Дочери Лалады. Полуденное море

      День начинался на Силлегских островах очень рано, в четыре утра, дабы до наступления жары успеть позаниматься делами. С одиннадцати утра до четырёх часов пополудни — в самое пекло — мало кто был готов активно шевелиться и выходить на улицу; одушевлённые дома умели создавать внутри себя прохладу, и жители Гвенверина в основном отсиживались по своим жилищам, учреждения тоже приостанавливали свою работу. В этот промежуток можно было отдохнуть и расслабиться, провести время с семьёй или за спокойными домашними занятиями, а те, кому не хватило ночных часов для сна, дремали. После четырёх жизнь продолжалась, время закрытия учреждений находилось между восемью и десятью часами вечера.       Такой распорядок дня был для Эримунд непривычен, рано подниматься она не любила; по её словам, продрать глаза хотя бы часам к девяти было для неё уже подвигом, а вот засиживаться далеко за полночь вошло у неё в привычку. А ещё она любила рвать шаблоны и принимать вызовы, а потому в первый же день решила проигнорировать местный обычай прятаться от жары в дневные часы. Игтрауд настоятельно не советовала ей это делать, но Эримунд весело и запальчиво заявила:       — Я хочу написать картину «Полуденное море»! Ведь с вашим обычаем у вас наверняка существуют только утренние и вечерние пейзажи, а дневные никто не пишет. Я хочу стать первой, кто бросит вызов местной погоде и сделает это!       Игтрауд признала меткость её наблюдения насчёт отсутствия дневных пейзажей на картинах местных художников, но если они до сих пор не сделали этого — значит, на то есть весьма веская причина, а именно — палящий дневной зной. Если даже местные жители его с трудом переносят, то гостям с континента уж тем более следует поберечься. Эримунд со смехом ответила:       — Не отговаривай меня, любезная госпожа Игтрауд! Уж такой у меня вредный характер: пока что-то не испытаю сама, на собственной шкуре — следовать чужим советам и обычаям не стану! Я должна сперва убедиться в их обоснованности!       — Дорогая Эримунд, не кажется ли тебе, что если ВСЁ население Силлегских островов следует некому обычаю, то он всё же имеет под собой серьёзное основание? — рассудительно заметила Игтрауд.       — Прости, моя прекрасная вдохновительница, уж таково вредное свойство моей упрямой натуры: я не признаю ничьих авторитетов, — сказала художница со смеющимися искорками в глазах. — Выводы я делаю исходя лишь из собственного опыта и собственных набитых шишек!       Никаких увещеваний и разумных доводов она и слышать не желала, вообразив себя первопроходцем и поставив себе цель написать картину, которую на Силлегских островах никто ещё не писал. Беспокоясь о её самочувствии, Игтрауд не могла отпустить её одну, а поэтому сопровождать художницу в её рискованной вылазке пришлось Одгунд и Иноэльд. Дети после вчерашней весёлой прогулки вошли во вкус и рвались с ними, но Игтрауд не отпустила их.       — Дети, вы что, забыли? С одиннадцати до четырёх никто дальше ворот ограды не выходит, — строго сказала она. — Можно побыть только в саду, да и то совсем недолго и только в тенёчке.       — А почему госпоже Эримунд можно, а нам нельзя? — последовал от детей закономерный вопрос.       — Так! Это что, бунт на корабле? — нахмурилась Игтрауд. — Ещё раз повторяю: с одиннадцати до четырёх никто гулять не пойдёт. Всё, точка! А госпоже Эримунд просто хочется набить собственные шишки. Что ж, если она горит столь неудержимым желанием это сделать, нам не остаётся ничего иного, как только позволить ей приобрести сей бесценный опыт.       Однако набивать эти шишки за компанию с упёртой художницей приходилось и двум навьям-коркомам. Игтрауд снабдила их складными зонтами от солнца, которые втыкались в землю, а также переносным холодильным приспособлением, работающим на твёрдой хмари. Это загадочное вещество, залежи которого обнаруживались под землёй, было настолько ледяным, что его даже использовали на кораблях для добычи атмосферной воды, которая мгновенно конденсировалась на поверхности «воздушных источников». Бытовой переносной холодильник представлял собой ящик с полыми стенками, заполненными твёрдой хмарью; внешняя его поверхность была снабжена слоем изоляции, чтобы с корпуса не тёк постоянно конденсат. Внутрь Игтрауд заботливо поместила банку с кубиками льда и брусочки замороженного фруктового сока на деревянных палочках. Также они взяли с собой достаточный запас воды: место, которое Эримунд избрала для работы, находилось за городом, и до ближайшего питьевого фонтанчика было далековато.       Холодильный ящик несла в рюкзаке Иноэльд, а у Одгунд за спиной булькала вода в двадцатилитровом бочоночке — хватит и напиться, и умыться. Зонтики от солнца им пришлось открыть уже прямо в дороге к намеченному месту работы художницы, куда они отправились пешком: повозки ходили только по своим маршрутам, а Эримунд потянуло в дикую глушь, где проложенных маршрутов не было. В этом тоже проявлялась её страсть первопроходца, который не ищет лёгких путей: какой интерес в том, чтобы изображать на картине доступные и всем известные места? Эка невидаль! Нет, Эримунд трудности подавай, что-нибудь «эдакое».       Она храбрилась и хорохорилась, делая вид, что палящая жара для неё — пустяк, хотя пот с неё катил градом. Одгунд с Иноэльд уже съели по два брусочка фруктового льда и несколько раз прикладывались к бочонку с водой, а Эримунд непреклонно шагала с зонтиком и висящими на плече художественными принадлежностями. Навьи-коркомы благодарили судьбу за то, что они обе бритые: пышные шевелюры уже давно промокли бы насквозь от пота.       