Снежная царица

Комната била по глазам — слишком яркая, почти режущая. Стены были выкрашены в кричащий фиолет и жёлтый, а поверх будто накидали конфетти и разноцветных фигур. В углах теплились лампы-лавы, их оранжевый свет медленно скользил по стенам. Между ними висели картины — кубы, сферы и странные узоры, застывшие в нелепых абстракциях. На полке напротив висел аккуратный ряд разноцветных ключей. Каждый — на своём крючке. Ровно, будто их выстраивали по линейке, проверяя угол и расстояние. Красный. Синий. Полосатый. Лимонный. И тот белый с трещиной — странная, будто обугленная полоска шла прямо к основанию. Его он не любил трогать. Даже взгляд на нём задерживал редко. Тёплый оранжевый свет лампы-лавы скользил по металлу, заставляя ключи блестеть то мягким, то холодным отблеском. Свет медленно перетекал по их изгибам, будто проверяя каждый на прочность. Под полкой стояла длинная тумба с блестящей фиолетовой поверхностью. Пара ящиков была выдвинута неровно: в одном беспорядочно валялись яркие шарики для пинг-понга, в другом — колода карт с разными рубашками, потёртая и неполная. Сверху, среди прочего хлама, выделялась фоторамка. Деревянная, тёмная, с небольшими сколами по краям — её явно держали в руках слишком часто. По углам древесина была чуть стёрта, будто от долгого трения пальцев. Когда на рамку падал тёплый свет лампы, в отражении будто проступала тень — но приглядевшись, там не было фотографии. Он начал собирать ключи после того, как исчез Риббит. Его друг. Его единственный друг, если быть честным. Тот день остался застывшим в памяти — как картинка, от которой невозможно отвести взгляд. С тех пор Джекс хотел знать, что у кого внутри. Хотел иметь доступ. Доступ — значит контроль. А контроль — значит, никто не исчезнет, не оставит, не рассеется без предупреждения. Ключи не спасали, но давали иллюзию, что всё под контролем. И он продолжал их собирать. Потому что иначе — оставалось только ждать, пока уйдёт кто-то ещё. Он перевёл взгляд на самый дальний угол полки. Там, между пыльной коробкой и старым пером, лежал ключ, не висящий на стене. Зелёный. Гладкий. Без отметин. Он даже не помнил, как оказался у него в руках. Наверное, просто остался после… того дня.

