Дочери Лалады. Полуденное море

      Они прибыли в Гвенверин. Наверно, по правилам хорошего тона Одгунд следовало бы проявить заботу о гостье, но их будто какая-то незримая стена разделяла, и Одгунд не шевельнула в сторону Эримунд и пальцем. Было бы любезно с её стороны позаботиться о проезде гостьи к их дому, но Одгунд предоставила Эримунд добираться самостоятельно. Ничего, не маленькая — сама доедет, повозки здесь ходили точно так же, как в любом другом городе на материке.       Наверно, это трусость, думалось Одгунд. Её тяготила необходимость проявлять любезность, улыбаться, поддерживать светский разговор и делать вид, будто ничего не произошло, поэтому она и предпочитала избегать Эримунд. Да, наверное, она опять пряталась в пресловутую раковину, снова надевала свой защитный панцирь, но с настежь открытой душой и обнажённым нутром — словно без одежды. Неуютно и зябко, а порой и больно.       Должным образом оформив прибытие и подписав все полагающиеся в таких случаях документы в портовой конторе, не требующие её обязательного участия дела на корабле Одгунд сбросила на помощника и направилась в мыльню: перед возвращением домой нужно было привести себя в порядок. Настроение у неё было подавленное, и её почему-то даже не особенно насторожило отсутствие встречающих. Впрочем, она сама не удосужилась связаться во сне ни с кем из родных — в противном случае они знали бы точную дату её прибытия и обязательно встретили бы. Ближе к концу плавания она пару раз чувствовала, что Игтрауд пыталась постучаться к ней в сон, но Одгунд закрылась от неё, не пустила. Наверняка супругу это обеспокоило, но муки совести заставляли Одгунд отгораживаться даже от тех, кто был ей дорог.       Сдав мундир, шляпу и обувь в стирку и чистку, она обстоятельно и неспешно предалась омовению, долго и тщательно вспенивала и втирала мыльный порошок в отросшие за три месяца волосы. Мокрая косица липла к голой спине, клочки пены ползли по лицу и щипали глаза. Одгунд жмурилась, стоя под струями приятно горяченькой водицы.       Сев в кресло к цирюльнику, она услышала:       — Госпожа корком, есть подозрение на незваных гостей. Придётся брить начисто.       Одгунд стиснула челюсти до желваков. Отличное первое плавание после отпуска выдалось, нечего сказать!.. Вдобавок к приключениям с художницей ещё и на «гостей» сразу нарвалась. И откуда эти твари только брались при постоянных тщательных обработках?! Из воздуха самозарождались, что ли? Впрочем, мерзкие «гости» были существами крайне стойкими и живучими, никакие яды их толком не брали, а их яйца можно было удалить только вместе с самими волосами, к которым те были намертво приклеены. Убивали их лишь высокие температуры. Когда корабль приходил из рейса, все внутренние помещения скоблили и мыли очень горячей водой, подвесные койки снимали и бросали в кипяток. Проходила обработку и одежда, а основание косицы запечатывалось похожим на клей застывающим составом, который не позволял тварям пробраться внутрь. По всей длине косу пропитывать им было не обязательно, поскольку «гостей» интересовала лишь область у корней волос, поближе к коже. По мере отрастания косицы слой состава приходилось обновлять, а старый, если он уже начал крошиться и отваливаться от волос — счищать вычёсыванием. Следить за этим приходилось регулярно, но если твари всё-таки поселялись у основания косицы, их просто запечатывали очередным слоем клея, и они там задыхались. Клей использовался лишь для косиц, для избавления от «гостей» на всей голове это средство применять не следовало, поскольку счищалось оно с волос лишь частично. Для не слишком толстой косицы, к тому же постоянно замотанной лентой — не критично, по уставу ей полагалось быть лишь аккуратно заплетённой, без какой-то особой красоты, а вот пышную шевелюру таким клеем можно было и испортить.       — Только подозрение или правда есть? — уточнила Одгунд. — Посмотри внимательнее, старина.       Цирюльник поворошил ей волосы, обследуя голову.       — Увы, есть, госпожа корком. Немножко совсем, но есть. Вот они, гады... Вот тут. — Его палец ткнулся куда-то в область затылка, ближе к косице.       — Хорошо, брей, — процедила Одгунд.       Мастер расчехлил смертельно острое лезвие и принялся им ловко орудовать, делая небольшие, но быстрые соскабливающие движения. Волосы он предварительно не укорачивал, срезал сразу, как есть. Тёмные короткие прядки падали на накидку, соскальзывали с неё и сыпались на пол; Одгунд, чуть приметно вздохнув, обречённо прикрыла глаза. Не самый её любимый вид, конечно, но уж лучше так, чем принести «гостей» домой, девочкам. Ещё Брангорис и Игтрауд не хватало эту трудновыводимую дрянь подцепить... Дочка точно подцепит: она ведь липнуть будет. Брангорис всегда была очень «ручной», приставучей, ненасытной до объятий — этакая ласкуша-липучка, матушкина девочка... А может, проще уж купить то средство для блеска и гладкости черепа? Намажешь голову — и две недели волосы не растут, с ним и бритва не нужна. В их семействе увлечение этим чудо-средством началось с Эллейв и Эвельгера, а потом их примеру начали следовать Трирунд и Иноэльд. Вот только на Силлегских островах снадобье не продавалось, покупали они его где-то на материке. Одгунд была готова присоединиться к их «клубу зеркальноголовых», лишь бы дочкина чудесная золотая шевелюра не пострадала, да и супруге эта мерзость ни к чему.       А цирюльник между делом болтал:       — Ох уж эти «гости», госпожа корком! Такие злющие, такие живучие в последнее время стали! Столько случаев заражения! Гораздо чаще их стали цеплять... Пока ты в своём отпуске изволила отдыхать, тут такое творилось с этими гадами... И продолжает твориться! Ужас, просто ужас! Раньше такого кошмара не было... Расплодилась эта зараза, сладу с ней никакого нет!       Одушевлённое здание мыльни тут же подметало падающие на пол волосы вместе с омерзительной живностью, а влажная уборка горячей водой проводилась каждый час. Накидки после каждого использования тут же бросались в кипяток, инструменты стерилизовались тем же способом, а сами работники цирюльни все сплошь сверкали лысинами. Это были особые, усиленные меры по борьбе с тварями.       Странно, подумалось Одгунд. Она же не на необитаемом острове отпуск проводила, чтобы настолько выпасть из окружающей жизни! У них в семье столько моряков, почему никто из них об ухудшении ситуации с «гостями» даже словом не обмолвился? Ах да, ведь тварям на их головах просто негде селиться, вот и беспокоиться им не о чем. Видимо, неспроста Трирунд и Иноэльд перешли на снадобье следом за Эллейв с Эвельгером, но только сейчас причина этого стала понятна Одгунд. В своём отпуске она была так поглощена материнством, что всё остальное словно за туманную дымку отодвинулось; заботы о Брангорис так захватили Одгунд, что она не замечала ничего вокруг, а если и видела что-то, то далеко не всему придавала значение. Так вышло и с образовавшимся в их семействе «клубом зеркальноголовых»: Одгунд наблюдала его глазами, но мозг не делал выводов, слишком занятый другими задачами.       Что ж, похоже, настал и её черёд стать членом этого клуба.       — Бакенбарды как прикажешь оформить, госпожа корком? — осведомился тем временем цирюльник.       — Покороче, — вынырнув из своих мыслей, ответила Одгунд.       — Будет сделано!       В кабинке раздевалки Одгунд облачилась в стерильно чистый мундир, обула начищенные до зеркального блеска сапоги. Перед тем как водрузить шляпу на предназначенное для неё место, она скользнула ладонью по черепу. Да уж... Следовало почаще интересоваться окружающей действительностью, а не уходить с головой в их с дочкой домашний мирок, тогда и сюрпризов было бы поменьше. Да и вообще, долгое сидение дома ни к чему хорошему не приводит: и из жизни выпадаешь, и мозги тупеют. Но, с другой стороны, не могла же она сократить отпуск до минимума и вернуться в море, едва Брангорис исполнился бы год! Арнуг — замечательный отец, но в столь юном возрасте дитя особенно нуждается в матушке, поэтому Одгунд не считала необоснованно затянутым срок своего отпуска. Всё было и вполне обоснованным, и верно рассчитанным. Но дольше, конечно, дома оставаться не следовало, и так уже получился достаточно серьёзный перерыв в карьере.       Гулко стуча каблуками по каменному полу, Одгунд направлялась к выходу, а между её тёмных бровей пролегла мрачная складка. Перерыв серьёзный, да... И сразу же ей выпало испытание с потерявшей управляемость командой. Правда, потом всё быстро наладилось и вернулось в рабочую колею, но сам факт оставил в её душе неприятный осадок и сомнения в собственных способностях. Уж не утратила ли она хватку? Море не терпит слабаков и не прощает ошибок. И ведь у неё только один ребёнок! А как же, к примеру, справлялась матушка? У покойной родительницы, госпожи Аэльгерд, детей было четверо, но это не помешало ей сделать блестящую морскую карьеру и войти в историю. Теперь её образ, увековеченный в камне, памятником возвышался на вершине колонны, и рассветные лучи каждое утро озаряли её суровый лик, устремлённый к зданию морского ведомства. К слову, уменьшенная копия этой колонны с памятником теперь стояла во дворе каждого отделения морского ведомства и каждой корабельной школы. В Гвенверине тоже такой памятник был, и сердце Одгунд до сих пор горьковато сжималось при виде такой узнаваемой, такой родной фигуры. Каждый раз её рука торжественно поднималась в воинском приветствии, которым она чествовала образ своей знаменитой родительницы.       Сжимая перчатки в одной руке, а второй задумчиво почёсывая бровь, Одгунд вышла под яркие лучи Макши. Небесное светило озаряло её стройную и подтянутую фигуру, облачённую в безупречный мундир; от матушки ей достался высокий рост и тонкокостное телосложение, но при этом она обладала достаточной силой и телесной выносливостью. Рождение дочки никак не сказалось на её точёном изяществе, после родов она весила даже меньше, чем до беременности. Потом, конечно, немного поправилась, но особых трудностей с влезанием в свой капитанский мундир не испытала. Мысли о Брангорис немного согрели ей сердце, но и волнение присутствовало. Какой будет их встреча?       — Одгунд! Дорогая! — окликнул её знакомый и родной, самый любимый на свете голос.       Игтрауд в бело-голубом наряде, сверкая драгоценными гребнями в причёске, скорым шагом пересекала дворик портовой мыльни. Тонкие, полупрозрачные белые перья на её небольшой голубой шляпке колыхались под ветерком, а удивительный, неземной хрусталь её глаз-кубков сиял нежностью. Когда до супруги ей оставалось несколько шагов, она с улыбкой протянула к ней руки. Вероятно, она рассчитывала на объятия, но треклятая вина будто холодными обручами сковывала Одгунд. Вместо того чтобы обнять любимую, она лишь завладела её руками и поцеловала поочерёдно каждую. Впрочем, поцелуи вышли проникновенными и нежными, с оттенком почтительного, боготворящего восхищения. От пальцев и тыльной стороны кистей Одгунд перешла к запястьям, окутав также и их самой трепетной нежностью своих губ.       И всё же при всей своей торжественной прочувствованности это приветствие оказалось не совсем таким, какого Игтрауд ожидала — намного сдержаннее, чем обычно. Её мудрое, ясновидящее сердце почувствовало что-то неладное, что незамедлительно отразилось во взгляде, который посерьёзнел, омрачившись беспокойством и недоумением.       — Одгунд, родная... Я дважды пыталась связаться с тобой во сне, чтобы узнать дату твоего прибытия, но ты меня не впустила, — сказала она. — Что случилось? Были какие-то трудности в плавании?       Навья-капитан задумчиво любовалась самой прекрасной женщиной на свете. Их браку шёл уже четвёртый десяток лет, но глубина и трепетность чувств не меркла, не терялась в буднях, не подёргивалась привычно-сонной дымкой обыденности. Игтрауд не могла стать частью обыденности... Просто потому что это была Игтрауд. И тому, кто никогда не видел её, не соприкасался с её лучистой душой, не внимал музыке её голоса, не утопал в мягких чарах её улыбки, не дано было понять неизменности и постоянства того благоговейного преклонения и восхищения, которое Одгунд по-прежнему испытывала к ней спустя столько лет совместной жизни.       — Всё прошло благополучно, любовь моя, — проговорила она. Улыбка не затронула её губ, а лишь согрела взгляд, притаившись лучиками в уголках глаз. — Никаких серьёзных трудностей не возникло. Прости, что заставила тебя поволноваться.       Проницательный тёплый свет в глазах Игтрауд окутал сердце Одгунд мягко, бережно и ласково — так, как только она одна умела.       — Тебе есть что рассказать, не так ли?       Одгунд вместо ответа снова приникла поцелуем к её руке. От супруги невозможно было что-либо скрыть, и не существовало на свете такой тайны, в которую она не смогла бы проникнуть тонкими, всезнающими лучиками своего мудрого сердца. Рано или поздно она всё узнает, и это нависло над Одгунд, как ожидание приговора. Впрочем, суд Игтрауд мог быть только судом любви — самым милосердным во вселенной, и всё же Одгунд не могла не трепетать от его надвигающейся неизбежности. Молчание сковало её губы суровостью, но Игтрауд и не требовался ответ.       — Вижу, что есть, — кивнула она. — Хорошо, позже расскажешь. А сейчас пойдём скорее, родная, все уже заждались!       Её тёплая рука повлекла Одгунд в сторону одного из близлежащих скверов. Под душистой сенью старого, раскидистого блеорайна с розовато-сиреневыми длинными соцветиями-гирляндами уютно устроились на скамейке Эримунд и Арнуг с Брангорис на коленях; художница быстро набрасывала карандашом на бумаге портрет девочки, а остальные члены семейства обступили скамейку почти со всех сторон. Все дети были здесь: сыновья Арнуга и Игтрауд — братья-близнецы Эульф и Бронильм, дочки Онирис и Эвельгера — сестрички-двойняшки Изантрауд и Гиндгерд, а также младшие братцы Онирис — Ниэльм и Веренрульд в сопровождении их батюшки Тирлейфа. Присутствовала и сама Онирис, а вот Эллейв, судя по всему, была сейчас в плавании. В море находилась и Трирунд, а Иноэльд выпало по расписанию её службы пребывание на берегу. За её руку держалась Эдлинд, дочка её мужа Тьедрига от первого брака. Сам Тьедриг стоял возле супруги. Даже в тени блеорайна было жарковато, и младшая сестра Игтрауд, сняв шляпу и обернувшись к мужу, попросила вытереть ей пот: руки были заняты. Тьедриг с готовностью исполнил её просьбу — достал белый платок с кружевами и аккуратными, бережными движениями промокнул и её гладкий изящный череп, и лоб. Иноэльд поблагодарила его ласковым взглядом и поцеловала в щёку.       До переезда на Силлегские острова она изучала математику и была обладательницей длинных и прекрасных светлых волос; здесь она влюбилась в море и поступила в корабельную школу. Математические знания в новом учебном заведении ей пригодились, а вот волосы — нет: перед своим первым учебным плаванием эта длинноногая и изящная красавица сделала морскую причёску. Сейчас она состояла в пресловутом «клубе зеркальноголовых» (сие меткое название придумала склонная к шуткам Эллейв), и ей было ради кого жертвовать своей шевелюрой: её муж мог похвастаться роскошной и шелковистой гривой глубокого тёмного цвета. Словно ночное небо, мерцающее звёздными россыпями, его волосы были украшены шпильками с алмазными головками и представляли собой поистине великолепное сокровище, поэтому Одгунд понимала столь ревностное стремление Иноэльд оберегать их от заражения отвратительными тварями: она и сама только что сделала то же самое ради Игтрауд и дочки. Тьедриг был обладателем редкой, утончённой красоты, но при этом вовсе не исполнял при жене роль статусной куклы, которой можно было бы хвастаться в обществе другим женщинам на зависть (что пыталась делать его первая супруга, выбравшая его не по любви, а в качестве украшения интерьера собственного дома). Он был не только довольно востребованным комедийным актёром, но и сам ставил театральные спектакли. Иноэльд не препятствовала такой его самореализации, напротив — была только рада, что у мужа есть призвание, в которое он вкладывает душу. С бывшей женой Тьедриг был несчастен, а рядом с Иноэльд преобразился и расцвёл, и было отчего: вторая супруга относилась к нему и приёмной дочке с огромной нежностью, бережностью и заботой. Мужем она любовалась с искренним восхищением, нередко преподносила ему в подарок украшения и действительно берегла его волосы пуще зеницы ока.       — Какая, однако, торжественная встреча! Кажется, почти всё наше семейство в сборе, — вполголоса заметила Одгунд жене.       Они стояли чуть поодаль от скамейки, и родные, чьё внимание было приковано к гостье и её рисунку, пока их не замечали. Игтрауд улыбнулась.       — Госпожа Эримунд любезно вышла со мной на связь через сон и сообщила о вашем скором прибытии. Так что напрасно ты, дорогая, закрывалась от меня, мы всё равно так или иначе узнали дату твоего прибытия. Не от тебя, так от нашей гостьи.       — А, так это вы госпожу Эримунд пришли встречать всем семейством, а не меня, — усмехнулась Одгунд. — Ну, оно и понятно: не каждый день нас посещают такие гостьи! А я могу и обойтись...       Игтрауд взглянула на неё с нежным упрёком.       — Родная, твоё ёрничанье неуместно. Конечно же, мы пришли встречать вас обеих! Что вполне логично и естественно, потому что вы прибыли вместе.       В этом была вся миротворческая, дипломатичная и мудрая суть Игтрауд. Она всегда стремилась всё деликатно уладить, изящно привести к гармонии и равновесию, что ей, собственно, и удавалось почти всегда. Даже если допустить, что семья на самом деле встречала гостью, Одгунд, ценя усилия жены по смягчению острых углов, великодушно приняла этот её ответ и не стала спорить. Она наклонила голову:       — Хорошо, любовь моя. Пусть будет так.       Игтрауд вздохнула и, покачав головой, укоризненно цокнула языком. Конечно, её не обманула подчёркнутая уступчивость супруги. Одгунд выразила согласие тоже из дипломатических соображений, хотя на самом деле осталась при своём мнении, и Игтрауд это поняла.       Карандаш летал по бумаге, запечатлевая образ Брангорис. Эримунд работала, как всегда, быстро, увлечённо и виртуозно, и её творческим процессом можно было любоваться бесконечно; к этому завораживающему зрелищу были прикованы взгляды всех присутствующих. Девочке не сиделось спокойно, и она ёрзала, а Арнуг её шёпотом увещевал:       — Доченька, не крутись, посиди тихонько ещё немножко, не мешай госпоже Эримунд работать.       — Я уже скоро закончу, — не отрываясь от рисунка, заверила художница. — Потерпи совсем чуть-чуть, моя крошка.       Игтрауд задумчиво улыбалась, тоже наблюдая за рождением рисунка. Она намеренно остановилась под руку с Одгунд на некотором расстоянии от скамейки и не спешила привлекать внимание семьи, чтобы не прерывать работу гостьи. Вскинув по-особенному тёплый, проникновенный взгляд на Одгунд, она вполголоса спросила:       — Может, всё-таки поцелуешь меня как следует? А то какая-то суховатая встреча у нас с тобой получилась...       Она многозначительно выделила голосом слово «суховатая», и Одгунд невольно ощутила нутром жарко-сладостное ёканье. Недаром Игтрауд была заслуженным мастером изящной словесности: от того, как она порой играла и жонглировала смыслами, голова шла кругом.       — Сухость всегда можно устранить, — в тон ей ответила навья-капитан, склоняясь к её губам.       Обласкав вёрткий язычок жены своим, Одгунд почувствовала ещё более явственный прилив чувственной пульсации ниже пояса. Она могла бы развить художественный образ, намекнув на страстную встречу своего рта с горячим и нежным местечком между ножек супруги — мол, вот тогда сушь будет самым сладким образом устранена! — но, в отличие от Игтрауд, Одгунд мастером слова не была, а потому мысль так и осталась лишь мыслью, не обретя звукового выражения. Впрочем, это не мешало быть ей весьма приятной, многообещающей и будоражащей нутро жарким предвкушением.       — Совсем другое дело, — прошептала Игтрауд, когда поцелуй завершился. И добавила, двинув бровью: — Не забывай, дорогая: мне приходится ждать тебя на суше. А значит, я нуждаюсь в основательном увлажнении.       Одгунд дрогнула ресницами и издала негромкое, сдавленное рычание.       — Милая, не дразни меня... Мы не одни.       Игтрауд с мягким, чарующим, женственно-грудным смешком замерцала глазами, и Одгунд невольно залюбовалась ею: а супруга-то — тоже та ещё шалунья. Знает толк в озорстве.       Тем временем портрет был готов, и Эримунд вручила его Арнугу. Все стали наперебой восхищаться её работой, а художница скромно улыбалась, но было видно, что она польщена. Их с Одгунд взгляды встретились, и навье-капитану пришлось призвать себе на помощь всю свою стойкость, чтобы не дрогнуть, не отвести глаза. Её губы сурово затвердели, грозно предупреждая: «Только попробуй что-нибудь устроить!» Впрочем, Эримунд благоразумно не позволяла себе ничего лишнего: она прекрасно видела, что рядом с Одгунд стоит её супруга.       — Детка, смотри-ка, твоя матушка вернулась! — ласково обратилась художница к Брангорис. — Беги к ней скорее!       Одгунд, стоявшая с каменно-суровым лицом, не успела вовремя перестроиться. Жёсткое выражение предназначалось художнице, дабы предостеречь её от каких-либо неуместных выходок, но его увидела и дочка. Девочка встрепенулась было, услышав о матушке, но тут же испуганно съёжилась, отвернулась и уткнулась в Арнуга. Наверно, было бы несправедливо винить Эримунд в том, что она своим восклицанием намеренно подпортила их встречу, не дав Одгунд времени оттаять и переключиться; вряд ли в этом мог быть злой умысел — скорее, просто неудачное стечение обстоятельств. Одгунд стиснула челюсти, а художница выглядела смущённой: она как будто поняла свою оплошность и сожалела о ней. Поднявшись со скамейки, она уступила место рядом с девочкой её родительнице.       — Брангорис... Милая, иди ко мне! — Одгунд мягко развернула дочку к себе и пересадила с отцовских колен на свои, сгребла в объятия. — Сокровище моё любимое! Я так соскучилась по тебе!       Дочка всё ещё ёжилась комочком, охваченная напряжённой застенчивостью. Она не отвечала на объятия и поцелуи Одгунд, норовила отвернуть личико.       — Родная, посмотри на меня! — Одгунд поймала пальцами её подбородок, стараясь заглянуть девочке в глаза. — Что случилось, малыш? Ты не рада меня видеть? Не скучала по матушке?       Арнуг, стараясь сгладить неловкость, заверил:       — Брангорис очень, очень скучала! Она по пять раз в день бегала в сад к кустам, проверяя, не поспела ли ягода золльбер! Даже разговаривала с ними, прося их зреть скорее, чтобы матушка тоже побыстрее вернулась. Она очень ждала матушку.       Впрочем, если Брангорис и скучала по родительнице, сейчас она вела себя совершенно противоположным образом. Не усидев на коленях Одгунд, она запросилась обратно к отцу, но тот сказал:       — Доченька, ну что ты! Иди к матушке, обними её!       Девочка подозрительно засопела и оттопырила губу — похоже, собиралась заплакать, и огорчённая Одгунд отпустила её. Вмешалась Игтрауд:       — Детка, что с тобой такое? Ты же так ждала матушку, с самого утра в порт рвалась её встречать, а теперь даже обнять её не хочешь! Так не годится.       — Боюсь, что это моя вина, — со смущённой, кривоватой улыбкой проговорила Эримунд. — Такое уж у меня дурное свойство — встревать, когда не просят, и всё портить! Я приношу неприятности.       — Полно тебе, госпожа Эримунд! — отозвалась Игтрауд. — Как ты можешь быть виновата? Какие могут быть от тебя неприятности? Что за чепуха! Наверно, Брангорис сегодня просто не с той ноги встала или не выспалась. Или головку ей напекло.       Дядюшка Роогдрейм, как всегда, стоявший с платочком наготове, теперь недоумевал: встреча, обещавшая быть трогательной, вышла какой-то скомканной и странной, что-то явно пошло не так. Платочек остался невостребованным, и дядюшка не знал, как теперь быть. Впрочем, убирать его далеко он не спешил: вдруг всё-таки случится что-нибудь душещипательное?       Чтобы на этом неловком моменте не заострялось всеобщее внимание, к Одгунд подошёл отец.       — Здравствуй, дорогая... Как прошло плавание? Игтрауд не могла с тобой связаться... Что-то случилось?       — Здравствуй, батюшка. — Одгунд обнялась и расцеловалась с родителем. — Всё благополучно. Ничего страшного, просто небольшие неполадки со сном.       Одгунд уже обступили дети:       — Ты видела хераупсов? А с пиратами встретилась?       Одгунд, почёсывая их за ушками, гладя по головкам и одаривая поцелуями, со смешком ответила:       — Нет, мои хорошие. И хвала духу морских ветров за это!       — Ну-у, так не интересно, — разочарованно надулся один из мальчиков-близнецов — Бронильм.       — Да, пожалуй, скучноватый вышел рейс, — усмехнулась Одгунд. — Никаких тебе кровавых битв с разбойниками или чудовищами!       — Поверь, сынок, гораздо лучше не встретить опасность, чем встретить, — наставительно сказал мальчику Арнуг. — О приключениях всегда хорошо лишь слушать, но вот участвовать в них — далеко не всегда.       Впрочем, скучным этот рейс на самом деле Одгунд не назвала бы, но приключившаяся в нём история была не для детских ушей.       Конечно, столько народу в одну повозку не влезло бы, и они поехали домой в трёх. Игтрауд разумно решила, что гостье необходимо сперва отдохнуть с дороги, а потом уж приступать к осмотру города и его живописных окрестностей. Художница с запальчивостью принялась заверять, что она ничуть не устала и готова к приключениям, но мягкая рассудительность Игтрауд одержала победу над её пылом.       — Пожалуй, ты права, уважаемая госпожа Игтрауд, — со смешком признала в итоге Эримунд. — Натура я беспокойная, у меня вечное шило в одном месте, и я порой могу переоценить собственные силы. Думаю, размеренный отдых в семейном кругу под крышей твоего гостеприимного дома — это лучшее из занятий, которым я могу сейчас предаться.       Под мерное покачивание повозки художница начала клевать носом: вероятно, она плохо спала минувшей ночью, и сил у неё было гораздо меньше, чем она пыталась показать. Её голова склонилась на плечо Игтрауд, и их волосы соприкоснулись, а Одгунд внезапно похолодела от мысли: а ведь Эримунд могла подцепить «гостей». На пассажирских кораблях меры борьбы с тварями были самыми строгими, там царила стерильная чистота, но художница посещала корабль охраны, тесно общалась с командой... А их с Одгунд общение той звёздной ночью было ещё теснее. Собственно, теснее просто некуда...       Окаменев от ужаса, Одгунд смотрела на это идиллическое зрелище — спящую у её жены на плече утомлённую путешественницу, а воображение уже рисовало ей, как мерзкие твари с головы гостьи перебираются на прекрасные серебряные волосы Игтрауд. Это катастрофа, просто катастрофа!       — Кхм! — кашлянула она, пытаясь разбудить Эримунд.       Но та спала крепко. Одгунд, вся в холодном поту, стащила свою шляпу и вытерла платком голову. Она хотела обратиться к Эримунд с каким-нибудь вопросом, но Игтрауд поднесла палец к губам и прошептала:       — Не надо, дорогая. Наша гостья утомлена, пусть отдыхает.       «Она — возможный источник заражения мерзкими тварями!» — хотелось Одгунд прокричать, но тогда пришлось бы рассказать и о том, как «гости» могли попасть на её голову. А поднимать эту историю — по крайней мере, при всех — Одгунд не хотелось. «Позже расскажешь», — висел над ней призрак грядущей исповеди и приговора, и она не стала бы запираться перед женой, во всём повинилась бы. Но только перед ней и наедине, а сейчас в повозке были и другие родные. Брангорис, сидя на коленях у Арнуга, исподтишка косилась на матушкину свежевыбритую голову; она, конечно, привыкла видеть в таком облике остальных морских офицеров их семейства, но родительницу с самого своего рождения знала только с волосами. И непривычный образ, и чужое, жёсткое выражение лица — всё это отталкивало и пугало, заставляло Брангорис застенчиво вжиматься в отца и прятать личико на его плече.       Желая во что бы то ни стало заставить художницу убрать голову с плеча Игтрауд, Одгунд решила прибегнуть к уловке. Она достала карманное зеркальце, поймала лучик Макши, падавший в оконце повозки, и направила световое пятнышко в лицо Эримунд. При этом она заговорщически подмигнула дочке, как бы приглашая её понаблюдать за шалостью. Хоть Брангорис и было всё ещё не по себе, но забава её заинтересовала, и она стала исподтишка поглядывать. Лучик, отражаясь от зеркальца, плясал и подрагивал на лице художницы, и она поморщилась сквозь дрёму, а Брангорис зажала ладошкой хихиканье. Игтрауд строго нахмурилась и проговорила вполголоса:       — Дорогая! Это что за детские выходки? А ну-ка, перестань!       И, дабы окончательно пресечь шалость, протянула руку, требуя отдать зеркальце. Одгунд пришлось повиноваться. В своё оправдание она сказала:       — Извини, милая. Я просто хотела Брангорис повеселить, а то она что-то совсем скуксилась, не хочет даже улыбнуться мне.       Разбудить Эримунд ей не удалось, но озвученной цели она достигла: дочка действительно улыбалась — пусть и несмело, прикрываясь ладошкой, но это было уже кое-что.       Поездка тем временем закончилась, а Эримунд всё спала. Игтрауд, чтобы не прерывать её отдых, обратилась к Одгунд:       — Дорогая, не могла бы ты взять нашу гостью на руки? Нужно отнести её и уложить в гостевой спальне, пусть уж спит. Устала в путешествии, бедняжка...       Одгунд выполнила её просьбу. Эримунд, сонно уронив голову ей на плечо, пробормотала:       — Эльгильдис, дорогая...       Что бы это ни означало, сейчас явно было не время для вопросов. Требовалось самым осторожным и бережным образом уложить гостью на кровать, что Одгунд и сделала под заботливым взором Игтрауд. «Остаться под любым предлогом и осмотреть ей голову, пока она спит», — стукнула внезапная мысль.       — Что-то меня тоже ужасно в сон клонит, — зевая, проговорила Одгунд. — Просто сил нет... Если ты не возражаешь, любовь моя, я вздремну хотя бы полчасика.       С этими словами она опустилась в кресло у камина и, откинув голову на высокую спинку, закрыла глаза. До неё долетел тихий вздох, а потом кожей бритого черепа она ощутила нежное прикосновение губ своей возлюбленной.       