Художница пыхтела, отдувалась, вытирала лицо платком, но, движимая азартом, упрямо шла вперёд. Иноэльд сказала:       — Попей хоть водицы, госпожа Эримунд. Судя по ручьям пота, которые по тебе струятся, твоё тело теряет много влаги. Тебе может стать дурно от обезвоживания.       — Ничего, пустяки, я вовсе не хочу пить, — отозвалась художница. — Вот придём на место — там и попью. Не хочу задерживаться в пути! Мне дорога каждая минута, для картины нужно определённое освещение!       — Попросить воды ей, видимо, гордость не позволяет, — с усмешкой заметила Одгунд.       Весьма смахивало на то, что она близка к истине: ведь Эримунд так упорно рвалась в эту вылазку, что теперь просто не могла дать слабину и показать, что ей тяжело, что она проявила самоуверенность и переоценила свои силы. Ведь она же не слушает советов, не следует общепринятым обычаям и игнорирует авторитеты — этакая бунтарка, непохожая на других.       Однако бунтарство бунтарством, непохожесть непохожестью, а телесные потребности у неё мало чем отличались от остальных, и как бы она ни ерепенилась, как бы ни строила из себя несгибаемую исследовательницу дикой природы, а жара таки брала своё. Когда они пришли на место, Эримунд обессиленно опустилась на морской берег и легла на спину, держа зонтик над собой.       — Водички? — участливо склонилась над ней Иноэльд.       Эримунд лежала с закрытыми глазами и пересохшими губами. Выглядела она откровенно измученной, на грани потери сознания, и Иноэльд охладила ей лицо кубиком льда, а потом приложила к её рту брусочек замороженного сока.       — Остынь, госпожа Эримунд. Полегчает.       Художница приоткрыла замутнённые страданием глаза и жадно прильнула к спасительному источнику холода и жидкости. Жадно съев порцию, она попросила ещё, и Иноэльд достала из холодильника второй брусочек. Налив воды в походную металлическую кружку, она поднесла её ко рту Эримунд:       — Утоли жажду. Без воды не может существовать никто, даже самым отважным бунтаркам и попирательницам обычаев требуется влага.       Она пошутила вполне добродушно, но художница обиженно поморщилась.       — Смеётесь надо мной? — устало и укоризненно глянув на обеих своих спутниц, проговорила она. — Забавно вам наблюдать, как моя самоуверенность сломается о местную погоду? Знаю, какие слова вертятся у вас на языке... «Тебе же говорили!» А я вот возьму и не доставлю вам удовольствия торжествовать надо мной! Я пришла сюда, чтобы написать картину, и я её напишу! Ваши местные художники — слабаки, раз не могут написать море в полдень... А я смогу!       Выпив, а точнее, единым духом влив в себя кружку воды, она со стоном поднялась, воткнула зонтик в землю и принялась раскладывать свои принадлежности для живописи. Иноэльд покачала головой, а в прищуре Одгунд читалось насмешливое: «Ну-ну».       Навьи-коркомы воткнули рядом два своих зонтика, расстелили на земле скатерть и устроились в тени без шляп и форменных фраков. Кроме льда, холодного лакомства и питьевой воды у них с собой были и припасы: фрукты, вяленое мясо, хлеб, печенье, плодово-ягодный мармелад, а в холодильнике хранилось ещё и сливочное масло. Правда, оно застыло в камень, но на жаре быстро размягчилось, и Иноэльд щедро намазала его на ломти хлеба. Она сделала два вида бутербродов: с маслом и мармеладом и с вяленым мясом. Также она соорудила целую горку мини-сэндвичей из печенья с мармеладом. Конечно, они ели всё это не всухомятку: если бросить в кружку воды брусочек фруктового льда, получался недурной освежающий напиток.       Сначала навьи-капитаны жевали бутерброды, а потом принялись за фрукты. Сок тёк по их подбородкам, и они то и дело утирались салфетками.       — Вприкуску с печеньем очень вкусно, попробуй, — сказала Иноэльд.       Одгунд с большим удовольствием воздала должное этому сочетанию: кидая в клыкастую пасть хрустко-сладкий сэндвич, следом она оттяпывала зубами большой кусок фрукта и со смаком жевала.       — Недурно, — кивнула она с набитым ртом.       Художница упорно работала над пейзажем, стараясь не обращать внимания на устроивших пикник спутниц. Зонтик немного спасал от палящих лучей, но всё равно ей приходилось весьма непросто: спеша ловить подходящее освещение, она не могла позволить себе отвлекаться на еду и питьё.       Однако припасы соблазнительно пахли, фруктовый лёд манил обещанием упоительной свежести, а душистые тропические плоды так и истекали сладким соком. Косясь на жующую у неё за спиной парочку, художница стискивала челюсти, а потом, не выдержав, сердито сказала:       — Уважаемые госпожи коркомы, может, хватит ЖРАТЬ?       Одгунд в это время жевала хлеб вприкуску с фруктом, поэтому ответила не совсем внятно:       — Фто такое? Чем мы тебе мефаем?       — Может, присоединишься к нам? — гостеприимно пригласила Иноэльд.       — Мне некогда, — раздражённо процедила Эримунд. — Я должна работать, пока лучи падают под нужным углом!       — Ну, так работай, ты же для этого сюда пришла, — прожевав, невозмутимо отозвалась Одгунд. И добавила: — Надеюсь, мы не помешаем тебе, если после нашего перекуса искупаемся?       Эримунд не ответила. Заботливая и добросердечная Иноэльд налила кружку воды, сунула в неё брусочек фруктового льда и поставила около неё. Также рядом с напитком она положила завёрнутые в салфетку бутерброды, после чего они с Одгунд разделись и бросились в лазурную воду. Наплававшись всласть, они вернулись под свои зонтики обсыхать и снова есть, приговаривая:       — Какой после купания голод жгучий!       — Вы же недавно поели! — изумлённо обернулась к ним Эримунд.       — Что-то снова захотелось, — засмеялась Иноэльд.       