•••

Он всегда думал, что Риббит выдержит. Сколько раз они ссорились — больно, резко, до крика, с резкими жестами и глухими хлопками дверей. И каждый раз всё возвращалось обратно. Через плоские шуточки, через сарказм, через ленивый хмык и взгляд искоса, в котором пряталось понимание. Смех был их оружием и примирением одновременно. Он склеивал трещины, затягивал швы. Почти всегда. До того раза. Он тогда усмехнулся — специально. Широко. Хищно. Так, что губы растянулись слишком сильно, а в уголках глаз блеснуло что-то острое. Воздух между ними будто потяжелел. Сказал это вслух, заранее зная, как больно прозвучат слова: «Почему ты просто не абстрагируешься уже и не оставишь нас в покое?» Обычно такие реплики были частью игры. Шутки на грани — привычный способ держаться на плаву. Под ними прятали неловкость, злость, страх. Всё, что не хотели показывать. Но в тот раз что-то пошло не так. Он понял это сразу. Слишком резкая тишина, будто из комнаты выкачали воздух. Слишком тяжёлый взгляд, который Риббит опустил в пол, избегая его лица. Как будто… на этот раз он поверил. Не воспринял как игру. Не воспринял как шутку. Он не ответил. Не фыркнул. Не оттолкнул. Просто развернулся и ушёл. Без слов. Без взгляда. Только тихий, отдаляющийся звук шагов, после которого тишина стала ещё гуще. А Джекс… остался. Фыркнул для вида, отмахнулся, будто ничего не случилось. «Ну и ладно. Обиделся.» Но когда в цирке сменилась «картинка» и наступила условная ночь, он будто выдохся и замер. Освещение стало тусклее, цвета — глуше, тени — гуще. Комнаты опустели. Даже привычные звуки исчезли, словно провалились в глубину. И внутри начало что-то свербить — тихо, но навязчиво, как зуд, который нельзя почесать. Он долго ходил кругами, щёлкая пальцами, делая вид, что всё нормально. Но нет. Что-то не отпускало — неприятная тяжесть в сердце, как будто внутри застрял холодный камень. Он дошёл до двери Риббита. Ручка — холодная, чужая на ощупь, хотя он держал её сотни раз. Всё выглядело как всегда. Слишком как всегда. Стоял, прислушивался. Ни шагов. Ни привычной музыки, которую тот обычно включал, заполняя коридор мелодиями вперемешку с случайными звуками. Только тишина — тяжёлая, вязкая.  — Риббит?.. — тихо, почти шёпотом, так, чтобы даже собственное эхо не отозвалось. — Эй… Он постучал. Один раз — осторожно, будто боялся разбудить. Потом второй — громче, нетерпеливее, пальцы чуть дрогнули на дереве — Прости. Я… перегнул. Это была шутка. Ты же знаешь, я всегда так. Щёлк замка — тихий, почти проскользнувший мимо слуха. Не как отказ. Скорее… как приглашение. Но чужое, неприветливое. Ответа не было. Он толкнул дверь. Темно. Свет мигал рывками, выхватывая из мрака стены, исписанные до последнего сантиметра. Красные и чёрные буквы — «ВЫХОД», «НЕТ ВЫХОДА» — налезали друг на друга, образуя рваный, почти пульсирующий узор. При каждом мигании лампы казалось, что они меняются местами, перетекают, становятся всё ближе. Некоторые мазки блестели, будто были свежими. Он сидел спиной к ним. Сгорбленный, на полу, обхватив себя руками, будто пытался удержать что-то внутри. Джекс шагнул ближе — и застыл. Что-то в нём было неправильным. Это был Риббит. Но нет. Не совсем. По телу расползалась чёрная масса — густая, как сжатая тень, и липкая, как смола. Она жила: ползла по спине, поднималась по шее, стягивала руки, обвивала лицо. А под ней кожа дрожала и мерцала, словно разбитый экран, на котором картинка никак не могла собраться воедино. Контуры его тела дрожали, сдвигались, словно картинка то расплывалась, то собиралась обратно, но уже с другими очертаниями. Пальцы отставали от движения, будто лагали, дёргаясь с задержкой. И в этих искажениях — глаза. Сотни. Мельчайшие, мерцающие, как точки сбоя на экране. Неестественные. Слишком живые. Они смотрели. Все сразу. Один, второй, третий — взгляд прыгал между ними. Глаза двигались с запаздыванием, рывками, судорожно, как при сбое анимации Фигура на полу шевельнулась. Голова дёрнулась резким рывком, будто кто-то дёрнул за невидимую нитку. Пальцы, судорожно сжимавшие пол, начали дрожать. Он поднял взгляд — и посмотрел. — Стой… — выдохнул Джекс, чувствуя, как голос срывается. — Риб, это я. Сделал шаг, осторожный, словно каждый сантиметр пола мог провалиться. Риббит не ответил. Лишь из глаз, тяжёлых и пустых, поползла густая чёрная жидкость. Она тянулась к щекам вязкими полосами, расползалась по подбородку и капала на пол, оставляя тёмные пятна. Рот раскрылся, но оттуда не вырвалось ни звука — только липкая тишина, которая давила на уши сильнее любого крика. И в тот момент Джекс понял. Поздно. — Ты не должен был… так… — слова сами сорвались с губ, хриплые, неровные. Риббит вздрогнул. Будто услышал. Или узнал голос. Его шея дёрнулась, голова наклонилась вбок, и из горла прорезался хрип: — …Джекс… Звук был рваным, будто его прогнали через треснутый динамик. А потом тень шевельнулась. Не спеша, но с нарастающей угрозой. Изломанная, она соскользнула с пола и рванулась вперёд, как хищник, почуявший добычу. Джекс отпрянул. Пятки заскользили по полу, холодному и скользкому, почти вырвав из-под него опору. Почти споткнувшись, он отшатнулся в сторону, сердце забилось где-то в горле, сбивая дыхание. Он не помнил, куда бежит. Просто рванул вперёд, пока ноги сами не вынесли его к стене. Ударился спиной, воздух вырвался из лёгких, а в горле встал рваный ком. Он стоял, захлёбываясь дыханием, прислушиваясь — тишина ли это или затишье перед тем, как тень снова двинется. И тогда заметил. В руке — ключ. Тот самый. Риббита. Наверное, выпал… тогда. Когда всё пошло не так. Когда тьма сомкнулась вокруг. Он сжал его так сильно, что металл болезненно впился в кожу, оставляя острые следы. И в голове, приглушённо, будто сквозь толщу воды, эхом прозвучало: «Джекс…» Не монстр. Голос. Его голос. Сломанный, как и он сам. Тот самый, который уже невозможно вернуть. И больше Джекс не услышал его никогда.

