My little wolfs season 2: Истинность

Интересно, идёт ли хоть иногда что-то по предварительно оговоренному плану? Никогда. Хенджин поверить не может, что происходящее — это правда. Благодаря лечению и присутствию своего альфы время его течек нельзя было предсказать чётко по дням и часам, но чтобы всё изменилось настолько… Судьба ненавидит его, однозначно, иначе объяснить происходящее просто не получается. Прошло всего пару часов после завершения вечера, совсем недавно Чонин скрылся за дверями своего номера, а Хван спрятался в своём, чтобы собрать вещи и отправиться в свою квартиру. Вот только омега всё решила за него. Духота, которая преследовала его весь вечер, приходит и в номер, где кондиционер настроен на восемнадцать градусов и приятный воздух обдувает комнату. Хенджину же этого безумно мало. Всё тело покрывает противный, липкий пот, который не удаётся смыть даже в душе — стоит ему выйти из-под тёплой струи воды, как всё снова возвращается. Хван с трудом добирается до кровати и едва не падает на неё, моментально ощущая, как между ног становится слишком мокро. В обычную течку его не накрывало настолько быстро, всегда было время, чтобы позвонить Чану или написать ему, устроить гнездо в случае, если альфа не может приехать достаточно быстро к нему. Сейчас же его захлёстывает волной, накрывает с головой, заставляя хватать ртом воздух и скулить от боли, которая растекается по низу живота. Истинность. Хенджин не может сдержать слёз обиды и боли. Неужели судьба права, и ему просто нужно прекратить сопротивляться, позволить альфе за стенкой прийти и остаться навсегда? Хван ненавидит себя и омегу за эти мысли, которые ощущаются горечью предательства на языке, оседают отвращением в груди. Хенджин думает о Чане и его тёплых объятиях, о том, как они вместе проходили через лечение. Трудно было восстанавливать поврежденный выкидышем и использованием сил организм. Требовалось время и, конечно, деньги, но главное — понимание альфы, который не давил и не принуждал ни к чему. Первая течка после выкидыша пришла почти после года, когда Хенджин только вернулся в Сеул и прятался на съёмных квартирах, доступ в которые был разрешен только Чану. Хван не знал, каких сил стоило Бану не поддаваться на уговоры течного омеги и собственного альфы. Хенджин первое время не хотел близости, хотя омега и вопила, звала ближе к себе. Хвану было страшно и больно, тело не слушалось, а Чан… Чан просто был рядом, приносил свой гардероб, позволял мять все рубашки, футболки, дорогие костюмы, сшитые на заказ, чтобы Хенджин мог сделать настолько большое и удобное гнездо, насколько мог. Ему хотелось чувствовать себя в безопасности и скрыть вместе с собой в этой крепости своего альфу, поэтому было так важно, чтобы гнездо было достаточно большим. Иногда парень так увлекался, что стены и правда превращались в настоящий бастион, который рушился при не самых удачных движениях, особенно в моменты, когда Хенджин звал к себе Чана. Как бы сильно мужчина ни старался, перелезть достаточно аккуратно у него не получалось, а это сильно расстраивало омегу, из-за чего приходилось действовать быстро. Возвращать всё на место до того, как слёзы начнут затапливать всё вокруг. Со временем Чан приспособился, а Хенджин стал оставлять до его прихода небольшую выемку. Обычно Хван сидел около неё, всматриваясь в дверь, которая вот-вот должна была открыться и явить его взору альфу. Запыхавшийся Чан — любимый вид искусства Хенджина. Ему так нравилось, как мужчина выглядел в такие моменты: с чуть прилипшей ко лбу чёлкой, со съехавшим вбок галстуком, который тот по дороге пытался сдернуть с себя; с пальцами, сжимающими небольшую сумку или портфель с документами; взглядом, наполненным безграничной любовью и нежностью. Боль отступала, как только Чан оказывался рядом, позволяя стягивать с себя одежду и закрывать ей проём. А после он спокойно прижимал дрожащее тело к себе, водил рукой по низу живота, будто пытаясь забрать часть боли себе, и о чем-то говорил. Бан всегда находил тысячу приятных слов для похвалы омеги, успокаивая её своим голосом и феромонами, которые потихоньку окутывали обоих. Чан святой, не иначе. Ведь ему приходилось переживать это на протяжении полугода. Из-за таблеток течки были короткими, но такими частыми, что