Дочери Лалады. Полуденное море

      Пару дней Эримунд отдыхала и приходила в себя, а затем, почувствовав себя значительно лучше, вознамерилась возобновить работу над «Полуденным морем». Игтрауд, обеспокоенная этим, решила, что настало время для серьёзной беседы о состоянии её здоровья.       Разговор происходил за закрытыми дверями её кабинета. Усадив гостью в кресло и поставив рядом на столик стакан воды, сама Игтрауд расположилась за своим письменным столом. Она подступила к теме издалека, поведав художнице о работе с душевной болью и разного рода недомоганиями нетелесного характера, которой занимались они с Онирис и жрицами в храме; рассказала о том, что недуги, берущие начало в душевной области, могут отражаться и на теле, подрывая его силы.       — Моя дорогая госпожа Игтрауд, всё это, безусловно, крайне интересно и занимательно, — нетерпеливо перебила её Эримунд. — Но какое это имеет отношение к моей работе над картиной? Прости, что обрываю твой рассказ, я поступаю крайне невежливо и приношу за это извинения... Прошу меня понять: я немного спешу, так как приближается время работы. Если я упущу нужное освещение, день будет потерян.       — Я понимаю твоё нетерпение, — мягко ответила Игтрауд. — Но вопрос крайне важный. И с твоей работой над картиной он связан самым прямым образом. Прошу, дослушай до конца.       — Хорошо, — кивнула художница. — Ещё раз прошу прощения, что перебила.       От длинного вступления Игтрауд наконец перешла непосредственно к состоянию здоровья Эримунд и рассказала ей о кристаллах боли, засевших у неё внутри, а также о том вредоносном влиянии, которое они на неё оказывали. Без излишнего смягчения она откровенно и прямо поделилась с Эримунд неутешительным прогнозом течения недуга и предложила два способа лечения, о которых без утайки рассказала, предупредив о рисках.       Лицо художницы оставалось спокойным, она будто и не удивилась совсем. Как бы то ни было, владела собой она превосходно, с достоинством и стойкостью приняв тяжёлые известия. Её поза в кресле оставалась расслабленной, рука лежала на подлокотнике небрежно и свободно, с чуть свешивающимся локтем, а другой она держалась за собственную кисть. Одна нога была закинута на другую. Сегодня она носила светлые бриджи с декоративными пуговицами вдоль боковых швов, белые чулки и щегольские туфли с блестящими пряжками в виде бантов.       — Мне хотелось бы поточнее знать, каким отрезком времени я располагаю, — проговорила она с достойной восхищения невозмутимостью.       Можно сказать, это был в высшей степени деловой подход — что называется, без соплей.       — С твоим нынешним образом жизни — от года до пяти, — ответила Игтрауд с мягкой печалью в голосе, но с полной откровенностью. — При бережном отношении к себе — от десяти до двадцати. Но это без целебного воздействия ризоносных сестёр в храме. Лечение может дать тебе дополнительное время. На другом, более опасном способе я не настаиваю и подчёркиваю: риск крайне высок, вероятность благоприятного исхода — десять шансов из ста. Решение принимать тебе, но если ты желаешь знать моё мнение, то лучше к прямому вмешательству вовсе не прибегать: опасность слишком велика. А что касается работы над картиной, то она связана с непростыми погодными условиями, которые при твоём состоянии здоровья могут стать довольно вредным и тяжёлым испытанием для твоих сил. Потому я, собственно, и беспокоюсь. Не лучше ли будет сперва попробовать провести лечение у ризоносных сестёр, а потом, если оно будет иметь тот успех, на который мы надеемся, продолжить работу?       — Что представляет собой способ лечения уважаемых сестёр? — хотела знать Эримунд.       Игтрауд рассказала более подробно, проводя параллель с магическим закрытием жрицами дыр. Она также добавила, что необходимо будет для очищения от боли провести полную исповедь, дабы всё, что причиняло страдания, покинуло душу.       — И кому я должна буду открыться? — спросила художница.       — Старшей жрице храма, мне и Онирис, — ответила Игтрауд.       — Непременно вам троим? — уточнила Эримунд.       — Да, поскольку мы все будем принимать участие в лечении.       Эримунд недолго помолчала, задумчиво скользя взглядом по книжным полкам, а потом промолвила:       — Благодарю за эти сведения и за заботу обо мне, госпожа Игтрауд. Мне требуется время, чтобы всё обдумать и принять решение. А пока, если ты не возражаешь, я всё-таки отправлюсь поработать над картиной. За работой мне как раз лучше всего думается.       Игтрауд чуть слышно вздохнула, качая головой. Художница улыбнулась:       — Такая уж я упрямица, прости. Скверная черта характера, но ничего не могу с собой поделать. Меня уже не исправить.       — Хорошо, но одну я тебя, естественно, не могу отпустить, — сказала Игтрауд.       Иноэльд теперь отсутствовала, но пару часов назад домой вернулась Эллейв. Гостью ей кратко представили. Старшая дочь Игтрауд, как и её отбывшая в плавание тётушка, обладала добрым и отзывчивым сердцем, но она буквально только что переступила порог дома — ей бы отдохнуть и с семьёй побыть, поэтому Игтрауд отправила с Эримунд одну Одгунд. Тирлейф, как всегда, находился при детях, Арнугу требовалось подготовить текст лекции для своей преподавательской работы, у остальных членов семьи тоже были свои занятия и дела.       Поклажей Одгунд была нагружена основательно: она несла и воду, и холодильный ящик со льдом и фруктовым мороженым, и съестные припасы, и прочие нужные вещи. Она хотела и художественные принадлежности Эримунд на себя навьючить, но та с улыбкой возразила:       — Благодарю, но не настолько уж я и слаба, свои вещи нести в состоянии.       Из-за беседы с Игтрауд они вышли чуть позже, и Эримунд спешила: пресловутое освещение было для неё очень важно, а промежуток времени, годный для работы — не так уж велик. Она опять не пила в пути, и Одгунд, на ходу достав брусочек фруктового льда на палочке, молча вручила его ей.       — Благодарю, — ответила та с улыбкой.       Дорога пролегала преимущественно по открытой жарким лучам местности, изобиловавшей спусками и подъёмами, а тенистых отрезков было всего два, да и те небольшие. Оделась Эримунд полегче, оставив дома кафтан, и ветерок трепал пышные рукава её тонкой белой рубашки с кружевными манжетами, а Одгунд вместо сапог обулась в туфли. Длинная рукоять зонтика лежала у художницы на плече, и она иногда вращала его.       Одгунд наблюдала за её самочувствием, а когда заметила ручейки пота, обильно струившиеся ей на ворот рубашки, протянула ей флягу с водой.       — Благодарю за твою немногословную заботу, любезная Одгунд, — отозвалась Эримунд, взяв булькающий сосуд и сделав несколько глотков на ходу. — Госпожа Игтрауд провела со мной разъяснительную работу, указав на опасность обезвоживания в жару. Я всё поняла и последую её мудрым советам. — И добавила со смешком: — Постараюсь быть хорошей и покладистой девочкой — насколько это в моих силах.       — Очень благоразумно с твоей стороны, — сказала Одгунд, шагая с поклажей и также на ходу потягивая воду.       Они пришли на место и расположились. Одгунд установила зонтики — для себя и для художницы, а взгляд Эримунд был жадно устремлён на сверкающую под полуденными лучами гладь моря. Она словно впитывала глазами краски и свет, готовясь переносить их на картину.       Она приступила к работе, ни на что не отвлекаясь, но Одгунд время от времени подносила к её губам флягу с водой, а также обтирала ей лицо кубиками льда.       — Благодарю, — отвечала та.       О себе навья-капитан тоже не забывала: и воду пила, и фруктовым льдом охлаждалась, а когда ощутила голод, не постеснялась достать припасы.       — Эримунд, может, всё-таки перекусишь? — обратилась она к художнице.       — Благодарю, но я должна работать, — ответила та. — Возможно, после.       Одгунд жевала бутерброд с вяленым мясом и запивала его водой с фруктовым льдом, всматриваясь в морскую даль. Ничего особенного в этом пейзаже она не находила: ну, море и море... Обычное. Может, она просто привыкла и перестала замечать красоту? А может, дело было не в красоте, а во времени суток, запечатлённом на картине? Да, для Эримунд было важно написать вещь, за которую никто из местных живописцев до сих пор не брался, и в этом, на первый взгляд, проступало что-то тщеславное — этакое немного забавное стремление выделиться, быть не как все.       Но если посмотреть дальше и глубже первого взгляда, сердце сжималось от пронзительной грусти: торопиться жить, жадно вдыхать каждый миг, делать вопреки. Бороться, преодолевать. Успевать создавать, пока утекают драгоценные мгновения. Не тратить их на вздор, делать только главное.       Одгунд вдруг стало стыдно за собственную приземлённость, за размытый и ленивый, обывательский взгляд на бытие. Умела ли она замечать прекрасное и ценить каждый миг? Вот так жадно дышать жизнью, восхищаться просто самим фактом того, что живёшь... Любишь, общаешься с дорогими и близкими, исполняешь свою службу.       У того, кто не смотрел смерти в глаза, не видел близко её оскал, нет той жадной, цепкой остроты восприятия. Одгунд смерть видела, и не раз, но это было уже давно, и она, видимо, расслабилась, отяжелела, разленилась, расплылась сознанием по действительности. Разучилась жить сосредоточенно, на острие клинка, вонзаться в жизнь, рваться на её передовой край. Но где он, этот край? За какими горизонтами, в каких необозримых далях?       А может, он — внутри? В себе... Надо только нащупать его бритвенно-острую кромку. Или самой стать этой кромкой.       Задумавшись, Одгунд не уследила за Эримунд — та, зашатавшись, со стоном осела наземь. Сознание она не потеряла, но выглядела измученной: бледное, залитое потом лицо с заострившимися и осунувшимися чертами, закрытые глаза, тяжёлое прерывистое дыхание, приоткрытые сухие губы.       Мысленно выругав себя за несвоевременную мечтательность, Одгунд принялась приводить художницу в чувство: дала напиться, умыла кубиком льда, а потом уложила в тени зонтика, намочив платок и положив ей на лоб.       — Благодарю тебя за заботу... — Веки Эримунд разомкнулись, из них проступал усталый, затуманенный взгляд, она пыталась улыбаться.       Её кожа была прохладной и липкой, взгляд уплывал под веки. Чуть приподняв её в объятиях, Одгунд похлопывала её по щекам, но Эримунд неумолимо впадала в забытье. Тогда Одгунд выгребла из холодильника пригоршню кубиков льда, расстегнула рубашку художницы и выложила их ей на грудь — прямо на голую кожу. У той по телу пробежала волна дрожи, веки затрепетали.       Подхватив её на руки, Одгунд бросилась к кромке воды и зашла в море — прямо в одежде, не теряя времени. Лазурные волны обнимали их, а беспощадное светило обрушивало сверху поток зноя, от которого мозг вскипал в черепе. Упираясь ногами в дно и поддерживая Эримунд в объятиях, навья-капитан позволяла воде оказывать на неё живительное, бодрящее действие. Море было тёплым и ласковым, но всё же прохладнее воздуха.       — Я будто нырнула в свою картину, — мерцая взглядом в сонном прищуре ресниц, пробормотала Эримунд. — Она втянула меня в себя...       Одгунд держала её лежащей на воде, и её волосы, высвободившись из причёски, покачивались на волнах, точно щупальца медузы. В лице Эримунд проступала ласковая мечтательность, словно она созерцала удивительное и прекрасное пространство.       — Как легко, — прошелестели её губы. — Моё тело ничего не весит...       Её рука приподнялась и коснулась щеки Одгунд.       — Ты — тоже там, на картине, — слетели чуть слышные слова. — Но зритель тебя не видит, ты у него за спиной. Ты вплетена в пространство картины своим присутствием... И наблюдателю кажется, что он смотрит на море не один.       — Как ты? Тебе лучше? — Одгунд напряжённо всматривалась в неё, пытаясь понять, что с ней — обычный перегрев или слабость от недуга.       — Мне сейчас намного лучше, чем когда бы то ни было, — улыбнулись глаза художницы с усталой, далёкой, неземной лаской. — Всё ненужное ушло за пелену, и сейчас я вижу главное. Я погружена в главное... И это самое потрясающее ощущение в жизни... Я чувствую любовь и принятие... Это свет какого-то огромного источника. Он разумный и живой, обнимает меня со всех сторон... Мне так прекрасно в нём... Я в нём дома. Я не боюсь смерти, Одгунд... Я знаю, что там, за гранью... Там — любовь...       Но всё же и земную жизнь она любила всей душой и телом, а поэтому постепенно пришла в себя. Одгунд медленно вынесла её из объятий моря; вода стекала с них обеих струйками, мокрая одежда липла к телу, и казалось, будто земное притяжение усилилось в несколько раз.       — Ну, вот ты и искупалась, — улыбнулась Одгунд, откинув прилипшую ко лбу Эримунд прядку волос.       — И не жалею об этом, — ответила та, не сводя с неё по-прежнему ласкового, хотя уже осознанного и земного взгляда.       Нужное освещение уже ушло, а значит, сеанс работы был закончен. Эримунд стало лучше, и она немного перекусила: съела пару бутербродов, один фрукт и брусочек мороженого. Жаркий воздух обдувал их, и одежда сохла прямо на них.       — Домой, — сказала Одгунд решительно.       Художница не противилась. Поработать ей сегодня удалось меньше, чем она рассчитывала, но она выглядела умиротворённой и довольной, будто сделала во много раз больше.       — Сама можешь идти? — спросила Одгунд. — Или мне понести тебя?       — Попробую сама, — решила Эримунд.       На обратном пути Одгунд поила её и умывала льдом, давала брусочки фруктового мороженого. На тенистом отрезке пути они сделали привал под деревьями; из расщелины в камнях бил родник с хрустально-прозрачной и холодной водой, и они не упустили возможность напиться и умыться. Эримунд разулась, сняла чулки и погрузила в холодный поток ноги, поёжилась.       — Ух, как бодрит!       Одгунд умыла лицо, ополоснула голову. Место было чудесное, полное пения птиц и журчания воды, и даже жара не так сильно донимала.       — Здесь посвежее, — отметила художница. — Я прямо ожила и взбодрилась.       Они сидели на большом прохладном камне, пользуясь этой передышкой, чтобы набраться сил. Ладонь Эримунд накрыла руку Одгунд.       — Когда с нами ходила Иноэльд, было весело, легко и приятно, — сказала она. — Она очень обаятельная и славная. С тобой — иначе. Ты сложнее, чем она, но интереснее. Глубже. Иноэльд — как глоток живительной влаги в жару, а ты — как крутая каменистая тропа... Как вот эта наша дорога, по которой мы идём. Глоток влаги освежает и приносит радость, но преодоление пути — это удовольствие иного рода. Когда ты пьёшь воду — это просто утоление жажды. А путь — это опыт. Увлекательный, драгоценный и нужный.       — То же самое могу сказать и я, — проронила Одгунд негромко, но искренне. — Ты — это путь, который открывает новые знания. Новые грани жизни.       Она не отняла своей руки, и художница сжала её крепче. Не глядя друг на друга, они слушали птиц и звуки текущей воды — с соединёнными руками, но устремлёнными в разные стороны взглядами.       У любого пути есть отправная точка и конечная. Что будет, когда они придут в конечную? В какие стороны устремятся их дальнейшие дороги? Журчащее и щебечущее пространство не знало ответа, и оставалось только встать и идти дальше.       