Горькие сады Киринеи

Я никогда не был там до него. Беллапаис… даже слово звучало смешно, как из какой-то деревенской байки: про проклятие и хиппи из семидесятых, которые когда-то устроили там себе приют. Для меня это было странное место, куда не ходят. Отец называл это «грязной дырой с глупым названием». Бабушка — «местом, где грешники жили в кельях без дверей». Я не знал, что меня ждёт. Когда Мурат сказал: «Там даже в полицию не дозвониться. Там можно быть кем хочешь», я не поверил. Но пошёл. В тот вечер после ужина он принёс два яблока и маленький фонарик. Сказал, чтобы я надел что-нибудь простое — и не брал с собой ничего, «что жалко потерять». На мне была белая майка и старые хлопковые шорты. Они липли в сгибах рук и под коленями, цепляясь к коже. Я дёргал подол, отрывал ткань от груди, но через минуту она снова прилипала. Всё тело казалось обёрнутым мокрой тряпкой. От этого было трудно даже думать — оставалось только ждать, пока липкость отпустит. Но она не отпускала. Мурат был в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Лён также лип к его плечам, но он будто и не замечал. Тёмные волосы собраны назад, одна прядь выбилась и прилипла к виску. Я смотрел на неё слишком долго — хотелось убрать рукой, и тут же вспыхнула мысль: с ума сошёл? Шея открытая, немного смуглая. От него пахло мятой, нотками табака и солью. Его запах, не парфюм. И от этого становилось душно. Я вдохнул слишком резко и тут же подумал: не дыши так, он услышит. Я не мог смотреть прямо. Глаза сами поднимались — и тут же ныряли вниз. Не пялься. Видно же. Я уставился в свои колени, но сердце билось где-то в горле, сбивчиво, слишком громко. Только бы он не заметил. И в то же время — заметь, заметь… Хотел отвернуться, но это было как во сне: чем сильнее прячешься, тем больше захлёбываешься. А глаза опять сами возвращались к нему. Мы шли в сумерках, по тропе, которая вела вверх. Слева тянулась каменная кромка, местами обрушенная, справа — кусты, тёмные, колючие. В них стрекотали сверчки. Один раз между камнями мелькнула тонкая змея — я отпрянул. Он беззлобно рассмеялся: — Не бойся. Она тоже боится. Беллапаис не показывался сразу. Мы шли вверх, и я всё ждал, что вот — за поворотом он откроется, но каждый раз было только ещё камни, ещё кусты. И вдруг воздух изменился. Он стал другим, каким-то сухим, как если открыть сундук, где десятки лет лежали книги. Я вдохнул и почувствовал — пыль, что-то вроде вина, которое давно выдохлось, и травы, от которых не осталось ни вкуса, ни цвета. Потом появился потемневший мрамор с прожилками. Под ногами мелкая крошка хрустела так громко, что я пару раз оглянулся — казалось, нас услышат. Я поймал себя на том, что боюсь не столько шума, сколько того, что Мурат обернётся. Что заметит, как я иду за ним слишком близко. Что подумает… что я и правда ищу не монастырь. Мы вошли под арку. Каменные колонны стояли, как часовые. В тени от них было прохладнее, но это не облегчение. Я представил, что они смотрят на нас. Что всё это каменное молчание хранит чужие секреты. И стало стыдно, что я принёс сюда что-то запретное — себя. Грудь поднялась, но воздух застрял где-то на полпути. Там нельзя было дышать полной грудью — всё слишком плотно. Ветер сюда не проходил. Только поднимал с земли сухие листья, пряный запах мяты и какие-то куски лоз, уже мёртвых. Я смотрел по сторонам и всё время думал: кто здесь был до нас? Что они делали? Почему ушли? Всё казалось забытым и брошенным. Только он — Мурат — не выглядел чужим. Он шёл вперёд уверенно, знал где повернуть и даже не смотрел по сторонам. Его пальцы иногда скользили по стене — казалось, он хотел почувствовать под ладонью камень. Возможно, ему важно было не только видеть, но и слышать этот мрамор телом. Я смотрел на его руку и вдруг подумал, что хочу оказаться на месте этой стены. Глупо, конечно. Но мне стало жарко. Я шёл следом. Босые ступни скользили по плитке, сердце билось в ушах. Я боялся