•••

Он не притрагивался к нему с тех пор. Не мог. Ключ лежал там, где он оставил его в тот день — холодный, неподвижный, как будто впитавший в себя последнюю секунду Риббита. Тот не ржавел, не тускнел, и от этого казался живым. Стоило только взглянуть — и в груди что-то сжималось, будто вот-вот снова услышит… Он ушёл быстро. Без предупреждений. Без драм. Просто… рассеялся. Он тогда смеялся. Громко, почти наигранно, так, чтобы никто не заметил, как пальцы дрожат. Смех рвался наружу, но внутри всё будто сжималось в тугой узел, который невозможно распутать. Сделал вид для самого себя, что это ничего не значит. Что «ну и дурак, сам виноват, сломался». А потом долго сидел в пустой комнате, с этим ключом в руке. И понял: если бы он извинился раньше — не в тот момент, не в последнюю секунду, а тогда, когда ещё было можно… Если бы успел. Может, хоть что-то бы изменилось. Тихо выдохнул. Медленно. Будто только что всплыл с глубины. Внутри — пусто. Слишком пусто. Как будто всё прогорело изнутри. Пальцы дёрнулись — почти коснулись ключа. Но он не позволил. Сжал ладонь в кулак, ногти впились в кожу, и резко отдёрнул руку. «Если возьму — всплывёт всё.» И так уже всплыло. Джекс сел обратно, прислоняясь к кровати. Рука заныла — привычно, фоном, будто старая боль снова напомнила о себе. Он не обращал внимания. Взгляд скользнул по полке, зацепился за зелёный ключ. Металл тускло блеснул в полумраке. Дыхание сбилось на вдохе. — Чёрт, — глухо. Он резко провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя это ощущение. Потом — по виску. Захватил ухо и сжал слишком сильно. Сначала просто, но пальцы не остановились — тянули, давили, пока в кончике не загорелось горячее покалывание. Это был старый жест, привычка. Почти тик. Будто боль могла выбить из головы лишние мысли. Будто если дёрнуть сильнее — вместе с кожей вырвется и то, что гложет. Второй рукой он схватил за другое ухо, резко дёрнул за край. Слишком резко. Секунду показалось, что что-то хрустнуло — но нет, только резкая вспышка боли, отдавшаяся в самом ухе. Оно загорелось, налилось жаром, и в голове зазвенело, будто после удара. Не помогло. Он зажмурился. Коротко. Почти незаметно — веки сомкнулись так плотно, что в темноте за ними заискрились крошечные, переливчатые точки, расплывшиеся по красному фону. Потом уставился в пол, и взгляд расфокусировался, как будто за тенью можно было спрятаться от всего остального. И отвёл глаза. — Весело, правда? Голос вышел хриплым, почти сорванным. Он не знал, кому это сказал — себе, пустой комнате или тем, кто больше не отвечал.