Одной рукой художница держала кисть, а во второй у неё был бутерброд. Масло таяло и ползло по её пальцам, и она слизывала его. Мармелад потёк на жаре и капнул ей на грудь, запачкав одежду, и она досадливо выругалась. Да ещё и добавилась новая неприятность в виде насекомого, которое начало назойливо кружиться у её лица, привлечённое сладким запахом.       — Кыш, кыш! — отмахивалась Эримунд.       Жужжащее существо удалось отогнать, но от взмаха её руки мармеладные капли угодили на ту часть холста, которая ещё не была покрыта красками. Рассерженно рыкнув, художница достала специальный раствор и принялась зачищать пятна: попавшие под слой краски вещества, не предназначенные для живописи, могли впоследствии вызвать порчу картины. Определённо, жевать за работой было плохой идеей. Впрочем, изначально-то она и не собиралась есть, но эта парочка так аппетитно ЖРАЛА, что ей тоже захотелось, да и проголодалась она к тому же.       Будучи вынужденными сопровождать Эримунд, навьи-коркомы пропустили домашний обед, поэтому старались его себе восполнить этим пикником. Конечно, бутербродам и фруктам далеко до основательных, добротных и сытных кушаний, которые стряпал одушевлённый дом, но качество они в данном случае возмещали количеством. Когда художница подошла к ним, от припасов остались одни крошки.       — Перерыв? — спросила Иноэльд.       — Нужное освещение закончилось, лучи уже иначе падают, — ответила художница. — Поэтому и работа на сегодня закончена. Но завтра я надеюсь продолжить.       Она измученно опустилась на расстеленную скатерть, и Иноэльд дала ей кружку воды и брусочек фруктового льда. Больше ничего не осталось: всё съестное исчезло в желудках прожорливых участниц пикника, а Эримунд досталась всего парочка бутербродов — ничтожно мало.       — Ну что, тогда домой? — спросила Иноэльд. И предложила: — Может, окунёшься в море, госпожа Эримунд? Водичка — просто прелесть!       — Я бы с удовольствием, но у меня уже нет сил, — простонала художница, ложась и закрывая глаза. И, не размыкая век, вскинула палец: — Вот только не надо этих ваших «госпожа Игтрауд ведь предупреждала!» Не надо. Я и сама знаю... Да, она была права, а я сглупила. Но картина начата, и я должна буду её закончить. Такова уж моя скверная натура... Я доведу дело до конца, чего бы это ни стоило. Каждый раз сопровождать меня и мучиться из-за меня на жаре не обязательно, я и одна справлюсь.       Впрочем, её утверждение «справлюсь одна» было опровергнуто суровой действительностью — в очередной раз. Съестное и часть воды Одгунд и Иноэльд уносили в обратную дорогу уже не на своих плечах, а у себя внутри, поэтому, чтобы облегчить художнице путь к дому, добрая и участливая Иноэльд понесла её художественные принадлежности. Эримунд шла налегке и несла только свой зонтик, но её силы и способность выдерживать зной таяли на глазах. Её походка стала шаткой и усталой, веки часто трепетали и закрывались, и Иноэльд встревоженно спросила:       — Госпожа Эримунд, как ты себя чувствуешь?       — Я в порядке, — пробормотала та.       А уже в следующий миг, пошатнувшись, рухнула наземь. С помощью воды и льда удалось привести её в чувство, но из-за слабости и дурноты идти дальше она не могла, и Одгунд понесла её на руках, отдав бочонок с водой Иноэльд. Та теперь тащила вообще всю их поклажу и зонтики. Сначала она старалась держать раскрытый зонтик над Одгунд и художницей, но вскоре стало очевидно, что так идти очень неудобно.       — Ладно, как-нибудь обойдёмся, — сказала Одгунд.       Но доброе сердце Иноэльд не могло позволить ей оставить их без какой-либо помощи и заботы. Время от времени она промокала пот Одгунд платком, умывала кубиками льда лицо и ей, и художнице, давала им обеим воду. Так они и добрались до дома, где их встретила обеспокоенная Игтрауд. Увидев ослабевшую Эримунд на руках у своей супруги, она только вздохнула и не стала произносить фразу «я же говорила»: и так было понятно, что самоуверенная бунтарка и отрицательница авторитетов хлебнула горя из-за своего упрямства.       Прекрасный сад обеспечивал много тени, да и в целом был уютен и живописен. Там росли и вездесущие блеорайны с их висячими полутораметровыми соцветиями-гирляндами, и раскидистые фруктовые деревья с глянцевыми, тёмно-зелёными кронами; изобиловал сад и беседками, увитыми цветущими лианами, чья обильная листва создавала не только красоту и уют, но и столь необходимую тень, а также укромное пространство для приятного времяпрепровождения. А стоило переступить порог просторного и светлого дома, как невыносимая жара самым блаженным образом сменялась освежающей прохладой, которую создавало одушевлённое жилище. Художница уже тысячу раз прокляла себя за то, что покинула этот живительный оазис свежести и потащилась по раскалённому зною писать свою «картину, которую никто до неё не создавал», но поворачивать назад на полпути она не привыкла, даже если явно влипла в беду. Что поделать, таково было свойство её «вредной» натуры: если уж случилось ей огрести кучу неприятностей — что ж, следовало не бежать от них, а продолжать огребать с гордым и независимым видом. Даже если беды завалят с головой, эта голова никогда не потеряет своего величавого облика — с приподнятым подбородком, сжатыми губами и упрямым взором, устремлённым вперёд. Даже если спина и зад погрузятся в бушующее пламя, голова останется гордой.       Эримунд была уложена в постель, ей дали обильное питьё и приложили ко лбу холодный компресс, после чего Игтрауд её осмотрела. При этом она хмурилась, лицо её стало серьёзным и озабоченным. Обессиленная художница лежала бледная и осунувшаяся, с сомкнутыми веками, а Игтрауд пригласила Одгунд выйти в другую комнату для беседы с глазу на глаз. Нутро навьи-капитана тревожно ёкнуло: видимо, супруге было что сообщить...       — Это не просто перегрев под знойными лучами с непривычки, — сказала та. — Наша гостья серьёзно больна, причём недуг свой она носит в себе уже давно.       У Эримунд внутри сидели шесть кристаллов боли — точно таких же, которые когда-то убили Темань. Но если родительница Онирис, охваченная этими вредоносными образованиями полностью, сгорела буквально за пару дней, то художница жила с ними долгие годы. Они постепенно подтачивали её силы и изнуряли, и она угасала — медленно, но верно.       — Просто чудо какое-то, что она вообще держится, — подытожила Игтрауд. — И уже столько лет таскает их в себе... Нужно изначально обладать невероятным запасом прочности, чтобы ходить с ними так долго и не рассыпаться за какие-нибудь год-два.       У Одгунд под сердцем ёкнул неуютный холодок. Это был фантомный холод, оставшийся на месте её собственного кристалла боли, извлечённого самоотверженной молодой целительницей Онирис. И у Эвельгера когда-то был такой кристалл, и у её сестры-близнеца Трирунд, и у Арнуга, но всех их исцелила Онирис.       — У вас были одиночные кристаллы, — уловив её мысли, сказала Игтрауд. — Конечно, они имели ту же самую вредоносную природу и тоже вас подтачивали изнутри, но были гораздо слабее и в целом не представляли для вас слишком большой опасности. А у неё их целых шесть, причём очень крупных... Серьёзных таких. Только вдумайся — шесть! Два под сердцем, один около селезёнки, а остальные три в разных местах живота. К счастью, голова и спинной мозг не затронуты, иначе она так долго не прожила бы с ними. У бедняжки Темани мозговой кристалл, поразивший область черепа и позвоночник, был самым губительным — преимущественно он и сделал своё смертоносное дело. К тому же, ваши кристаллы годами оставались стабильными и не увеличивались: у вас было достаточно внутренних сил, чтобы подавлять и сдерживать их. А у неё они пусть и очень медленно, но растут. И съедают её изнутри. Ей не повезло: её кристаллы обладают повышенной и злокачественной энергией роста, и только от природы чрезвычайно крепкий и сильный носитель может так долго бороться с настолько агрессивными очагами разрушения внутри себя. Но её силы не бесконечны, увы.       — Ты сразу разглядела её болезнь, как только она прибыла к нам? — после некоторого молчания спросила Одгунд.       Игтрауд кивнула.       — Такое трудно не увидеть. И Онирис тоже заметила, конечно. Но избавить нашу гостью от кристаллов непросто, они вросли очень основательно и при попытке их извлечь могут оставить большие внутренние повреждения. А учитывая то, что она уже сильно ослаблена ими... — Игтрауд, хмурясь, печально покачала головой.       — Она может этого не перенести? — закончила её мысль Одгунд.       — Такая опасность есть, — тихо проронила Игтрауд. — И вероятность плохого исхода при попытке лечения весьма существенная. Слишком существенная, чтобы ею пренебрегать и не брать в расчёт. Если всё пойдёт плохо, я бы оценила её шансы выжить как десять из ста.       Это прозвучало, почти как приговор. Одгунд надеялась услышать хотя бы что-то вроде «пятьдесят на пятьдесят» — тогда ещё можно было бы рискнуть, но гибельный исход с вероятностью в девяносто процентов — это было как-то уж совсем неутешительно. И до горькой, холодно-тягучей тоски под сердцем страшно.       Они помолчали. Раздражение и досада, которые Одгунд временами испытывала по отношению к художнице, уходили под холодящим грузом этого невесёлого известия, уступая место щемящему состраданию. Хотелось простить ей всё её упрямство и взбалмошность, все её безумные выходки... Пусть творит, что хочет, лишь бы была жива.       — А без лечения сколько она может протянуть? — спросила Одгунд.       — Трудно сказать, — ответила супруга с грустной задумчивостью. — Может, год, а может, пять. А может, и десять-двадцать, если будет соблюдать определённую осторожность и беречь себя.       — А беречь-то себя она как раз и не склонна, — невольно вырвалось у Одгунд.       Игтрауд кивнула. Сегодняшняя вылазка очень наглядно показала расточительное и беспечное отношение Эримунд к собственным силам.       — Определённо можно сказать только одно: недуг не позволит ей прожить отведённый ей срок полностью, и она уйдёт из жизни преждевременно.       — Ты скажешь ей? — спросила Одгунд.       Супруга несколько мгновений колебалась, потом всё же кивнула.       — Да, я думаю, необходимо с ней об этом поговорить. Предпринимать крайне рискованную попытку лечения или доживать тот срок, что ей остался — это решать только ей самой.       Неуютная, тоскливая зябкость окутала Одгунд.       — Неужели совсем ничего нельзя сделать, как-то помочь ей? — тихо, хрипловато проронила она.       Игтрауд несколько мгновений молчала с печально сдвинутыми бровями, потом проговорила:       — Природа этих кристаллов напоминает дыры, которые в прошлом образовывались в нашем мире. Жрицам приходилось их постоянно закрывать, латать магическими стяжками. Можно попробовать оказать на кристаллы Эримунд похожее воздействие, чтобы стабилизировать их и приостановить их рост. Или хотя бы существенно замедлить его. Полностью это её не исцелит, но может дать ей некоторое дополнительное время жизни. Разумеется, для этого понадобятся серьёзные усилия ризоносных сестёр в храме. И целебная музыка, конечно. Впрочем, не могу с уверенностью сказать, что это сработает и подействует именно так, как мы надеемся. Итог такого лечения предсказать невозможно, но попытаться, конечно, можно. По крайней мере, это будет для неё безопасно.       