нарушить тишину, потому что любое слово здесь казалось бы слишком громким. Да и что я мог сказать? Во мне и так всё шумело. Слова в голове были странные, неловкие. Ни одно не подходило. Я боялся открыть рот — вдруг он услышит то, что я думаю. Про спину, про шаги, про то, что я хочу, чтобы дорога не заканчивалась. — Здесь были монахи, — сказал он, не оборачиваясь. — Они молчали. Обет. — Всегда? — Всегда. Никто не знает, о чём они думали. Он усмехнулся. — Мне нравится это место. Тут нельзя врать. И нельзя говорить правду. Только — быть. Мурат шёл уверенно, по-прежнему касаясь стены пальцами, как играя на невидимой струне. Я смотрел на его спину, и от этого внутри всё сжималось сильнее. Это был не тот страх, от которого убегаешь. Он сидел в животе, перекатывался, щекотал изнутри. Я чувствовал его даже в коленях. И я боялся не его. Но пугало не это. Я боялся себя — того, что хочу. Он свернул под арку — низкую, поросшую мхом. Мы прошли боком, плечо задело камень. И вдруг — открылось. Маленький сад. Спрятанный так, что его невозможно было бы найти случайно — если не знать поворота и не знать, что он вообще существует. В центре — фонтан. Разрушенный, пересохший. В его чаше лежала только пыль, мелкие камешки и сухие листья. На стенках тянулся серый мох. Каменная скамья рядом выглядела пожившей: край выщерблен, сиденье шершавое. По краям — трава, дикая, высокая, не тронутая ничьими руками. В ней сверкали фиолетовые цветки, маленькие и упрямые. Я не знал их названия и не стал спрашивать — боялся, что голос прозвучит слишком громко. Он сел на скамью первым. Я — рядом. Ближе, чем раньше. Слишком близко, как показалось мне самому. Колени почти касались. Я почувствовал, как ткань моих шорт прилипла к коже и что это — видно. Мне хотелось сесть дальше, но ноги не слушались. Мурат не отодвинулся, только взглянул на меня быстро, и от этого взгляда я услышал свой собственный пульс. — У тебя дрожат пальцы, — сказал он тихо. Я вздрогнул, как если бы он поймал меня на чём-то тайном. Его взгляд скользнул на мою правую руку. Она лежала на колене, ладонью вниз, вроде бы спокойно. Но пальцы уже сжимались сами собой, подрагивали. Я заметил это только потому, что он смотрел. И от этого дрожь стала ещё сильнее. Хотел убрать руку, но не смог — она будто приросла к ткани. Я застыл. — Я только... — выдохнул я, пытаясь объясниться, сам не зная зачем. Он медленно покачал головой. — Не объясняй. «Сейчас он точно поймёт, что я хочу». Я сглотнул. Он не тронул меня сразу. Сначала — долго и внимательно смотрел. Как смотрят на что-то, что может исчезнуть, если дотронуться не так. Я не знал куда себя деть от этих глаз. Потом он наклонился чуть ближе. Его рука задержалась в воздухе. Не касалась, но уже чувствовалась. Тенью скользнула на мою ладонь, и от этой тени пошло тепло — такое, что кожа вспыхнула ещё до прикосновения. Я сидел неподвижно, боясь вдохнуть глубже, чтобы это не исчезло. — Можно? — спросил он тихо. «Пожалуйста — да. И чтобы не убирал.» И я медленно и неуверенно кивнул. Шея стала жёсткой, и кивок пришлось выдавить. Это было не от страха. Страха не осталось. Было другое — чувство, что всё во мне не помещается. Грудь слишком мала, чтобы удержать дыхание, а мысли теснились в горле, мешая словам. Он коснулся моего запястья. Сначала — кончиками пальцев. Едва-едва. Там, где кожа тоньше, где каждое движение бьётся в кость и сразу отдаётся в кровь. Там, где пульс бился — быстро, отчаянно, выдавая меня сильнее, чем слова. Прикосновение было лёгким, но я почувствовал его так, словно ладонь легла не на кожу, а прямо внутрь. Это было не как у взрослых, когда хватают или проверяют, наоборот, он читал меня — медленно, построчно, как нотный текст пальцами, подбирая мелодию на слух. Пальцы касались осторожно и уверенно, казалось, что он «смотрел» ими, а не глазами. Потом он повёл их медленно вдоль вены. Один раз. Так, что я успел почувствовать каждую линию и каждый миллиметр. Потом