До дома Эримунд добралась на своих ногах, хотя дорога далась ей непросто. Лёд и вода помогали ей взбодриться, но к концу пути она всё же была вымотана. К ней сразу устремилась обеспокоенная Игтрауд:       — Как ты себя чувствуешь, дорогая Эримунд?       Художница выглядела усталой и задумчивой, но её глаза улыбались.       — Лучше, чем в прошлый раз, любезная госпожа Игтрауд. Я немного окунулась в море, и, кажется, это помогло мне освежиться.       — Далеко ли продвинулась твоя работа?       — Не так далеко, как я рассчитывала, но всё равно оказалась чрезвычайно плодотворной.       — Что ты решила насчёт лечения?       — Мне нужно ещё немного времени на раздумья, госпожа Игтрауд.       Эримунд удалилась в свою комнату отдыхать, а Одгунд ополоснулась в купели после моря и переоделась. Она поручила одушевлённому дому чистку своего мундира, который сегодня искупался в морской воде и нацеплял песка и грязи, а сама облачилась в домашнюю гражданскую одежду. Та сидела на ней свободнее, чем раньше: действительно, похудела слегка, хотя и не нуждалась в этом.       Утром они с Эллейв едва поздоровались, а теперь наконец как следует обнялись. Спиной Одгунд ощутила жёсткое прикосновение подвижного протеза её руки, и в голове всплыл не совсем уместный и приличный вопрос: а с Онирис она занимается любовью в нём или снимает? И внутренне одёрнула себя: какое ей, собственно, дело до таких личных подробностей? А старшую дочь Игтрауд интересовал тот же вопрос, что и её тётю Иноэльд:       — Ну, как прошло воссоединение с морем после отпуска?       — Превосходно, — сказала Одгунд. — Но есть над чем поработать.       — А эта наша гостья — своеобразная особа, — с усмешкой заметила Эллейв. — Чудачка... Какого растреклятого жареного хераупса ей понадобилось тащиться по палящему зною писать картину? Так и запечься в собственном соку недолго.       — Потому что, разлюбезная моя Эллейв, море в полдень никто из здешних художников ещё не писал. Именно по причине жары, — кратко объяснила Одгунд.       — О как! — озадаченно покачала головой Эллейв. — Восполнить, значит, пробел в местной живописи... Любопытная цель. А тебе за каким желтобрюхим рыбоглазом надо её сопровождать?       — У неё хрупкое здоровье, — ответила Одгунд. — Игтрауд беспокоится о ней, поэтому и не отпускает одну.       — В таком случае ей было бы разумнее поберечься, — озадаченно поскребла гладкий затылок Эллейв. — Но она, я так понимаю, лёгких путей не ищет?       Одгунд, решив, что объяснять — слишком долго и непросто, да и не факт, что Эллейв так уж жизненно важно во всё это вникать, только кивнула:       — Что-то вроде того.       Помолчав, Эллейв сообщила тихо, с многозначительным блеском в глазах:       — А Онирис-то у нас — того... На третьем месяце.       — Поздравляю, — улыбнулась Одгунд, сердце которой искренне согрелось от этой новости. И пошутила: — Значит, толпа детей нашего семейства скоро пополнится. Вот Тирлейф-то обрадуется, бедолага!       — Это точно, — засмеялась Эллейв.       Она с Онирис и Эвельгером жила в своём доме неподалёку, но члены семейства часто собирались под одной крышей — у Игтрауд. Лишь спать все расходились по своим жилищам.       Ниэльм, конечно, сразу прилип к вернувшейся из плавания Эллейв, которую обожал и называл матушкой, хотя и не сразу начал это делать — боялся, что покойная родительница, матушка Темань, обидится. Но Онирис, общавшаяся в тонком мире с душой Темани, заверила его, что та ничуть не обижена и даже поддерживает его решение. Эллейв тоже нежно любила этого парнишку. Ниэльму нравилось забавляться с её искусственной рукой, и он всегда хихикал, когда та щекотала его пальцами протеза. Вне дома она носила на протезе перчатку, а когда купалась в море, на всякий случай отстёгивала его — берегла дорогую и сложную вещь, изготовленную для неё умельцами-инженерами, хотя те и заверяли, что протез полностью влагостойкий. Но — мало ли! Искусственные пальцы приводились в движение сжиженной хмарью, которая циркулировала внутри по трубочкам и воспринимала сигналы от мозга ещё более чутко и тонко, чем нервы.       