Извлечение кристаллов было сродни хирургическому вмешательству, а целебное воздействие в храме — что-то наподобие консервативного лечения. «Операция» для художницы была слишком рискованной, её подорванных очагами болезни сил могло не хватить для восстановления после вмешательства. Нечто подобное произошло и с Теманью: чрезвычайно быстро растущие кристаллы слишком сильно разрушили её изнутри, и попытка избавить её от них оказалась фатальной. Но у Темани был очень редкий случай молниеносного развития болезни, и маловероятно, что её вообще можно было спасти. А вот хотя бы немного помочь Эримунд попытаться стоило, и Игтрауд пообещала обсудить это с сёстрами в храме.       К вечеру художница худо-бедно оклемалась, хотя всё ещё выглядела несколько болезненно. О том, чтобы снова выходить из дома сегодня, и речи быть не могло, и она затеяла весёлую возню с детьми, быстро рисуя с них юмористические портреты-карикатуры, и те вовсю забавлялись. Они были в восторге от гостьи и обступили её всей толпой, а она ласково улыбалась им, хотя в этой улыбке проступала тень усталости.       А Одгунд, всматриваясь в её всё ещё бледноватое лицо со следами недавней слабости, теперь начинала видеть и понимать проявления её недуга. Художнице были свойственны подъёмы и спады деятельности, она то оживлялась, то затихала — к примеру, на корабле она пропадала на пару дней с палубы, чем даже вызвала беспокойство у Одгунд. Возможно, устроив ту озорную провокацию с вышедшей из повиновения командой, она исчерпала силы, и ей требовалось время на восстановление... Может быть, пока навья-капитан переваривала произошедшее, взбешённая и раздосадованная озорством пассажирки, бедняжка в это время лежала пластом в своей каюте — с угасшим взглядом и опустошённым лицом, уставившись в потолок остекленевшими глазами... А когда её сморило в повозке по дороге к дому? Была ли тому виной бессонница накануне или, быть может, всё та же слабость? Да, теперь становилось очевидно: силы Эримунд действительно были серьёзно подорваны, и она располагала намного меньшим запасом жизненной энергии, нежели её здоровые сородичи. Как бы она ни пыталась это скрывать и делать вид, будто она в полном порядке, недуг всё же проявлялся. Теперь Одгунд понимала: под внешней маской жизнерадостности пряталась предельная усталость, измученность болезнью. Вот и раскрылась её тайна, хотя причина болезни пока оставалась не вполне ясной. Что послужило спусковым механизмом для её развития? Может быть, им могла стать какая-то очень серьёзная душевная рана? На ум Одгунд приходило произнесённое художницей в приступе сомнамбулизма имя — Эльгильдис, а также упомянутый ею в том же приступе факт ухода сей загадочной особы из этого мира. Возможно, разгадку следовало искать где-то в этом направлении, но расспрашивать Эримунд об этом напрямик представлялось крайне неуместным сейчас делом.       Эримунд задержала взгляд на Брангорис с какой-то особенной ласковой задумчивостью, и Одгунд показалось, что в её глазах замерцала влага: у неё нет детей и, скорее всего, уже не будет. Знала ли художница о своём недуге, осознавала ли его природу? Конечно, она не могла не понимать, что по какой-то причине ей не хватает сил, но вот по какой именно? Подозревала ли она о своём приближающемся конце? По внезапной острой печали, выражение которой вдруг проступило на лице Эримунд, по искоркам тоски и отчаяния в глубине её ласково устремлённых на малышку глаз Одгунд поняла: да, вполне возможно, она чувствовала, что угасает. При таком потрясающем жизнелюбии терять жизнь по каплям — существовала ли на свете более горькая ирония, более жестокая издёвка судьбы? Может быть, поэтому Эримунд и не берегла силы, жила наотмашь, торопливо, жадно и ненасытно впитывая краски бытия во всей их полноте — именно потому что осознавала краткость оставшегося ей отрезка жизненного пути.       Может быть, потому-то и так важно было для неё, преодолевая мертвящий зной, во что бы то ни стало написать картину, которую до неё никто не писал? Ведь если она угаснет, «Полуденное море» так никто и не напишет... Никто и никогда не решится на такую авантюру, не станет ради картины переносить неудобства и страдания, потому что — а зачем? Ведь собственное хорошее самочувствие и комфорт дороже. Нет, не было у местных живописцев этой жертвенной, самоотверженной жилки, этой беззаветной преданности своему искусству. Рискнуть здоровьем ради картины?.. Помилуйте, к чему такой героизм? Кому это нужно, кто это оценит?       Вот именно: никто не оценит, но ты всё равно ползёшь, обливаясь потом и умирая от жажды, и пишешь эту вещь. Две местные жительницы у тебя за спиной сидят и жрут не переставая, устроив пикник в знойный полдень, а ты не ешь и не пьёшь, потому что тебе дорого каждое мгновение нужного освещения, потому что ты стараешься поймать кистью неуловимо меняющийся узор волн и бликов небесного светила на воде. Просто потому что такова твоя природа. Иначе ты не можешь и не умеешь. Потому что ты — творец.       А они — не творцы, хотя гордо именуют себя художниками. Они — просто обыватели, которым жалко собственной шкуры, и нутро их — обывательское, а не творческое. Конечно, гораздо проще и удобнее переждать жару дома, попивая отвар тэи и жуя свой хлеб с маслом и мармеладом, а потом вечерком, по прохладе и свежему ветерку, отправиться на природу и спокойненько, не напрягаясь, поработать. Не дано им жертвовать собственным комфортом ради искусства, ведь никто этого не оценит. Сомнительная, никому не нужная слава.       