иногда казалось, Хенджин и вовсе из них не выбирается. Иногда они повторялись через три недели, иногда через две. Это выматывало, и Хван иногда даже храбрился, не говорил ничего, выл в подушку, а после слушал чужой голос, который выводил его из состояния погружения куда-то в себя. Видимо, в такие моменты омега брала верх, и Хенджин не ощущал себя человеком вовсе, просто течным месивом, которое ничего не может сделать само. Чану нужно поставить алтарь в их доме. Хван в этом уверен. Слёзы и смазка пропитывают простыни, вокруг витают чужие противные запахи, а от самого себя тошнит. Хочется грызть руки, впиваться в них зубами, чтобы хотя бы немного отвлечь себя от всего этого. Хенджину так мерзко от себя, от омеги, которая вновь утягивает его совершенно не туда. Метку жжёт с такой силой, что хочется её выцарапать. Руки сами тянутся к телефону, подключённому к зарядке на тумбе, но пальцы слишком сильно дрожат, а перед глазами пелена. Хенджин не может набрать Чана, не может услышать даже его призрачный голос, потому что мир резко останавливается, замирает вместе с сердцем Хвана. Запах мёда проникает под кожу, заставляет слюну собираться во рту, хотя Хенджин и не голоден вовсе. Он не чувствует жгучесть перца, только сладость, растекающуюся по языку. — Тише, — Хван не думает, как Чонин смог войти, это на данный момент совершенно не важно. — Тише, любовь, я с тобой, я рядом, просто доверься мне. Хенджин сопротивляется, но стена рушится под тёплыми пальцами и таким нежным голосом, который звучит прямо рядом с ухом. Ян не пытается залезть на него или к нему в штаны. Ложится рядом, прижимая спиной к своей груди, и шепчет слова любви. Обещания о лучшей жизни, о детях, которые будут у них самыми красивыми и здоровыми, обо всех благах, которые омега только пожелает. — Мы уедем туда, где ты не будешь никогда мёрзнуть, — такие заманчивые слова, в которые омега легко верит. Хенджин держит оборону, сжимает пальцами шею, закрывает метку, тянется к другому альфе, но омега сильнее. Они израсходовали свои силы там, на встрече, поэтому сейчас нуждались в том, кто сможет защитить их в такой ситуации. Омерзительное чувство беспомощности у существа, которое может поставить на колени часть мира. Хван плачет, пытается договориться с омегой, но та отказывается слушать и заставляет убрать пальцы, обнажая шею, где уже красуется чужая метка. Для истинного это не проблема. Чонин целует невесомо и нежно. Альфа ещё больше втирается в доверие к своей ослабевшей луне, которая желает его защиты сейчас и всегда. — Позволь мне, прошу тебя, — снова поцелуй прямо в середину рисунка, который бледнеет на глазах. И Хенджин сдаётся. Впервые в своей жизни он поднимает белый флаг и склоняет голову, желая лишь, чтобы всё закончилось. Ему больше не хочется даже жить. Омега пугается его мыслей, понимает, к чему ведёт их поток, хочет остановить альфу, но уже слишком поздно. Чужие зубы входят прямо поверх метки, перекрывая её, отрезая ненавистную связь с другим альфой. Слышится вой не только со стороны Хенджина, но и со стороны двери, к которой, видимо, есть доступ у всех. Хвана всего дёргает и не от боли, а от понимания, чей голос он слышит совсем близко. — Джинни, — Чан падает на колени, голоса Минхо и Сынмина звучат совсем фоном, будто альфа погрузился резко под воду. Мерзкий смех ещё одного участника событий совершенно не вписывается в картину происходящего. Слышатся удар, крики, и чьи-то руки разнимают два тела на кровати. Хенджин не против, он идёт к Минхо спокойно, утыкается тому в шею. — Прости, малыш, мы опоздали, — за что извиняется Ли, не понятно. Ведь вся вина лежит только на плечах одного человека, и это даже не Чонин, а сам Хван. Он позволил всему этому произойти. — Омега, ты с нами? — Минхо обращается уже не к Хенджину, очевидно, понимая, что тот отключился от происходящего. — Тебе нужно спасти его, иначе вы оба погибнете, давай, ты должна мне довериться. Голос Чана Хенджин уже не слышит, как и остальные голоса. На самом деле в его ушах только эхо слов Минхо, который продолжает обращаться к его омеге. Хван глаза закрывает, хотя Ли пытается его убедить не делать этого и сопротивляться. Правда, не понятно, чему именно, но у Хенджина уже нет сил и желания жить дальше. Всё кончено, не так ли?