Вечером Игтрауд снова читала свои произведения, на сей раз — старые, но звучали они как новые, что неудивительно: автор откопала один из своих прошлых сборников, который уже давненько не перечитывался, а поэтому подзабылся. Онирис уютно устроилась на диване, прильнув к плечу Эллейв, и Одгунд всмотрелась в её счастливое, умиротворённое лицо, озарённое отблеском пламени в жаровне. Ниэльм пристроился с другой стороны, завладев искусственной рукой, и Эллейв с ласковой усмешкой переплела холодные металлические пальцы с его пальцами. Протез мог выполнять самые мелкие и тонкие движения, но ей пришлось долго приноравливаться и учиться им пользоваться. Теперь всё получалось ловко и естественно — даже такой нежный жест, как любовно сплетённые вместе пальцы.       Игтрауд и Онирис были похожи, как мать и дочь, да и отношения у них были такие же — очень тёплые и близкие. Силой своего светлого сердца молодая целительница избавила и Одгунд, и Арнуга, и Трирунд с Эвельгером от кристаллов боли, но это было опасно для неё самой. Потом она выучилась работать в защите, а уровень её мастерства возрос многократно под руководством Игтрауд и наставниц-жриц. Дочки-близнецы Изантрауд и Гиндгерд сидели у её ног прямо на полу веранды, заворожённо слушая чтение — сызмальства приобщались к хорошей поэзии; когда рука Онирис скользнула на живот, где зародилась ещё одна крошечная новая жизнь, у Одгунд невольно потеплело на сердце. Она очень любила эту девочку — красавицу и умницу, талантливую врачевательницу душ и обладательницу самого очаровательного смеха.       Эримунд тоже была здесь — сидела чуть поодаль от всех, взгромоздившись на перила веранды и кутаясь в тонкую жемчужно-серебристую накидку. На сей раз она не делала набросков, а просто слушала, и её взгляд блуждал по вечернему саду, уютно озарённому светильниками — то мягкий и задумчиво-рассеянный, то внезапно вспыхивающий какой-то мыслью. Мысль заостряла его блеском сосредоточенности, которая, впрочем, быстро проходила, и она снова погружалась в туманно-облачную задумчивость. После работы над картиной она почти весь остаток дня отдыхала в своей комнате и только недавно появилась — к ужину. К завтраку она не выходила — провалялась в постели, не в силах встать так рано, а обед пропустила: не до еды ей было. Пара бутербродов на морском берегу за компанию с Одгунд — ничтожно мало, поэтому получалось, что полноценно она поела сегодня только за ужином. Сейчас особенно бросалась в глаза её хрупкость: тонкая шея, проступающие ключицы с ямками, костлявые колени, обтянутые бриджами. Худые запястья с проступающими жилками, скулы с впалыми щеками. Может, освещение играло роль, а может, худобу она до сих пор прятала под удачно подобранной одеждой. Одгунд заметила это ещё днём, когда мокрая ткань облепила тело Эримунд.       Чтение закончилось, все поблагодарили Игтрауд. Поднимая дочку с дивана, чтобы отнести в детскую и уложить, Одгунд услышала её сонное бормотание:       — Пусть матушка почитает мне книжку...       — Почитаю, моя радость, — сказала Одгунд. — Пойдём спатеньки.       Не открывая глаз, девочка обхватила её руками и ногами, а голову устроила у неё на плече. Едва очутившись в постели, она тут же уснула, и Одгунд просто сидела с нераскрытой книгой на коленях, в которой не было надобности. Она думала о том, что означали эти слова: «Пусть матушка почитает». К кому они были обращены — к ней или к воображаемой родительнице, образ которой Брангорис, возможно, видела в полудрёме? Что это — проблеск узнавания или просто почудилось?       Книга легла на столик рядом с игрушечной повозкой — той самой, чьё колесо Одгунд довелось приладить на место.