Шаги жены стихли за дверью, и Одгунд для надёжности подождала ещё пару минут, прежде чем «проснуться». Открыв глаза и убедившись, что художница продолжает спать, гибким и мягким движением она покинула кресло, присела на край постели и склонилась над Эримунд.       Но едва она дотронулась до волос художницы, чтобы раздвинуть пальцами прядки и осмотреть кожу головы под ними, как глаза той внезапно широко распахнулись и уставились неподвижным, немигающим взглядом прямо на неё. Одгунд выпрямилась от неожиданности и пробормотала:       — Я... Я только хотела...       Эримунд, продолжая сверлить её этим жутковатым, остекленело-застывшим взглядом, села на кровати, а потом простонала:       — Эльгильдис... Ты вернулась! А я думала, что ты покинула наш мир навсегда...       Голос у неё был какой-то вялый, стонущий, будто она разговаривала сквозь непреодолимую истому усталости. Оторопевшая Одгунд, не зная, как быть и что предпринять, сидела и ошеломлённо смотрела на неё, а художница вдруг спрыгнула с кровати и принялась кружиться по комнате в какой-то безумной, причудливой пляске.       — Как хорошо, как я счастлива! — восклицала она в пугающем исступлении. — Ты вернулась! Мне так много нужно тебе сказать... Да, я уже наговорила много всего, но это глупости... Это всё были глупости, о которых я теперь сожалею...       Кружась, она наткнулась на кресло, с которого только что встала Одгунд, и рухнула поперёк него, как подкошенная. Её глаза закрылись, и она затихла, а вскоре послышалось её мерное, сонное дыхание. Она спала в совершенно нелепой и неловкой позе, свесив с кресла руку и ногу, а её голова запрокинулась через подлокотник.       У потрясённой Одгунд назревал только один вопрос: «Что это, хераупс меня проглоти, было?!»       Художница даже похрапывала, а из уголка её приоткрытого рта текла слюна. Одгунд, немного оправившись от потрясения, осторожно стёрла струйку платком, а потом решилась всё-таки возобновить осмотр её головы, прерванный этим странным припадком. С предельной осторожностью раздвигая мягкие каштановые пряди, она обследовала кожу под ними, но пока ничего подозрительного не замечала. Чтобы осмотреть затылок, нужно было приподнять голову Эримунд, и она с величайшей бережностью сделала это. От напряжения у неё взмокла спина, а по лбу пот струился просто ручьями, и одна капелька упала Эримунд на щёку... Одгунд застыла, но художница не проснулась, только пошевелила бровями и пожевала губами. У Одгунд отлегло от сердца. Промокнув лоб и голову платком, она принялась обследовать затылочную часть скальпа, но и там признаков «гостей» не обнаружилось. Можно было выдохнуть с облегчением: значит, Эримунд не подцепила тварей. Каким-то чудом, не иначе.       «Зараза к заразе не липнет, — подумалось Одгунд. — Она и сама та ещё... гостья».       После пережитого у неё подрагивали пальцы, ужасно хотелось опрокинуть несколько стопок чего-нибудь очень крепкого. Что это был за приступ? Пожалуй, этот жуткий стеклянный взгляд будет теперь сниться ей в кошмарах...       — Дом, — приказала она вполголоса. — Подай мне прямо сюда кувшин охлаждённой хлебной воды и какую-нибудь закуску.       «Будет сделано, госпожа Одгунд», — ответило одушевлённое жилище.       Вскоре вкатился столик с хрустальным кувшином и такой же стопкой, а также тарелкой с ломтиками вяленого мяса. Одгунд тронула сосуд с горячительным: ледяной, запотевший. Наполнив чарку до краёв, она бросила взгляд на спящую художницу.       — Ну... За тебя, прекрасная сомнамбула, — пробормотала она.       В том, что Эримунд выдала приступ снохождения, она уже не сомневалась. А ещё завеса тайны её боли чуть-чуть приподнялась: судя по всему, причиной могла быть некая Эльгильдис, покинувшая этот мир. Вот только в каком смысле — переносном или самом что ни на есть прямом? Впрочем, оба смысла подразумевали разлуку.       Влив в себя огненное питьё, Одгунд зажмурилась и сунула в рот ломтик мяса. Со стороны кресла послышался зевок и долгий вздох: Эримунд, моргая заспанными глазами и постанывая, пыталась придать себе более естественное и удобное положение.       — Что случилось? Который час? — прочищая пальцами уголки глаз, пробормотала она, когда ей удалось нормально усесться. Заметив столик с кувшином, она нахмурилась: — Я что, напилась? Проклятье... Четыре года ни капли... Неужели всё драмауку под хвост? — Эримунд провела по лицу ладонью, после чего, дохнув себе на руку, оценила запах и пришла к выводу: — Впрочем, кажется, нет...       — Это я пропустила чарку, а ты просто уснула в повозке, и мы тебя уложили, — сказала Одгунд. И двинула бровью: — Четыре года? О чём это ты?       Эримунд растирала себе затёкшую шею и морщилась.       — Я думаю, ты и сама догадываешься, любезная Одгунд, — проговорила она устало. — Да, я бывшая пьяница. Впрочем, бывших не бывает, бывают завязавшие. А «завязка» — явление не всегда надёжное. Может и закончиться... внезапно.       Она попросила воды, и Одгунд велела дому подать кувшин. Эримунд, жадно осушив два стакана подряд, угрюмо усмехнулась:       — Я точно не пила? А то жажда какая-то подозрительная...       — При мне — точно нет. — Одгунд присела на кровать, плеснула и себе полстакана, выпила. — Жажда, скорее всего, от жары. Это всё-таки Силлегские острова.       — Да, вероятно, — вздохнула художница.       — Ты голодна? — сочла нужным осведомиться Одгунд.       — Со вчерашнего вечера ни крошки во рту не было, — призналась Эримунд смущённо. — Утром только чашку отвара тэи выпила на борту корабля.       — Полагаю, обед скоро подадут, — сказала Одгунд. — И ты сможешь подкрепиться.       Эримунд, внезапно переменив тему, спросила с улыбкой:       — А что это за история с ягодой золльбер? Господин Арнуг упоминал, что ваша малютка бегала в сад и торопила кусты... С чем это связано? Какой-то местный обычай?       Одгунд рассказала. По-прежнему мягко улыбаясь, Эримунд промолвила:       — Как очаровательно... А я вынуждена снова приносить тебе извинения, любезная Одгунд: кажется, я испортила тебе встречу с дочкой своим неуместным вмешательством. Я вполне заслужила от тебя тот суровый взор, а вот милая Брангорис — нет.       — Пустяки. Ничего страшного, — проронила Одгунд.       «Госпожа Одгунд! — раздался голос дома. — Обед подан, госпожа Игтрауд зовёт тебя и нашу гостью к столу!»       — Идём. — Навья-капитан протянула художнице руку.       Та, вложив в её ладонь свою, поднялась с кресла. На миг нахмурившись, она вдруг спросила:       — Я случайно ничего не... говорила, когда спала?       — Пару раз стонала что-то невнятное, — ответила Одгунд. — Я не разобрала.       Она почему-то предпочла умолчать о приступе. Эримунд несколько мгновений пристально смотрела на неё, а потом двинулась в сторону двери.       Стол уже был накрыт и ломился от угощений, богато украшенный цветами и изобилующий ягодами и фруктами. К обеду пришла родительница Игтрауд, госпожа Эльвингильд; в порту она гостью не встречала из-за занятости делами.       — Рада с тобой познакомиться, госпожа Эримунд, — чуть поклонилась она.       — И мне чрезвычайно приятно, сударыня! — с любезной улыбкой и гораздо более почтительным поклоном ответила гостья. — Силлегские острова — потрясающее место! В последний раз я была здесь в далёкой юности, с матушкой. С того времени здесь всё изменилось до неузнаваемости! Неизменным, пожалуй, осталось только море.       За обедом художница знакомилась со всеми членами семейства, возносила щедрые похвалы каждому кушанью, восхищалась фруктами и ягодами, а от хмельного воздерживалась — пила только воду и освежающий морс со льдом. На десерт она выбрала мороженое с сочными и душистыми, иссиня-чёрными ягодами золльбер, бросив многозначительный взгляд на Одгунд. Она была опытна в искусстве светской беседы, держалась свободно и за словом в карман не лезла — а точнее, болтала без умолку. На ней снова была маска жизнерадостности, и Одгунд, прекрасно помнившей её настоящее лицо, всё это теперь казалось неестественным, наигранным. Поражала быстрота и лёгкость, с которой она снова вошла в эту роль; ещё совсем недавно она казалась разбитой и подавленной, признаваясь Одгунд в своих давних проблемах с алкоголем, а теперь, переменившись будто бы по щелчку пальцев, щебетала, как пташка, и дарила всем присутствующим сияющий взгляд.       Всё семейство было совершенно очаровано гостьей — её непринуждённой манерой общения, остроумием, чувством юмора и способностью поддержать разговор на любую тему. Для каждого собеседника у Эримунд находились слова — не только приятные и любезные, но ещё и содержательные, умные, уместные. По любому вопросу она могла высказать своё независимое суждение, и не существовало такой области, в которой она плавала и терялась бы. Во всех её высказываниях чувствовались уверенность и немалый багаж знаний и опыта. С ней можно было свободно беседовать хоть о политике и общественной жизни, хоть об искусстве и истории, да и просто на житейские темы. При этом нельзя сказать, что её суждения были поверхностными — напротив, она демонстрировала глубокие и серьёзные познания во многих областях и отраслях, но ближе всего ей были вышеупомянутые искусство с историей.       

      *

