не строчку, а моё имя, тихо, прямо в кожу. «Я хотел, чтобы говорил ещё. Не смотри так, нельзя». Я поймал себя на том, что тоже прикусил губу — и быстро отпустил. Горячий воздух уже был не от ночи — от него. Голос тянулся медленно, заполняя пространство между нами. И чем дольше я слушал, тем сильнее чувствовал — в груди поднимается что-то странное, и становится слишком мало места для дыхания. Я боялся пошевелиться: любое движение казалось слишком громким. Колени сами норовили сдвинуться ближе, я тут же одёргивал их. Пальцы царапали край камня, ноготь оставлял белые следы. Хотелось дотронуться — хоть до бумаги, хоть до его руки, — но я вжимал ладони в плитку, будто от этого зависело, останусь ли я на месте. Казалось, что стоит сдвинуться на миллиметр — и он услышит меня громче, чем собственное чтение. Слова проходили сквозь меня, и я ловил каждое дрожание в его голосе. Сердце билось неровно, с перебоями, и всё внутри щекотало и сжималось, как перед падением. Я не знал, куда деть это чувство. Он не читал — он пил эти строки. И мне казалось, что даже не столько для меня, сколько за меня. Я сидел, глупо разинув рот, и ловил дыхание, которое было чужим и своим одновременно. И от этого внутри всё сжималось и горело — так, что невозможно было отличить жар вечера от жара под кожей. В груди вдруг шепнулось: мой. Я испугался этого слова и спрятал его глубже. Текст был простой, почти голый. В нём говорилось о городе. О страхе, который подбирается. Что язык отнимают не приказами, а мелочами: насмешкой и едкими шутками в газете, чужим смешком на улице, кривым взглядом за спиной. И стыд вырастает раньше, чем желание. Как в школах говорят «не смотри туда», а в газетах пишут «такое у нас не бывает». Как на семейных ужинах темы заминают до сухого кашля. Как в голосе отца слышится предупреждение даже там, где должно быть обычное «как дела». Как мать, поправляя воротник, может сказать всё — одним движением руки, которое означает: убери себя, спрячь. И главное — о том, как нас учат не касаться. Ни руками. Ни даже глазами. Будто бы сами взгляды уже могут быть преступлением. Я слушал — и чувствовал, как слова липнут ко мне. Они тянулись по коже, обволакивали грудь, пробирались под ворот, к самому горлу. Я сглотнул, и звук показался слишком громким. Захотелось прикрыть рот рукой, но я боялся пошевелиться. Ладони взмокли, я сжал их в кулак, чтобы Мурат не заметил. Где-то внутри шёл гул. Внутри было тесно, как в самой душной комнате, где не открываются окна. Потому что в его голосе звучало именно то, чего я боялся больше всего: что молчание — не мой выбор, а выученная поза. Он дочитал. Бумага в его пальцах дрогнула. Небольшая пауза — я сглотнул. — Тебе… не страшно писать такое? — спросил я. Голос сорвался, прозвучал тоньше, чем хотелось. Он повернулся. На этот раз не как тогда на балконе, не сверху вниз. Прямо. В лицо. В зрачки. — Страшно, — сказал он. — Но если не писать, будет только хуже. Я машинально кивнул и в горле всё пересохло. Хотелось пить. Хотелось уйти. Остаться. — Отец бы убил меня, если бы узнал, что я это читаю, — выдохнул я. Мурат усмехнулся. Он даже не удивился. — Может, поэтому ты читаешь это со мной, а не с ним. Я хотел что-то ответить и раскрыл рот, чтобы оправдаться, но язык прилип к нёбу. Вышло только короткое «я…», и всё. — Не извиняйся, — перебил он. Голос стал твёрже. — Здесь никто не извиняется. Только делают вид, что не слышали. Снизу поднималась густая вечерняя жара, настоявшаяся на пыли и травах. Цикады трещали сбившимся ритмом. Воздух был тяжёлый, сладкий, отдающий гниением переспелых лимонов. Всё, что днём казалось живым, теперь начинало испаряться — жар тянулся даже из стен. Мы сидели на краю крыши. Близко, но не касаясь. Между нами оставалось что-то вроде тени. Мурат достал ещё одну сигарету, щёлкнул зажигалкой, задержал огонь — и вдохнул, медленно, почти лениво. Потом повернулся ко мне, протянул сигарету двумя пальцами. Смотрел не в глаза, а куда-то на щеку. Я не курил. Никогда. Но взял. Пальцы скользнули по его. Чуть-чуть. Он не убрал руку, Я