А работать, не щадя себя и наплевав на славу, просто потому что не можешь не работать — вот это им не под силу. Хотя силищи этой у них, здоровых — хоть одним местом жуй. Но — жалко.       А ей, с ничтожными остатками — не жалко. Вот такой парадокс.       Кто может это понять, кто может оценить?       Но нужна ли ей чья-либо оценка?       Этими вопросами задавалась Одгунд, наблюдая, как Эримунд возилась с детьми, шутила и смеялась с ними, как их улыбки отражались в глубине её глаз, на дне которых мерцали искорки отчаяния. Дети смеялись — и отчаяние на время растворялось, забывалось, уступая место жажде жизни, торопливому наслаждению её красками, каждым её мгновением.       На следующее утро члены семейства провожали Иноэльд в море. Тьедриг был сам не свой — бледен и печален, а в его глазах мерцала тревога. Иноэльд нежно обнимала и успокаивала мужа:       — Ну что ты, родной мой! Всё будет хорошо. Я вернусь к вам с Эдлинд, непременно вернусь. Разве может быть иначе, когда вы меня здесь ждёте?       Она покрыла поцелуями его щёки, губы, ресницы, потом подхватила на руки приёмную дочку и тоже расцеловала.       — Я буду очень-очень ждать и скучать по тебе, госпожа Иноэльд! — заверила девочка.       Иноэльд улыбалась ласково, но с тенью грусти: опять не назвала матушкой... Ну, ничего не поделаешь. Значит, пока не готова к этому.       Пришла на проводы и Эримунд. Приблизившись к навье-капитану, она проговорила:       — Не знаю, застанешь ли ты меня здесь, когда вернёшься, любезная Иноэльд... Я сама пока не знаю, сколько времени проведу в гостеприимном доме госпожи Игтрауд, поэтому простимся сейчас. Благодарю тебя за твою доброту и заботу, которую ты проявляла, сопровождая меня во вчерашней вылазке... Прошу прощения, что заставила тебя терпеть неудобства, связанные с жарой.       — Ничего страшного, госпожа Эримунд, не думай об этом, — ответила Иноэльд с приветливой и лучезарной улыбкой. — Я моряк, условия в плаваниях всякие бывают, так что терпеть холод или жару мне не привыкать. Но ты, пожалуйста, будь осторожна и береги себя, не стоит подвергать себя таким испытаниям.       — Ещё раз благодарю тебя, любезная Иноэльд, — сказала Эримунд. — Твоя поддержка в столь непростых условиях оказалась бесценной. Пусть это плавание будет удачным. Желаю тебе всевозможных успехов!       «А меня, видимо, благодарить не за что, — подумалось Одгунд. И она усмехнулась про себя: — Хотя я также проявляла заботу, но, видимо, была не очень доброй».       Из двух компаньонок, сопровождавших художницу в знойный полдень к морю, Иноэльд, без сомнения, была гораздо приятнее в общении. Быть обходительной, приветливой и милой у неё получалось так же естественно, как дыхание; она от природы была такой — дружелюбной, славной и обаятельной, располагающей к себе. Одгунд случалось бывать и сухой, и холодной, и не слишком общительной, да и язвительного словца она не чуралась порой... В общем, особой она была не самой приятной — непонятно, за что только её Игтрауд полюбила, этакую-то буку угрюмую. Поэтому, хоть на руках художницу домой тащила мрачная и недобрая Одгунд, все благодарности и любезности достались симпатяге Иноэльд. Хотя, если уж по совести разобраться, предавались чревоугодию за спиной у работающей Эримунд они обе — что было, то было.       Не то чтобы Одгунд жаждала какой-то благодарности, просто забавно получалось. Конечно, в обаянии она Иноэльд проигрывала, но и не пыталась ей подражать — не видела надобности.       Эримунд ещё не чувствовала себя достаточно оправившейся после вчерашней слабости, поэтому согласилась отложить продолжение работы над картиной на последующие дни. Игтрауд попозировала ей в садовой беседке и на веранде дома, а также в своём кабинете. Художница сказала, что хочет сделать с неё наброски в разной обстановке, чтобы затем окончательно определиться с выбором лучшего варианта для портрета.       — Но, если честно, в своём сердце я уже склоняюсь к самому первому из набросков, — призналась она. — К тому, который я сделала на вечере чтения стихов. У тебя тогда было такое удивительное, такое сияющее вдохновением лицо, госпожа Игтрауд, что мне кажется, ничего лучшего искать уже не нужно. Конечно, в любой обстановке ты выглядишь по-своему очаровательно, но тогда было просто... Просто что-то невероятное. Мне кажется, мне удалось тогда поймать твою истинную суть. В этом — вся ты.       

      *

             В озарённом вечерними лучами саду малышка Брангорис стояла около раскидистого куста ягод золльбер. Жили эти кусты до трёхсот лет и могли разрастаться очень широко. В высоту они достигали двух метров, а самые мощные ветки у своего основания были толщиной с мужское запястье. Чёрные с голубоватым восковым налётом ягоды, собранные в длинные грозди, имели кисловато-сладкий вкус, а вот ароматом обладали непревзойдённым — тонким, щемяще-летним, чарующим. Особенным и не похожим ни на какой другой. На Силлегских островах кусты давали два урожая: первый был основной и обильный, второй — поскромнее, но тоже неплохой.       Сорвав ягодку, девочка поднесла её к носу и вдыхала запах. Матушка сказала: «Я вернусь к тебе, когда созреет второй урожай». Брангорис бегала к кустам каждый день, и не по одному разу, всё надеясь: а может, уже поспели? Но ягоды долго, очень долго оставались зелёными и твёрдыми, даже намёка на поспевание не было. Они только увеличивались в размерах, наливаясь. Девочка даже разговаривала с ними, шепча: «Ягодки, милые, поспевайте поскорее, чтобы матушка ко мне быстрее вернулась!» Она даже спрашивала у дедули Гвентольфа, нет ли какого-то способа ускорить созревание, но тот только разводил руками. Он был великим знатоком в искусстве садоводства, и Брангорис надеялась, что уж он-то должен знать какой-то секрет! Увы — ягодам надлежало поспевать своим чередом, как было задумано природой. Как же Брангорис плакала от разочарования!       