             Ближе к вечеру, когда дневная жара пошла на убыль, Эримунд отправилась осматривать город и его окрестности. Художественные принадлежности она решила на эту прогулку не брать: для творчества она предполагала сделать в последующие дни отдельные, специальные вылазки, а сейчас хотела просто приятно провести время и полюбоваться местными красотами. Вместе с ней отправилась Одгунд, Арнуг с детьми, Тирлейф и Иноэльд с Тьедригом, а Игтрауд требовалось уделить внимание своим собственным занятиям; впрочем, она пообещала позднее устроить вечер чтения своих стихов, среди которых предстояло прозвучать ещё не опубликованным новинкам. Госпожа Эльвингильд также отбыла по делам, но заверила, что на стихотворном вечере непременно будет присутствовать. Онирис сказала, что была бы рада поучаствовать в прогулке, но её ждала работа при храме, где она по-прежнему занималась исцелением душевной боли у прихожан. Чтение стихов госпожой Игтрауд она, конечно, не хотела пропустить и обещала быть на вечере.       Эульф с Бронильмом захватили с собой мяч, чтобы поиграть на пляже: эти двое обожали беготню и всяческое движение, да и Ниэльм с Веренрульдом до подвижных игр были большими охотниками. Девочки — Изантрауд, Гиндгерд и Эдлинд — тоже не захотели оставаться дома и охотно присоединились к остальной гуляющей компании, а вот Брангорис не выказывала явного желания идти со всеми, но Арнуг, тем не менее, взял её с собой:       — Погуляй с нами, радость моя. Без тебя матушке будет грустно.       Главным экскурсоводом был избран Арнуг, присматривать за детьми предстояло Тирлейфу с Тьедригом, а Одгунд и Иноэльд никакой особенной роли не отводилось.       — А вы будете украшать нашу компанию своими великолепными мундирами, — со смехом сказала художница.       — Это Гвенверин, госпожа Эримунд, морским мундиром здесь никого не удивишь, — ответила ей Иноэльд.       Эримунд нашла, что ей возразить:       — Местных жителей, может, и не удивишь, а вот мне пока всё в диковинку! И я на всё глазею с изумлением, как дитя, познающее новый завораживающий мир.       Они гуляли по улицам: Арнуг показывал и рассказывал, гостья слушала и с восхищением осматривалась, за ними семенила весёлая стайка детей под надзором Тирлейфа и Тьедрига, которые следили за тем, чтоб младшие члены их компании не разбегались в разные стороны, а в хвосте, поблёскивая начищенными сапогами, неторопливо шагали навьи-капитаны — Одгунд и Иноэльд. В их облике просматривалось некоторое сходство: обе были высокого роста, сухощавые и изящные, с длинными стройными ногами. Только косицы вдоль их спин спускались разные: у Одгунд — тёмная с чёрной лентой, у сестры Игтрауд — светлая с белой.       — Ну, как прошла встреча с морем после отпуска? — приветливо и доброжелательно поинтересовалась Иноэльд. — Соскучилась, наверно, за четыре года?       У них с Игтрауд были очень похожие голоса — почти один в один. Если закрыть глаза и слушать лишь звучание, то и не отличить, где кто, но Одгунд свою любимую женщину не спутала бы ни с кем. Впрочем, сходство сестёр не ограничивалось лишь голосами: в Иноэльд тоже проступал мягкий внутренний свет, да и в выражении больших и ясных глаз ощущалась особенная красота души — сродни той завораживающей, хрустальной чистоте, свойственной Игтрауд.       — Соскучилась — не то слово. Истосковалась! — Одгунд стряхнула с мундира крупную и зернистую, золотисто-жёлтую пыльцу блеорайна, чьи висячие гирлянды-соцветия то и дело норовили зацепиться за плечи и голову, и на некоторых особенно заросших тропинках приходилось отодвигать их со своего пути руками, точно занавески. — Слушай, сестрица... С «гостями» и правда дела стали обстоять намного хуже, чем прежде? Говорят, эти сволочи просто свирепствуют.       — Что, подцепила жильцов? — Иноэльд понимающе прищурилась.       — А по моей голове не заметно? — хмыкнула Одгунд, тронув пальцами затылок под шляпой.       — Похоже, это для тебя стало новостью, — заметила Иноэльд. — Засиделась ты в отпуске, голубушка... Да, верно, с этими тварями просто бедствие творится в последнее время. Ну а что? Выжить захочешь — приспособишься... Вот и они приспосабливаются, становятся всё более живучими. Поэтому лучший выход — вот. — Она сняла шляпу, скользнула по голове рукой, затянутой в щегольскую белую перчатку с драгоценной пуговицей. — Видишь волосы Тьедрига? Чтобы они и впредь оставались столь же прекрасными, у меня их быть не должно. Да и Эдлинд такой «подарочек» не нужен. Поскольку я служу там, где есть постоянная опасность заражения, я должна беречь свою семью от этой опасности.       Под её доброжелательностью, утончённой красотой, мягкими и изящными манерами скрывался твёрдый остов из крепчайшей, несокрушимой стали, и в этом тоже состояло её сходство с Игтрауд, носившей под светлыми одеждами броню Хранительницы. У Иноэльд не было бриллиантовой звезды, но других наград хватало. Ей неоднократно удавалось отбиться с её командой от морских чудовищ, она провела две очень сложные спасательные экспедиции в Великих северных льдах, а также смогла провести свой корабль невредимым через крайне опасное Море Бурь. Немало славных достижений и подвигов было в её морской карьере, все выпавшие на её долю испытания и вызовы она принимала с несгибаемой стойкостью, закаляясь в них, точно клинок. Но суровая, жёсткая и надёжная сталь пряталась у неё глубоко внутри и проявлялась лишь там, где это требовалось, а для самых близких и любимых она оставалась мягкой, доброй и заботливой: любящая супруга и нежная приёмная матушка, почтительная и ласковая дочь, преданная сестра. Невозможно было не любить её, и Одгунд относилась к сестре своей жены с теплом и уважением.       Некоторое время Иноэльд шла, неся шляпу в руке, и на её изящной голове лежал блик света, вполне оправдывая придуманное Эллейв шутливое название их «клуба». После раздумья Одгунд спросила:       — И где же ты покупаешь это ваше знаменитое средство?       — В Ингильтвене, дорогая сестрица. Его можно найти там же, где продаются духи и различные средства для ухода. — Иноэльд вернула шляпу на голову и аккуратно поправила её, улыбнулась и послала воздушный поцелуй шедшей впереди Эдлинд, которая то и дело оборачивалась и махала ей рукой. — Я в последний раз про запас три флакона взяла. Могу поделиться, если тебе нужно.       Одгунд кивнула.       — Буду тебе весьма признательна за бутылочку. А когда сойду на берег в Ингильтвене — куплю и верну долг.       А Эдлинд всё махала и звала:       — Госпожа Иноэльд, иди к нам с батюшкой! Нам тебя не хватает!       — Иду, милая! — отозвалась та ласково. И кивнула Одгунд: — Договорились. Вернёмся домой — дам тебе флакон из своего запаса. — Ещё пару мгновений задержавшись рядом с Одгунд и показав взглядом в сторону девочки, она добавила задумчиво: — Всё жду, когда она назовёт меня матушкой... Впрочем, если этого так и не случится, я пойму. Всё-таки кровная родительница, какой бы жестокой и чёрствой особой она ни была, у Эдлинд одна.       — Общего ребёнка не хотите родить? — спросила Одгунд.       — Да, Тьедриг очень просит. Но я, насмотревшись на тебя в отпуске, что-то пока никак не могу решиться, — со смешком ответила Иноэльд.       — Решайся, — дружески похлопала её по плечу Одгунд. — Оно того стоит.       — Я подумаю, — улыбнулась Иноэльд.       Нагнав мужа и приёмную дочку, она взяла протянутую ей руку Эдлинд, склонилась и поцеловала девочку в щёчку. Другая рука той лежала в ладони отца, и она шагала с сияющей улыбкой от уха до уха — вполне счастливая и всем довольная: плохие времена были позади, в прошлом остались невзгоды. Изгнав из дома сначала Тьедрига, мать девочки отправила следом за отцом и её саму, потому что та плохо себя вела и «позорила» родительницу перед обществом. У госпожи Игногенд остался другой, более угодный и соответствующий её требованиям муж, а также дочь от него — тоже, разумеется, «хорошая» и «правильная». Ну а «плохих» забрала себе Иноэльд — и правильно сделала.       Их прогулка длилась уже два часа. Гостья наслаждалась красотами, беседуя с Арнугом, дети шагали шумной толпой, а Тирлейфу с Тьедригом было не расслабиться: только и делай, что следи за этим выводком... Какое уж там наслаждение прогулкой! То и дело слышался голос Тирлейфа:       — Ниэльм, не убегай! Верен, не пялься на прохожих, это невежливо! Эульф, Бронильм, куда вы со своим мячом? Там же клумба, вы все цветы переломаете! Неужели до пляжа нельзя подождать?       Если вначале дети ещё хоть как-то старались вести себя прилично, то со временем их запас благовоспитанности начал иссякать, уступая место озорству. Шагать чинно и упорядоченно им стало скучно, и они то и дело норовили разбежаться по всей улице и заняться собственными делами и забавами. Приходилось их всё время окликать, одёргивать, собирать в кучку, и Тирлейфу было не до прогулки: ему бы ребятишек по дороге не растерять и довести до дома всех в целости и сохранности! Пока гостья приятно проводила время, а Арнуг исполнял почётную обязанность проводника и экскурсовода, Тирлейф в поте лица трудился воспитателем. Впрочем, его должности гораздо более подошло бы название «погонщик детей». Время от времени он досадливо косился на Тьедрига, который как будто тоже принимал в этом участие, но не слишком-то усердно: то скользил задумчивым взглядом по красочным цветникам, то перебрасывался фразами со своей женой, то отвечал дочке, которая дёргала его за руку и висла на нём. Тьедриг был личностью творческой, и ему прощалась эта мечтательность, а вот Тирлейфу в семье досталась роль всеобщей няньки. Если всем было некогда, а за детьми требовался присмотр, звали его, и он, как всегда, безотказно приходил на помощь. Вдобавок к творческим занятиям у Тьедрига была супруга, которой тоже требовалось внимание, тогда как Тирлейф вдовствовал. После смерти Темани он в повторный брак не вступил — так и остался в семье, при детях. В этой вечно разбредающейся во все стороны стайке шилопопых непосед были двое его сыновей и две внучки. Его старшая дочь Онирис уже сама стала матерью, но сейчас у неё была важная работа в храме; впрочем, за своих девочек она могла не волноваться: батюшка Тирлейф, конечно, за ними присмотрит. И не только за ними.       Завидовал ли он, вдовец, семейному счастью своего родича? Супруга Тьедригу, конечно, досталась замечательная, ему очень повезло с ней: рядом с ней он мог позволять себе витать в облаках и воплощать свои творческие идеи, она и дочку его от первого брака обожала, хотя собственными детьми обзаводиться пока не спешила — занималась своей карьерой. Она баловала мужа и ни в чём ему не отказывала, дарила дорогие подарки; бывшая жена Тьедрига была очень богата, и Иноэльд, видимо, полагала, что он привык к роскоши — вот и старалась обеспечивать ему прежний уровень. На самом деле Тьедриг был скромен в своих запросах и всегда, по своему обыкновению, смущался от дороговизны подарков, хотя — что греха таить? — они его радовали. Вот и сейчас в его причёске сверкали бриллиантовые шпильки, а одет он был с иголочки. Ради его великолепной шевелюры Иноэльд насовсем отказалась от собственной, чтобы, не приведи богиня, не заразить его «гостями». Словом, более внимательной, трепетно любящей и заботливой супруги, чем она, и представить было нельзя. Время сейчас было мирное, но всё же существовал определённый риск её гибели в море; впрочем, о печальном думать не хотелось — хотелось желать этой семье всевозможного счастья и дальнейшего процветания, чего Тирлейф им и желал, пусть и с некоторым оттенком грусти. Ему такое счастье уже вряд ли суждено было испытать...       