Miss myself

Темно. Не глухая — влажная, живая. Темнота здесь пахла ржавым железом, старой тканью, кожей и… чем-то сладким, прогорклым. Сону пришёл в себя с ощущением липкой кожи. Голова болела, будто по ней ударили чем-то тупым. Во рту — вкус пыли и гнили. Пальцы пытались пошевелиться — и наткнулись на верёвки. Запястья были крепко стянуты. Грубая ткань впивалась в кожу. Он лежал на чём-то твёрдом — на старом матрасе, с продавленными пружинами, пахнущем потом и плесенью. Один из пружин торчал сбоку и, кажется, разорвал ткань на его рубашке. Пол был бетонный. В углу — одинокий стул. На стене — гвоздь с петлёй из ремня. Справа — ведро. Слева — лампа под потолком, тусклая, пульсирующая. И тишина. Такая, что можно услышать собственную кровь в висках. Сону хотел закричать — но горло выдало только хрип. Он попытался перевернуться, но ноги тоже были связаны. Паника разгоралась, липкая, бешеная. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас взорвётся. — Ты проснулся. Голос. Сонхун. Он сидел в тени, на корточках. Спокойный. Чистый. На нём были те же перчатки, чёрная водолазка, штаны без складок. Как будто не он только что затащил человека в подвал. Как будто он — доктор. Художник. Священник. Он встал и подошёл ближе. Его ботинки громко скрипнули по бетону. Сел на край матраса. Наклонился. — Ты не представляешь, как долго я ждал, чтобы ты замолчал. Сону попытался отодвинуться, но связанное тело не слушалось. Он чувствовал, как из глаз медленно катятся слёзы — не от боли. От ужаса. — Здесь были и другие, — сказал Сонхун, глядя куда-то в пространство. — Но никто не был таким, как ты. Он провёл пальцами по его щеке, медленно, почти заботливо. — Таким… правильным. Чистым. Красивым. Он склонился ближе. Почти шёпотом: — Это отвратительно. Он выпрямился. Снял перчатку. Под ней — тонкие пальцы. Вся рука была в порезах. Неглубоких, но чётких. Имя Сону было вырезано на коже, аккуратно, как письмо. — Я уже начал с себя, — сказал он. — Но теперь твоя очередь. Сонхун провёл рукой по своему запястью, размазывая засохшую кровь. — Ты хотел понять меня, Сону. — …Нет… — прохрипел тот. — Я просто хотел… поговорить… — Понимаю, — кивнул Сонхун, даже ласково. — Именно поэтому ты сейчас здесь. Он наклонился ближе, и голос стал интимным, почти жалобным: — Ты ведь тоже хотел быть настоящим. Не правда ли? Сону мотнул головой. Он дрожал. Все мышцы горели от напряжения. Внутри — только страх, грязный, животный, липкий, цепляющийся за внутренности. — Пожалуйста… отпусти… я никому… — Никому? — переспросил Сонхун и усмехнулся. — Думаешь, мне важно, что ты скажешь после? Он встал, подошёл к столу у стены. Сунул руку в ящик. Вытащил — аккуратно, без спешки — канцелярский нож. Обычный. Жёлтый пластик. Лезвие — узкое, новое. Щёлк. — У меня есть традиция, — сказал он, подойдя обратно. — Каждый, кто здесь лежал… оставлял что-то. Метку. След. Он сел на корточки. — И ты не станешь исключением. Сону забился. Он рванулся, захрипел, попытался уползти. Но верёвки крепко держали. Матрас вдавился под телом. Он чувствовал, как дрожит его подбородок, как ком в горле поднимается вверх. — Не надо, прошу… пожалуйста… — Тсс. — Сонхун наклонился и поцеловал его в висок. — Сейчас будет немного больно. Но это важно. Это… честно. Он закатал рукав Сону. Белая кожа на внутренней стороне предплечья. Чистая, гладкая. Идеальная. Слишком идеальная. Сонхун провёл кончиком лезвия по коже. Легко. Едва касаясь. Сону задохнулся от ужаса. — Ты ведь хочешь быть настоящим, да? — повторил он, будто мягко уговаривая. — Я помогу. Первые капли крови показались на поверхности, как роса. Сону закричал. От звука собственный голос отразился от бетонных стен, сделав всё ещё более реальным. Сонхун продолжал резать. Небыстро. Не глубоко. Рисуя. Не отводя взгляда. Он дышал чаще. Его пальцы дрожали. Губы приоткрылись. Он был в трансе. — Смотри, как красиво, — прошептал он. — Смотри, Сону. Но Сону не смотрел. Он закрыл глаза. Сквозь слёзы, сквозь крик, сквозь панику. Он исчез внутрь себя. И только тогда — в полном молчании — Сонхун замер. Убрал нож. Погладил рану пальцами. Наклонился и облизал кровь. — Мы только начали. Он поднялся, взял стул из угла и поставил его напротив. Сел. Скрестил ноги. Смотрел. Как художник на полотно. Как зритель на спектакль. Как палач на живую мишень.