Были дни, когда она сердилась и обижалась на матушку за то, что та уплыла от неё в море на том ужасно огромном корабле с парусами. На нём были очень большие буквы; кое-какие Брангорис уже выучила, а всю надпись помог ей прочитать батюшка Арнуг. Она гласила: «К.Е.В. Неусыпный Страж». Первые три буквы означали «корабль Её Величества», то есть, Владычицы Седвейг. Батюшка Арнуг объяснил, что все корабли принадлежат Её Величеству, а коркомы ими только управляют. Брангорис была разочарована: она-то думала, что у матушки есть собственный корабль, что она его хозяйка и владелица! А он, оказывается, Владычицы.       В порту Брангорис бывала часто: порой её туда брал с собой батюшка Арнуг, а иногда — матушка. Кораблей там было очень много. К зданию морского ведомства матушка тоже девочку брала; там стояла на высокой колонне каменная фигура госпожи Аэльгерд, бабушки Брангорис. Один рукав мундира у неё был пустой, прицепленный спереди за пуговицу. Девочка спросила, почему бабушка не всунула руку в рукав, а матушка ответила:       «Руки у неё нет, моя родная. Её оторвало в морском сражении ядром из хмари. Корабельный врач остановил кровь и зашил рану, и уже через полчаса бабушка снова командовала сражением».       Брангорис ужасно боялась, что в море матушке тоже могло оторвать руку или покалечить иным образом. Она даже плакала, но батюшка Арнуг успокаивал: «Радость моя, сейчас мирное время, сражений на море нет. Всё будет хорошо, матушка вернётся целой и невредимой». Обычно спать укладывала девочку матушка, но пока она была в плавании, её заменял батюшка Арнуг. Он укладывал Брангорис в постель и читал ей книги перед сном, а если она плакала — вытирал ручейки на щеках платком, обнимал и целовал.       Вспоминалось Брангорис, как их с матушкой на прогулке застигла непогода. Налетел сильный ветер, и матушка, подхватив девочку на руки, укутала её своим плащом. Дождь хлестал, гром громыхал, и испуганная Брангорис заплакала.       «Не бойся, детка, это ещё не шторм — это так, небольшое волнение», — сказала матушка.       Они укрылись под козырьком крыльца какого-то здания; Брангорис помнила, как по ступенькам струились настоящие водопады, а деревья под ветром чуть ли не к земле пригибало.       «А вот теперь шторм, — сказала матушка. И добавила со смешком: — Не повезёт тому, кого такая погодка застигнет в море!»       Буря скоро кончилась. Брангорис совсем не промокла, укрытая матушкиным плащом, а вот та промочила ноги: гуляла в туфлях. Встав чулками на каменную площадку крыльца, она вылила воду из туфель, потом снова обулась. «Искупалась», — весело отметила она. После дождя стало холодно, и девочка зябко ёжилась, удивляясь матушкиной храбрости. Та как будто совсем не испугалась, даже посмеивалась, а глаза у неё сверкали необычными огоньками. Домой они тогда добрались на повозке.       Это давало почву для тревог. А если матушкин корабль накроет таким ужасным ненастьем? Брангорис всё время смотрела на небо — не хмурилось ли оно? Она, конечно, не знала, что погода в разных местах бывает разная: если над Гвенверином ясно, то где-то далеко в море мог быть и шторм, равно как и наоборот.       Немало слёз она пролила о матушке — горячих и солёных, крупных, как ягода золльбер. То обижалась, что та уплыла, то тосковала по ней, то боялась, что родительница получит увечья... Она спрашивала у батюшки, зачем вообще матушке нужно было покидать её, и тот ответил: «Драгоценная моя, такая у матушки Одгунд служба. Она — моряк, это её работа, дело её жизни».       «Ты ведь тоже был моряком, — сказала тогда Брангорис. — Но перестал уплывать в море».       Батюшка ответил:       «Дорогая, я отдал морю всё, что мог отдать. Эта часть моей жизни закончилась. Теперь я преподаю в корабельной школе и остаюсь дома, с вами, потому что мне так лучше. А матушка Одгунд пока не может обходиться без моря, её отношения с ним не закончились».       «А когда они закончатся?» — спросила Брангорис.       «Этого никто не может предугадать, — ответил родитель. — Отношения с морем заканчиваются только двумя способами: когда моряк их завершает сам и когда это делает море. Первый способ гораздо лучше. Я избрал именно его, и море меня отпустило, поэтому я с вами. А вот в случае с твоей бабушкой, госпожой Аэльгерд, последнюю точку поставило море. Поэтому её с нами больше нет».       Стоя в укромном и тенистом уголке сада (ягоды золльбер предпочитали расти в тени деревьев), Брангорис держала на ладошке чёрный с голубоватым налётом плод — большой, круглый и душистый, и думала: неужели ягоды её обманули? Поспели — а матушка не вернулась. Вместо неё вернулась эта, несомненно, хорошая и добрая госпожа корком, но ведь она на матушку совсем не похожа! При этом все почему-то называли её матушкиным именем — Одгунд. Неужели никто не замечал разницы? Даже батюшка Арнуг... Даже госпожа Игтрауд!       А может, море поставило ту самую точку в отношениях?! Поэтому матушки с ними больше нет... А вместо неё оно, коварное, каким-то образом подсунуло эту госпожу... Ошарашенная этой страшной догадкой, Брангорис несколько мгновений стояла с потрясённо распахнутыми глазами, а потом ягода скатилась с её ладошки в траву, и девочка, сев на землю, горько разрыдалась. Ей представлялось, что матушка лежит на дне моря, потопленная страшным штормом, и её сердце рвалось в клочья от горя.       — Детка! — раздался голос, и Брангорис обняли руки госпожи коркома. — Что случилось, малыш?       