И всё же Тирлейфу казалось, что Тьедриг больше позволяет себя любить, нежели любит сам, а своё счастье недостаточно ценит. Если бы у Тирлейфа была такая супруга, он ежедневно, ежечасно, ежеминутно показывал бы ей свою преданность и признательность! А может, такое впечатление создавалось из-за сдержанности Тьедрига в проявлениях чувств и его подчёркнутой скромности; считая себя недостойным этого счастья, он просто не привязывался к нему и до сих пор держался в семье не вполне уверенно, словно ему казалось, будто он занимает чужое место, будто всё это досталось ему по какому-то недоразумению. Будто Иноэльд не должна была выбирать его в мужья, но почему-то выбрала... Вероятно, по ошибке, и этой ошибке суждено было скоро обнаружиться, а значит, и счастье окажется недолгим. Какое же это нелепое заблуждение, какой вредный и неправильный образ мыслей! Порой Тирлейфу хотелось встряхнуть этого скромнягу и прокричать ему в лицо: «Люби свою восхитительную супругу, цени каждый миг рядом с ней, а самое главное — показывай ей это, чтобы она чувствовала и видела твою любовь! Хватит быть тихоней! Говори о своей любви, кричи о ней, доказывай её каждым своим вздохом, каждым взглядом, каждым мигом своего существования!» Впрочем, кто он такой, чтобы кого-то поучать? Он-то сам разве преуспел? Что было толку в его преданности, которую Темань не ценила? Нет, покойная супруга вовсе не была бесчувственной, она просто больше так и не смогла никого по-настоящему полюбить после Северги. Тирлейфа в мужья она взяла, просто потому что он — славный парень, да и Онирис нужен был любящий отец.       Задумавшись о своей жизни, он чуть не упустил момент, когда Эульф уже собирался пнуть мяч. Мгновенно оценив возможную траекторию его полёта, Тирлейф вскричал:       — Эульф, нет! Ты попадёшь в окно!       Услышав этот его возглас, Одгунд усмехнулась. Бедолага... Столько детишек было вверено под его попечение — попробуй-ка за всеми уследить! Сама она в отпуске и с одной-единственной Брангорис еле справлялась, а тут — целая толпа ребят.       Её взгляд то и дело следил за дочкой, которая шла вместе с остальными детьми, но, судя по всему, чувствовала себя одиноко. Старшим девочкам было не до малышки, у них были свои разговоры, к играм мальчиков Брангорис тоже не решалась присоединиться. Через плечо у неё висела сумочка с несколькими небольшими игрушками; одну из них — деревянную повозку с крутящимися колёсами — она вертела в руках и иногда, приседая, принималась катать. Впрочем, она тут же вскакивала, боясь отстать от остальных — тем более, что позади неизменно шла матушка и смотрела на неё очень пристально из-под полей надвинутой на лоб шляпы. Та выходка с зеркальцем Брангорис немного развеселила, но она ещё не до конца освоилась и не чувствовала себя свободно с вернувшейся из плавания родительницей. Ей даже казалось, что та матушка, к которой она привыкла и которую знала, осталась в прошлом, а с корабля на берег сошла какая-то другая, незнакомая госпожа.       Да, знакомая и привычная матушка осталась где-то в пространстве домашних комнат, растаяв неуловимой тенью. У неё было красивое, ласковое и родное лицо, чуть тронутое пудрой, с шелковистыми ухоженными бакенбардами и добрыми тёмно-карими глазами, а также блестящие тёмные волосы, уложенные мягкими волнами. Брангорис любила зарываться в их пряди носом, потому что от них приятно пахло тонкими, благородными духами, а матушкины руки источали фруктово-цветочный аромат мыла — тоже привычный и любимый. Родительница всегда была изысканно одета и изящно причёсана. У шедшей следом госпожи лицо было смуглым, с немного впалыми щеками и жёстким, неулыбчивым ртом, а вместо бакенбард темнели чётко очерченные треугольнички короткой щетины. Сейчас, на улице, она шла в шляпе, но дома ходила с непокрытой головой, на которой совсем не было волос — только длинная косица сзади. Да, её мундир был хорошо знаком Брангорис, за эти пуговицы она цеплялась, когда матушка уплывала на большом корабле, но сейчас внутри него находился кто-то другой... Лишь голос был похож на матушкин, но и в нём слышалась какая-то чужая, незнакомая хрипотца. Когда этот голос произносил нежные слова, они даже звучали как-то иначе. «Сокровище моё любимое», — сказала госпожа, но Брангорис не была уверена, что это — ей, а не какому-то другому сокровищу. Пахло от неё тоже по-другому: мундир издавал запах свежевыстиранных вещей, а она сама — слабый аромат недорогого мыла и каких-то горьковато-свежих, резковатых духов.       Госпожа больше не пыталась обнять и поцеловать Брангорис, но её пристальный взгляд то и дело следил за ней. Вдруг у игрушечной повозки отвалилось колесо, и девочка, пытаясь приладить его на место, замешкалась. Успехом её попытки не увенчались, и она хотела позвать на помощь батюшку Арнуга, но тот шёл далеко впереди, занятый беседой с гостьей, другим детям не было дела до её беды, а взрослые казались слишком занятыми. Эульф таки зафинделил мяч в чей-то сад и теперь растерянно хлопал глазами, а Тирлейф укоризненно отчитывал его. Как теперь вернуть мяч? Очевидно, следовало обратиться к хозяевам сада, чтобы те позволили войти и взять его. Или просто перекинули обратно.       — Ничего, родная, сейчас починим колёсико, — услышала Брангорис.       Госпожа в матушкином мундире присела около неё, сняла перчатки и принялась прикручивать колесо. Руки у неё тоже были смуглые, с проступающими жилками; они ловко и умело починили игрушку и вернули её девочке.       — Держи.       Пока госпожа сидела на корточках, Брангорис видела её проступающие, чётко обрисованные скулы; матушкины щёки были более округлыми, отчего её лицо выглядело моложе и свежее. Да, эта госпожа определённо была старше матушки. Фигура родительницы тоже всегда отличалась точёным изяществом, но стройность этой госпожи уже приближалась к худобе. Устремив на Брангорис свои пронзительные тёмные глаза, она спросила:       — Ты не будешь пугаться и плакать, если я тебя поцелую?       Девочка подумала и покачала головой — мол, нет, не буду. Губы госпожи прильнули к её щеке, а ушко обдал тёплым дыханием негромкий голос:       — Я очень тебя люблю, радость моя.       Тёплая щекотка этого голоса коснулась не только уха девочки, но и каким-то образом проникла в грудь, к сердцу. Внутри стало необычно, будто под рёбрами трепетало крылышками какое-то прозрачное и лёгкое существо, которому Брангорис не знала названия.       Тем временем к воротам сада вышел какой-то господин, и Тирлейф с извинениями объяснил ему про мяч. Господин принёс мяч, и Тирлейф поблагодарил его, опять попросив прощения, а тот ответил:       — Ничего страшного.       Эульфу Тирлейф мяч не отдал, сказав, что на улице не место для таких игр. Братцы скуксились, а Тирлейф сказал:       — На пляже будете играть!       — Когда мы уже туда придём? — заныли мальчики. — Мы всё ходим и ходим по улицам!       — Очевидно, когда наша гостья закончит осматривать город, — ответил Тирлейф. — Наберитесь терпения, дети! На улице с мячом играть не надо, вы можете кого-нибудь побеспокоить или что-нибудь испортить.       Шагая со своей отремонтированной игрушкой, Брангорис размышляла о госпоже в матушкином мундире. Пожалуй, она была хорошая и добрая. Никому не было дела до отвалившегося колеса, все забыли о Брангорис, и только одна госпожа пришла на помощь. Она приладила колесо и сказала, что любит её, и от этого в груди у девочки затрепетало какое-то необычное существо. Что же это могло означать?       А Одгунд сдерживала себя, чтобы не тискать дочку, как бы нестерпимо ни хотелось сгрести её в объятия и зацеловать милое личико. Но, видимо, следовало дать ей время привыкнуть.       Наконец они добрались до столь вожделенного мальчиками пляжа. Народу там почти не оказалось: это был не один из многолюдных благоустроенных пляжей для отдыхающих, а «дикое» местечко, оставленное в первозданном и нетронутом, природном виде. Удобством для отдыха оно не отличалось, но и сюда, конечно, заглядывали гуляющие, хотя и не так часто. Ценителям комфорта и «причёсанных» пейзажей здесь могло показаться неуютно, но гостью живописные уголки природы привлекали больше, нежели курортные удобства.       Кристально чистая лазурная вода мягко набегала на покрытый галькой берег, тропические деревья создавали своими могучими кронами загадочную тень, а цветущие лианы обвивались вокруг их стволов, издавая сильный сладковатый запах. Корни выпирали из земли, извиваясь змеями, и на одном из них Одгунд задумчиво уселась поодаль от остальной компании. Дети, почуяв свободу, сразу устроили оживлённую беготню; радостный Эульф наконец-то получил обратно свой мяч и сразу запулил его в море. Тот затанцевал на волнах, ускользая от него, и наблюдавший за этим Тьедриг издал мягкий, мелодичный смешок. Эульф устремил умоляюще-растерянный взгляд на Тирлейфа, но тот, стоя со скрещенными на груди руками, покачал головой:       — Доставай сам, я в воду не полезу. Я уже сыт вами по горло.       Девочки строили из крупных галек башенки, но Ниэльм с Веренрульдом, носившиеся по берегу, как кони, постоянно норовили их рассыпать — не намеренно, конечно, а в процессе беготни.       — А нельзя ли бегать в другом месте? — возмущались девочки. — Берег большой, почему вам нужно играть именно тут, где мы строим?       Но от мальчишек слышалось только озорное и нахально-клыкастое «гы-гы-гы». Всё возведённое рассыпалось под их бегающими ногами — в таких условиях ничего толком построить было просто невозможно. Изантрауд обратилась к взрослым, жалуясь:       — А мальчики нам мешают!       — «Мальчики нам мешают», ня-ня-ня, — кривляясь, передразнил её Ниэльм. — Ябеда, ябеда-корябеда!       