ещё. И ещё. Ритмично, отмечая пульс, который бился слишком быстро — один на двоих. С каждым движением у меня появлялось чувство, что тело сжимается до этой точки в запястье. И что я больше не человек, а только кожа под его пальцами. Что всё остальное можно стереть: грудь, лицо, колени, дыхание. Оставить только эту точку, этот пульс, который он держал так, что это было что-то живое и важное. Я не пошевелился. Рука осталась на колене, ладонью вниз, горячая и напряжённая. Он накрыл её своей ладонью. Тёплой и тяжёлой. На миг мне показалось, что можно не сомневаться: она лежит там, где должна. Тишина вокруг стала ещё гуще. Я слышал его дыхание — неровное и глубокое. Оно начиналось где-то в плечах, проходило сквозь грудь и уходило вниз, под ткань рубашки. Я ловил его так же, как запах кожи — смесь табака, мяты, соли и чего-то тёплого, настоящего. Пахло им. И этот запах говорил мне то, что раньше не говорил никто: можно. Можно сидеть рядом и не знать, как правильно. И тут я понял, что почти не дышу. Воздух застревал в груди, становился плотным, не хотел выходить. Всё во мне сжалось до одного места — до запястья, где его пальцы держали мой пульс. Не было ни мыслей, ни желаний — одно это биение. Он всё ещё держал моё запястье. Пальцы едва двигались, проверяя — не исчез ли я. Я боялся пошевелиться, боялся, что любое движение будет слишком громким. Даже дышал коротко, обрывками, чтобы не спугнуть. И вдруг он поднял глаза и его взгляд задержался — близко, слишком близко. Я почувствовал его теплое дыхание на щеке. У меня загорелись уши, я не знал, куда деть глаза. Хотелось и отвести, и не отводить. Это было как ещё одно прикосновение, только мягче. Я сам не понял, кто из нас двинулся. Может, он. Может, я. Но в какой-то момент расстояния не осталось. Его губы коснулись моих. Неловко и неумело. Я дёрнулся, хотел отпрянуть, но не смог. Он тоже не углубил — только задержался, на секунду, две. Этого хватило, чтобы мир вокруг исчез. Сердце стучало так громко, что казалось — он слышит. Колени подогнулись. Пальцы дрожали под его ладонью. А потом — всё закончилось. Он отстранился так же тихо, как приблизился. Даже не посмотрел — только сел обратно, выдохнул и провёл рукой по волосам. Я остался сидеть. Щёки горели, губы были сухие и чужие. Я не знал, что сказать. Внутри всё кричало: «Хочу ещё. Вот прямо так же — и ещё», а снаружи я молчал. Мурат взял яблоко, надкусил и, будто ничего не произошло, сказал: — Здесь можно быть кем угодно. Но только пока молчишь. Я дрожал, но не ушёл. Не знал, что должен — поцеловать его, убежать или рассмеяться. Я не представлял ничего. Только сидел и чувствовал ладонь на своей руке. И от этого простого «ничего» внутри становилось тесно, как никогда. Он не торопил. Не тянулся ближе. Не брал. А лишь был рядом. Его ладонь на моей руке говорила без слов: я не боюсь тебя касаться, и если ты захочешь — можешь тоже. И в тот момент я понял: страх не внутри. Он не в теле, не в том, что я сейчас горю из-за лёгкого касания. Страх там, снаружи: в голосах взрослых снаружи, в газетах, на улице. Здесь его нет. В саду, которого нет на карте, никто не скажет, куда идти, что думать и как дышать. Это место не существовало. Но я в нём был с ним. И моё тело это запомнило раньше слов. Вопреки им.

***

Ночью я лежал в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Окно было открыто, и в него тянуло тяжелым запахом розмарина. Я вытянул руку поверх одеяла и смотрел на запястье, проверяя есть ли там всё ещё его след. Я не мог уснуть. Каждый раз, закрывая глаза, видел не сад, не фонтан, а его руку и губы. Я думал: если завтра всё исчезнет, хотя бы это останется. Пахло розмарином и яблоком от его пальцев; я глупо приложил запястье к щеке — казалось, так удержу. В памяти осталось не лицо. А только пальцы — тёплые, прижатые к коже. Сердце, торопящееся под ними. Ладонь, ставшая тяжёлой. И то, как я потом ещё долго держал запястье у губ, вдыхая его запах.