Госпожа корком была без форменного фрака — в жилетке и рубашке с шейным платком. Опустившись на одно колено, на другое она усадила Брангорис, и вечерние лучи горели обеспокоенными искорками в глубине её тёмных глаз.       — Скажи мне, родная, что такое? Почему ты плачешь?       — Море, — сквозь рыдания выдохнула Брангорис. — Море... поставило точку в отношениях... И поэтому матушки с нами больше нет...       — Доченька, о чём ты говоришь?! Матушка здесь, с тобой! — воскликнула госпожа корком, прижимая девочку к себе и вытирая пальцами потоки слёз с её щёк. — Кто наговорил тебе этого вздора про какие-то точки? Сама ты такого выдумать не могла...       — Батюшка Арнуг сказал, что отношения с морем заканчиваются только двумя способами, — рыдала девочка.       Госпожа корком сурово сдвинула тёмные брови.       — Я поговорю с ним. Зачем он внушает ребёнку всякие глупости? Ну-ну, детка... Успокойся, матушка с тобой. А эту чушь про точки в отношениях выкинь из своей головки! Забудь эту чепуху. Я с тобой, моя родная крошка.       Одгунд подхватила на руки плачущую дочку и понесла в дом. Там она уложила девочку в детской и долго успокаивала нежными словами и поцелуями, пока та, обессиленная обильными слезами, не задремала. Своего друга Одгунд нашла с мальчиками-близнецами в библиотеке за чтением книги. Выйдя в отставку, он отпустил волосы и ходил дома в гражданской одежде, а мундир надевал только на работу — в корабельную школу; выражение его лица, обращённого к сыновьям, было безмятежно-ласковым, а заметив на пороге Одгунд, он посерьёзнел. Та стояла с весьма суровым видом, не предвещавшим ничего хорошего.       — Арнуг, на пару слов, — сказала она, стараясь говорить обычным, негромким и спокойным голосом, чтобы не напугать детей.       Тот, велев сыновьям продолжать чтение самостоятельно, вышел с Одгунд.       — Дружище, что за разговоры ты вёл с Брангорис, пока меня не было? — хмурясь, спросила она, когда они отдалились от библиотеки на достаточное расстояние. Теперь она говорила хоть и по-прежнему негромко, но сурово, жёстко чеканя слова. — Что за возвышенно-пафосная галиматья про отношения с морем? Я думала, ты понимаешь, что в беседах с детьми нужно осмотрительно подбирать слова! Твои россказни засели у неё в голове, и она додумалась до умозаключения, что море поставило некую «точку в отношениях», забрав её матушку. Она прорыдала больше получаса, еле удалось её успокоить... Как это понимать? Зачем ты ей такое сказал? Для неё это лишние сведения, из которых она может своим юным детским мозгом сделать неверные выводы.       Арнуг был огорчён, услышав, что дочка плакала.       — Одгунд, ребёнок задавал вопросы, — сказал он. — Я, как мог, отвечал на них. Это не всегда бывает просто, сама понимаешь...       — Вот именно! Понимаю, поэтому стараюсь отделять нужное от ненужного, а не болтать всё подряд, — тихо отчеканила Одгунд, поблёскивая прохладно-суровыми, колючими искорками в глазах. — Да, детские вопросы бывают каверзными, и именно поэтому надо с особой осторожностью подходить к ответам на них! Надо понимать, что ты несёшь ответственность за сведения, которые окажутся у ребёнка в голове, и сможет ли он их вообще усвоить, не поймёт ли превратно и тому подобное. Есть вещи, которые дети в силу возраста понять правильно ещё не могут, поэтому лучше вообще не пускаться в рассуждения на такие темы.       — Дорогая Одгунд, как я, по-твоему, должен был объяснить ей необходимость твоего возвращения на морскую службу? — Арнуг тоже сурово подобрался, но говорил мягко и учтиво. — Она задала вопрос: зачем матушка вообще уплыла в море? Я сказал ей, что это твоя служба, дело твоей жизни, ты занимаешься этим, потому что не можешь без моря.       — Всё правильно, но на этом и следовало остановиться. Зачем эти лишние подробности про отношения и точки? Это встревожило её и напугало, и в её голове начал разматываться клубок умозаключений, который увёл её в итоге совсем не туда, куда нужно. Это очень непростые и серьёзные темы, друг мой, которые ещё рано с ней обсуждать во всех подробностях.       Отчитав таким образом Арнуга, Одгунд вернулась к дочке. Тот тоже хотел навестить малышку, но Одгунд сказала, чтобы он возвращался к мальчикам: Брангорис, с трудом успокоившись, заснула, и не стоило её тревожить.       Она долго просидела около спящей дочки, сурово и задумчиво сдвинув брови, и думы её были невесёлыми. Арнуг, конечно, сболтнул лишнее, но была и другая проблема, и как её уладить, она пока не имела понятия: Брангорис отказывалась её узнавать. Неужели возвращение на службу так её изменило? Неужели она, похудев, загорев и побрив голову, стала настолько неузнаваемой для собственного ребёнка? Но ведь не только внешность играет роль в узнавании, есть и другие качества, другие черты... Голос, улыбка, взгляд, манеры. Сама личность. Неужели и это изменилось до неузнаваемости? Как такое могло быть?       Может быть, дело было всё-таки в особенностях детского сознания? В таком нежном возрасте развитие идёт настолько быстро и мощно, в детскую головку льётся такой поток впечатлений и сведений о жизни и окружающем мире, что какие-то вещи могут искажаться, затираться, забываться. С маленьким ребёнком каждый день — да что там, каждое мгновение происходит так много всего, что ошибки и заблуждения просто неизбежны. Детское мышление до поры несовершенное и незрелое, и невозможно требовать от него взрослых умозаключений и рассудительности.       Как втолковать дочке, что она — её матушка? Как восстановить прежние отношения? Одгунд билась над этой головоломкой, но пока так ничего и не придумала, и это омрачало её пребывание дома.