К его дерзким ужимкам присоединился Веренрульд, корча рожи.       — А пинка под задницу вы случайно не хотите? — рассвирепела девочка.       — Изантрауд, дорогая, что за выражения! — воскликнул Тирлейф. — Слышала бы тебя твоя матушка!       — К счастью, её здесь нет, — проворчала Изантрауд.       Подобрав особо крупную и увесистую гальку, она швырнула её в Ниэльма. Тот увернулся от броска и в долгу не остался: девочки бросили строительство, и между ними и мальчишками завязалась галечная «перестрелка». Тирлейф возмущённо восклицал:       — Дети, дети! Прекратите немедленно, вы же наставите друг другу синяков! Что я скажу госпоже Игтрауд?!       В общем, на пляже было весело.       Художница восхищалась безмятежным морем в лучах заката, слушая рассказ Арнуга о встречах кораблей с морскими чудовищами — хераупсами. Сейчас они стали довольно редки, а раньше происходили постоянно, пуская ко дну немало превосходных кораблей и губя жизни отважных моряков.       — Удивительные существа! — воскликнула Эримунд. — Не правда ли, любезная Иноэльд? — И, не увидев сестры Игтрауд, недоуменно вскинула брови: — А где она?       Оставив детей под присмотром одного Тирлейфа, Тьедриг углубился в лес, чтобы его уши могли немного отдохнуть от их воплей. Отойдя на достаточное расстояние, он прислонился спиной к стволу и смежил веки...       — Милый, что с тобой? Мне кажется, или ты грустишь?       Тьедриг открыл глаза. Перед ним стояла Иноэльд, держа шляпу в руке, и смотрела на него внимательно и заботливо.       — Не бери в голову, моя дорогая, — слабо улыбнулся он. — Ничего особенного, просто моя обычная хандра.       Супруга приблизилась, не сводя с него пытливого взгляда.       — Нет, твоя «обычная хандра» выглядит не так. Это что-то другое, — проговорила она. — Что-то не ладится в творчестве?       Тьедриг, прикрыв глаза, задрожал тёмными ресницами. Иноэльд подошла вплотную и нежно коснулась его щеки.       — Ну-ну, милый... Что такое? Чем ты опечален?       Тьедриг, некоторое время помолчав, всё же признался:       — Меня печалит твоё скорое отбытие, дорогая Иноэльд. Каждый раз, когда ты уходишь в море, меня одолевают тысячи тревожных мыслей... А если с тобой что-то случится? Я так боюсь тебя потерять!       Приблизив губы к его губам, Иноэльд проговорила проникновенно-нежно:       — Тьедриг, любовь моя, пока мне есть к кому возвращаться, ничего дурного со мной случиться не может. Ради вас с Эдлинд я даже со дна морского восстану и вернусь к вам! Ваша любовь оберегает меня, как охранное заклинание.       — Иноэльд, драгоценная моя! — вздрогнули губы Тьедрига, раскрываясь.       Иноэльд накрыла их поцелуем, в то время как её руки расстёгивали мужу брюки. Тот вытаращил глаза:       — Дорогая! Ты хочешь прямо здесь? А если кто-нибудь...       Его сладкий стон и страстный рык его жены растворились в звуках леса. Спустя некоторое время Иноэльд поднялась с мягкой лесной подстилки, подтянула и застегнула форменные бриджи, а Тьедриг, смотрясь в карманное зеркальце, пытался поправить растрёпанные волосы. Впрочем, без особого успеха: причёска пришла в полную негодность и требовала основательной переделки.       — Ах, дорогая, что ты натворила! — простонал он. — Как теперь в таком виде возвращаться? Что о нас подумают?       Супруге-то хорошо: протёрла голову платком — и всё в порядке, а ему с его гривой столько возни!       — Что подумают? — блеснув клыкастой улыбкой, засмеялась Иноэльд. — Что мы очень любим друг друга — больше тут нечего и думать.       Отодвинув руку Тьедрига с зеркальцем, она повернула его лицо к себе за подбородок и поцеловала.       Малышка Брангорис, подобрав необычный камушек в форме сердечка, задумалась. Сперва она спрятала его в свою сумочку, но потом передумала оставлять его себе. Ей захотелось кому-нибудь подарить такую интересную редкость, и её взгляд упал на госпожу коркома в матушкином мундире, которая устроилась на большом корне в древесной тени. Шляпу она сняла и обмахивалась ею: вероятно, ей было жарко. Брангорис подошла к ней и робко протянула камушек.       — Это мне? — улыбнулась госпожа корком.       Брангорис кивнула. Госпожа приняла камень на свою ладонь, и в её тёмных глазах замерцали задумчивые, многозначительные искорки.       — Благодарю, милая.       А Брангорис тихо спросила:       — Госпожа, а когда вернётся моя матушка? И почему она отдала тебе свой мундир?       Навья-капитан на миг оторопела, глядя на девочку с недоумением, а потом осторожно тронула пальцами её щёчку.       — Радость моя, ты меня совсем не узнаёшь? Твоя матушка вернулась, она перед тобой. Второй урожай ягоды золльбер созрел, не так ли? Значит, я вернулась вовремя, как и обещала.       Её глаза были пристально-грустными и очень ласковыми, и в груди Брангорис опять затрепетало то необычное существо.       — Ты правда моя матушка? — спросила она чуть слышно.       В следующий миг девочка оказалась у госпожи коркома на коленях и ощутила тепло её голоса ушком и сердцем:       — Конечно, милая. Это я. Ты ждала меня?       Подумав, Брангорис кивнула. Она действительно ждала, но не эту незнакомую госпожу, а ту матушку, к которой привыкла.       — Ты не такая, как матушка, — сказала она. — У матушки было светлое лицо, а у тебя тёмное. У матушки щёки были круглые, а у тебя впалые. Матушка была с волосами, а у тебя их нет.       Она назвала бы и другие отличия, но не могла объяснить свои ощущения словами. Тёплый воздух защекотал ей лоб: госпожа корком вздохнула.       — Малыш, всё это объяснимо. Лицо потемнело под лучами Макши, а щёки втянулись от напряжённой службы. А может, потому что сладостей на корабле не подают, вот и похудели матушкины щёки... Волосы пришлось сбрить, потому что там поселились очень неприятные и нехорошие гости, и я не хотела, чтобы они перебрались на твою головку. Боюсь, теперь это моя постоянная причёска, детка. Привыкай.       — А что это за гости? — спросила Брангорис.       — Очень маленькие, но отвратительные. Они живут в волосах и пьют кровь.       — А почему на корабле нет сладостей?       — Потому что место для хранения еды ограничено. А сладости — не самая нужная еда, без неё можно обойтись.       Задумавшись, Брангорис сделала умозаключение:       — Это плохо. Я бы не смогла жить на корабле. Потому что я без сладостей не могу обойтись.       Госпожа корком засмеялась и прильнула к щеке девочки губами.       — Моя ж ты маленькая сладкоежка...       Камушек-сердечко лежал на её ладони, и они вместе смотрели на него. Госпожа корком спросила:       — Почему ты подарила его именно мне? А не батюшке или братцам, например?       Не очень просто было облекать свои чувства в слова, но Брангорис попыталась это сделать.       — Потому что он красивый. И не такой, как остальные. Ты тоже не такая, как все остальные. Когда у моей повозки отвалилось колесо, ни батюшка, ни братцы мне не помогли. А ты помогла. Поэтому я подарила тебе этот камушек. Ты хорошая. Ты лучше всех.       Лицо госпожи коркома ей было сейчас не видно, но дыхание у той как-то изменилось: сначала замерло, а потом последовал долгий выдох. Объятия, окутывавшие девочку, сомкнулись ещё крепче.       Игтрауд всплеснула руками: перед ней со смущённо-пристыжённым видом стояли Изантрауд, Гиндгерд, Ниэльм и Веренрульд, у которых красовались огромные фиолетовые фингалы под глазами.       — Это что такое? — воскликнул она. — Тирлейф! Чем дети занимались на прогулке?       Вскинув взгляд на «всеобщую няньку», она зажала себе рот и несколько мгновений стояла с вытаращенными глазами.       — Священная печёнка Махруд! — вырвалось у неё наконец. — Тирлейф, чем ТЫ занимался на прогулке?!       Тот угрюмо стоял позади детей, скрестив руки на груди — обладатель самого большого и яркого фонаря из всех. Он хранил мрачное молчание, и Игтрауд снова обратилась к детям:       — Кто-нибудь может мне объяснить, что произошло?       — Мальчики мешали нам строить башенки из камушков, — сказала Изантрауд.       — И мы решили их проучить, — добавила Гиндгерд.       — Обе вы ябеды-корябеды, — пробурчал Ниэльм.       — А Тирлейф тут при чём? — недоумевала Игтрауд.       — Батюшка нас разнимал, — объяснил Веренрульд. — И ему попало галькой в глаз. Нечаянно.       — Мы уже попросили у него прощения, — добавил важное уточнение Ниэльм.       — Так... — Игтрауд качала головой, обводя всю дружную компанию фингалоносцев неодобрительным взглядом. — А что ещё примечательного произошло на прогулке?       — Дядя Тьедриг и тётя Иноэльд исчезли, — подумав, счёл нужным поведать Веренрульд. — Их долго не было, а потом они вышли из леса. У дяди Тьедрига были очень сильно растрёпаны волосы, и он сказал, что зацепился ими за ветку дерева. А госпожа художница сказала, что ветка очень хорошо над ним потрудилась, и дядя Тьедриг стал красный до самых ушей... Вот.       Уголки губ Игтрауд подрагивали в с трудом сдерживаемой улыбке, бровь вскинулась, и она проговорила:       — Что ж, весьма насыщенная получилась прогулка.       И это вполне соответствовало истине.       Когда в саду зажглись светильники в золотистых абажурах (это по заданному расписанию делал одушевлённый дом), солнце уже зашло, и западный край неба совсем слабо тлел остатками заката. На увитой цветущими лианами веранде уютно плясало пламя в металлической жаровне-треножнике, а всё семейство собралось послушать чтение стихов Игтрауд, рассевшись на диванах и креслах. Сама автор в лёгкой и тонкой кружевной накидке на плечах (сердце Одгунд дрогнуло от воспоминаний) проговорила:       — Некоторые вещи ещё сыроваты, возможно, я буду их редактировать... Что ж, прочту пока как есть.       Её голос серебристо зажурчал, и Одгунд, любуясь ею, плыла в потоке поэтических образов, будто по наполненной звёздным светом глади воды. Таково было свойство её любимой женщины: когда она сама читала свои стихи, они превращались в волшебное пространство, мудрое и чарующее, ласкающее душу и восхитительное. Это была целая вселенная, наполненная хрустальным светом её сердца.       