поднёс сигарету к губам, втянул дым. Слишком резко. В горле обожгло. Я закашлялся, согнулся, уткнувшись подбородком в грудь. В лёгких — вспыхнул металл. Глаза заслезились, и я моргнул так резко, что даже ресницы слиплись. Хотелось вытереть, но руки дрожали. Мурат рассмеялся. Низко. Тепло. — Тебе ещё рано быть поэтом, — сказал он. Голос мягко задел ключицы и тепло от слов прошлось по коже. — Может, — выдохнул я, отдавая ему сигарету и всё ещё чувствуя жар во рту. На языке стоял привкус железа, и хотелось спрятать лицо ладонью. Он затянулся снова, легко. Для него дым был продолжением дыхания. Откинулся на локти, полуповернувшись ко мне, и курил так, как если бы говорил без слов: мне некуда спешить, я уже знаю, где сижу. — Но не рано думать, — добавил после паузы. — О чём? — спросил я, тише, чем собирался. Он помедлил. Выдохнул в небо, и след дыма рассыпался, не дойдя до ветки. — О том, кто ты. Что тебе можно. И с кем ты хочешь читать стихи. Я отвёл взгляд, слишком быстро. Смотрел вниз — на его кеды и на свои пальцы, которые сами собой сжимались и разжимались. От того, что он был рядом. — Не знаю, — сказал я. Слова вышли глухо, почти в грудь. Я чувствовал, как носки упираются в камень, и пытался прижать пятку сильнее, чтобы не казалось, что я весь трясусь. — Узнаешь, — сказал он. Теперь уже мягче. — Может, даже со мной. «Со мной. Моё сердце это слово утащило и спрятало.» Я покраснел. Он встал, потянулся всем телом. Плечи хрустнули. Потом снова сел, ближе. Его колени невесомо коснулись моих. Я не отодвинулся. Он провёл быстро пальцами по моему колену. Потом — по воздуху между нами. Я задержал дыхание. Внутри всё горячо от того, что он сделал это так просто, без напряжения, а у меня сердце стучало, как будто я бежал по лестнице. Я смотрел на его руки и не мог отвести глаз. Они двигались как у музыканта: точно и каждая линия — как нота. Даже воздух под пальцами казался другим, живым. Я почувствовал, что у меня внутри что-то дрогнуло — «ещё немного и я сдамся» — Ты играешь? — вырвалось у меня быстрее, чем я успел подумать. Он кивнул не сразу. Секунду держал паузу, раздумывая. — Скрипка, — сказал просто. Потом добавил, не глядя: — Иногда в мечети. Иногда — в старом доме, где больше никто не живёт. Я приподнялся на локтях, прислушался к интонации. — Это… разрешают? — Нет, — он коротко усмехнулся. — Но там хорошая акустика. Мне захотелось спросить, что он играет. Очень. Я любил скрипку, даже когда-то сам пробовал, но к сожалению, у меня не было слуха. За деньги отца этого было не купить. Но не стал. Побоялся, что скажет — «ничего». А мне было важно, чтобы было «что-то». — Может, однажды мы напишем текст вместе? — неожиданно спросил он. Я повернул голову. В полутьме видел только очертания — губы, локоть, обнажённый из-под закатанного рукава, и ногу, всё ещё едва касавшуюся моей. От этого «едва» внутри снова вспыхнуло куда сильнее, чем от сигареты. — Вместе? — спросил я, и голос предательски зазвенел, будто мне снова было двенадцать. Он кивнул. На лице — лёгкая усмешка, но в глазах я разглядел мягкость, которой не было днём. — Ты скажешь — нельзя. Я скажу — можно. Я сглотнул. — А если это… — у меня пересохло во рту. Он наклонился ближе, так что дым от его сигареты коснулся моей щеки. — Опасно? — спросил он мягко. — Важное всегда царапает. Иногда — до крови. Ветер качнул лист бумаги, тот самый, что лежал между нами на тёплом камне. Он дрожал, но не улетал. Я смотрел на него. Бумажный мост от него ко мне. Шаг — и вниз. Слова не приходили. Я кивнул. Потом взял лист. Сложил его пополам, спрятал в карман. Он хранился у меня долго. Между страниц ежедневников. Я доставал его дома в одиночестве. В лондонской библиотеке. В поезде. Между делами, где меня никто не видел. Перечитывал когда было особенно одиноко. И когда много лет спустя Эммануил в интервью скажет: «Мне нравится писать с кем-то. Так через другого себя можно понять, кто ты есть», — я вспомню. Эту ночь. Как я сидел, не зная, куда деть руки. Белый бумажный лист. И запах кожи. Тёплой. Близкой. Ещё не тронутой. Но почти.