Её изящная фигура, подчёркнутая светло-бежевым приталенным кафтаном простого, но элегантного покроя, притягивала к себе трепещущий свет пламени, и казалось, будто она сама его излучала. Её вдохновенное лицо с распахнутым взглядом было исполнено того особенного, божественно-хрустального сияния, которое так завораживало в ней и заставляло трепетать и благоговеть перед ней. Закончив читать очередное стихотворение, она слегка наклонила голову, увенчанную короной из серебристых кос со сверкающими заколками-листиками, и её губы приоткрылись в задумчиво-увлечённой улыбке. Возможно, она улыбалась каким-то своим мыслям, а может быть, просто радовалась, что все близкие в сборе и наслаждаются её творчеством.       Утопая в её мерцающих, неземных глазах, Одгунд унеслась в далёкие дни, когда звезда по имени Игтрауд бросила свои первые живительные лучи на её душу. То были пробуждающие лучи, под теплом которых проклюнулось светлое семечко, и росточек чувств выглянул наружу, сперва юный и робкий, но постепенно крепнущий. Сначала у него не было названия, и его истинную природу Одгунд долго не осознавала. Полностью расцвёл он в ту звёздную ночь на борту корабля, когда на Игтрауд была точно такая же накидка, а в её душе уже созревали первые строки, первые образы её великой поэмы. Нет, она не была автором одного произведения, её творчество исчислялось многими томами стихов, прозы и научных работ, но всё же именно «Сто тысяч раз» обеспечили ей место среди величайших поэтов в истории Нави. Можно сказать, поэма обессмертила её, при жизни воздвигнув ей нерукотворный памятник.       Немеркнущие, незабвенные строки этой поэмы жили в сердце Одгунд, как давняя рана — неисцелимая, мучительная, но ставшая частью её самой — вечно живой, необходимой и неотделимой частью. Игтрауд тоже вросла в неё корнями, и порой ей казалось, что любимая течёт в её жилах, как кровь. Разве без крови возможна жизнь? С прекращением её тока и сама жизнь замирает — точно так же и Игтрауд была её движущей силой, её одухотворяющим началом; она была той божественной искрой, без которой невозможно разумное и духовное существование.       Слушая стихотворение за стихотворением, Одгунд каждый раз с новой силой влюблялась в их автора: сколько произведений прозвучало, столько же раз она и влюбилась — беспробудно, безоглядно, навеки. Для неё существовала только светлая, вдохновенная фигура возлюбленной, и она не замечала, что гостья, устроившись близ светильника, что-то набрасывает карандашом на бумаге. Её взгляд, цепкий и деловитый, зоркий и пронзительный, то вскидывался на Игтрауд, то возвращался к листку, а рука с карандашом порхала стремительно и неуловимо.       Чтение закончилось, и все стали благодарить Игтрауд за незабываемый творческий вечер. Дочка давным-давно уснула на диване, убаюканная чарующим голосом поэтессы, и Одгунд сама отнесла её в детскую и уложила в постель. Посидев немного рядом со спящей девочкой, она тихонько поцеловала её и отправилась к себе.       На тумбочке перед зеркалом её ждал флакончик из тёмного стекла. Инструкция предписывала нанести средство тонким слоем и оставить на пять минут, после чего стереть остатки салфеткой. Одгунд открыла бутылочку и налила немного резко пахнущей маслянистой жидкости себе в пригоршню, нагнула голову и распределила средство по ней. Скользя ладонью по черепу, она думала: всё, назад пути нет, она в «клубе». Выпрямившись, она увидела в зеркале Игтрауд, стоявшую у неё за плечом.       Их взгляды встретились в отражениях, а потом Игтрауд подошла и обняла Одгунд сзади, прильнув к её спине. Она понимала, для чего и ради кого супруга-корком это делает, и это понимание отражалось в особенной крепости её объятий. Время истекло, и она сама стёрла остатки средства приготовленной салфеткой, после чего прижалась к груди Одгунд. Ощущения от соприкосновения с ней были сродни хмелю, только в сто тысяч раз крепче и головокружительнее.       — Помнишь ту ночь на борту «Повелителя ветров»? — прозвенел её самый любимый на свете голос, а ресницы дрогнули памятью звёздной бездны.       Одгунд, держа возлюбленную в объятиях, повторила собственные слова, сказанные ею в ту памятную ночь:       — Мне так хотелось бы, чтобы ты была счастлива... Всегда, каждый день. Чтобы твоё сердце билось спокойно и ровно, чтобы было достаточно сил для работы. Мне хочется оградить тебя от всех волнений и бед.       Игтрауд внимала этим словам, с улыбкой прикрыв глаза и кивая.       — Я счастлива, моя родная Одгунд, — ответила она. — Всегда, каждый день. Моё сердце — в твоих оберегающих объятиях.       Они обе знали продолжение того разговора. «Стань моей женой», — сказала тогда Одгунд, а Игтрауд с горечью в глазах проронила: «Я не знаю». Спустя некоторое время состоялся и другой разговор, когда Одгунд сквозь зубы бросила то злосчастное «нет», за которое, протрезвев наутро, на коленях вымаливала прощение. Конечно, оно было ей даровано с самой нежной улыбкой и самым сладким поцелуем, но глаза любимой ещё хранили следы пролитых накануне слёз. В груди Одгунд гнездился душераздирающий комок чувств — острая смесь вины и горьковато-сладостного счастья. Только к такой удивительной и самой прекрасной на свете женщине можно было испытывать подобное.       Арнуг, конечно, молодец — сразу ответил «да», не причиняя Игтрауд никаких огорчений и не доводя её до слёз. Он ночевал в доме будущей супруги, но с ним, трезвым, преданным и покладистым, у неё тогда ничего не было, а вот со строптивой Одгунд, сперва сказавшей «нет» и напившейся до бортовой качки, было всё. Утром в знак прощения Игтрауд раскрыла обхват своих ног и впустила избранницу, и Одгунд, погружаясь в неё и лаская её, снова хмелела, но от этого хмеля не хотелось протрезвляться никогда. Сейчас, конечно, не было в их союзе никакой иерархии, друзья-коркомы не соперничали и не спорили, кто из них «первее» и кого супруга любит сильнее, но в те дни для Одгунд был важен сам факт того, что она легла с Игтрауд первая. Пока Арнуг скромно ждал, когда его пригласят на супружеское ложе, Одгунд уже побывала там, где он ещё только мечтал побывать — между самых восхитительных на свете ножек любимой женщины. Причём ещё до свадьбы.       А сегодня, много лет спустя, она снова ласкала её с вдохновенной, не остывшей за годы страстью, претворяя в жизнь не озвученные художественные образы. Прося прощения за суховатую встречу, она ныряла языком в горячее и влажное местечко, а потом соединилась с ней перемычкой из хмари, и та стала сияющим древом любви внутри них. Тёплая ладонь Игтрауд гладила её затылок, а в глазах сияли всего два слова, но каких!..       То были слова: «Я твоя». И за них можно было отдать всё на свете.       Ни в этом слиянии, ни сразу после него не было места никаким виноватым признаниям, никаким мучительным исповедям с выворачиванием всех тёмных и пыльных уголков души. Заседание самого милосердного суда во вселенной было отложено, потому что самая прекрасная на свете судья дремала в объятиях Одгунд, а та задумчиво-нежно созерцала её сомкнутые ресницы и тень усталости на очаровательном лице. Игтрауд очень много делала, перелопачивая кучу разнообразной работы — и научной, и творческой, поддерживала переписку с научными и литературными сообществами и изданиями, а ещё неотъемлемой частью её жизни были службы в храме и духовная работа с прихожанами. Они с Онирис были коллегами — обе служили в миру и помогали душам страждущих избавляться от боли. Сан жрицы предполагал отказ от мирской жизни, и такие духовные деятельницы, как матушка Аинге и матушка Адоаге (наставницы Игтрауд), полностью посвящали себя стезе своего служения. Игтрауд и Онирис вели и светскую жизнь, у них были семьи, но в работе храма они принимали важное участие.       Любуясь уснувшей супругой, Одгунд думала о том, какое сокровище досталось ей в жёны. Порой она удивлялась, чем заслужила такое счастье, за какие деяния и подвиги оно было ей даровано. Что она в своей жизни сделала такого особенного? Ну да, участвовала в Гильгернской битве, завоевавшей для Длани безоговорочное господство на море... Много это или мало? Хорошо или плохо? Ведь если разобраться, эта битва служила лишь имперским амбициям Дамрад, стремившейся создать величайшее и могущественнейшее государство во всей Нави. Впрочем, её детище пережило свою создательницу, и пусть оно уже не вело прежней воинственной политики, но всё же продолжало существовать и после её смерти. На плечи нынешней Владычицы легла огромная, сложная и ответственная задача — не развалить созданное своей предшественницей, не растерять наработанное и достигнутое ею, постоянно укреплять и развивать государство в его существующих границах. И ей удалось сохранить Длань. Да, с иным политическим курсом, иной атмосферой в обществе, иными ценностями, но всё же империя Дамрад устояла, выжила, не рассыпалась. И пусть злые языки пытались повесить на Владычицу Седвейг ярлык посредственной и ничем не выдающейся (по сравнению с Дамрад) правительницы, своими ограниченными и недобрыми умами владельцы этих органов для болтовни не понимали всей глубины этой сложной темы. Им лишь бы злословить, а вот реально понять им было не под силу, какую работу Седвейг проделала, в сложнейших кризисных условиях крайней общественной и политической нестабильности не допустив краха империи и сохранив большинство достижений своей предшественницы на престоле. Она проявила себя отважным и умелым корабельным командующим, который вырулил, вывел своё судно невредимым из опасной бури, способной разбить его в щепки.       После упомянутой битвы Одгунд просто служила и исполняла свои обычные задачи, обеспечивая безопасность грузовых и пассажирских кораблей. Такова была её работа, и она просто старалась исполнять её качественно и на совесть, ничего необычайного в том не видя. Как бы там ни было, вопрос: «Чем я заслужила такое счастье?» — так и оставался для неё открытым. Это счастье сейчас умиротворённо и сонно дышало рядом с ней, даже во сне окутывая и чаруя её своей неувядающей, бессмертной красотой, и ей оставалось только восхищаться и наполняться сердечным трепетом, впитывать лучи этого живительного и тёплого светила.