***

Тело болит так, словно Хенджина безостановочно обливают кипятком и заставляют при этом жевать лёд. Хочется кричать, но голос уже сорван, из-за чего с кровати доносятся лишь хриплые стоны и редкий плаксивый вой. Омега внутри переживает тот же ад, пытаясь стряхнуть с себя липкое покрывало из новой метки, которая и не перекрыла старую, и не исчезла, заставляя сходить с ума. Хван в очередной попытке ухватиться хоть за что-то, кроме покрывала, неожиданно дотрагивается до чего-то, нет, до кого-то, кому удаётся унять на короткое мгновение жар и прояснить мысли. Кровать прогибается под тяжестью чужого тела. Чан оказывается рядом неожиданно и становится спасательным кругом в бескрайнем море страданий Хенджина. Пальцы свободной от хватки Хвана руки проходятся по горящим щекам, забирая часть жара себе. Омега почти не видит альфу перед собой, только чувствует его. Запах винограда напоминает о летних днях в небольшом домике во Франции. Они тогда сняли совсем маленькую недорогую лачугу с одной комнатой и кухонькой, там не было никаких мраморных ванн или индукционных плит. Зато был виноград, чья лоза оплетала деревянные балки террасы. Хенджин тогда шутил постоянно, что из-за этого не всегда может понять, рядом Чан или же просто ветер принёс в дом запах моря и растений из сада. Бан обиженно дул губы на это, но спустя мгновение откидывался назад, окутанный запахом роз. Хенджин очень любил вот так подходить сзади и притягивать сидящего на стуле мужчину к себе, окутывая его собой. Хенджин бы многое отдал сейчас, чтобы оказаться там, в тени виноградной лозы, и сжимать в объятиях мужа. Вот только ненавистная ему с детства судьба оставила его в кровати гореть в гиене огненной вместо того, чтобы наслаждаться жизнью. Никогда Хвану не хотелось настолько прекратить всё, закрыть глаза и уже не просыпаться. — Прости, — голос не слушается, хрипит, а слёзы не помогают, лишь обжигая своей соленостью кожу. — Джинни, — Чан зовёт его. Как возможно, что мужчина даже в такой ситуации обращается с ним так нежно и любяще? В его голосе только беспокойство и желание помочь омеге, когда та уже сдаётся и ненавидит себя за всё совершённое ранее. — Не говори так, прошу тебя… — что Хенджин сказал ему? Он и сам не знает, мыслей слишком много, чтобы понять, какая из них просочилась из головы в реальность. — Не смей даже думать об этом, слышишь меня? Хенджин плачет и жмётся ближе, бормочет бесконечные слова сожаления и желания отпустить Чана, чтобы тот перестал мучиться. — Нельзя было мне возвращаться, — такая осознанная и чёткая фраза, будто Хван полностью вернулся в реальность, но это лишь иллюзия, короткий миг понимания себя. Хенджин чувствует, как тело под его пальцами напрягается, как из губ альфы вырывается короткий болезненный стон. Что он наделал? — Прости меня, прошу, прости. Хенджин не знает, что ещё успевает наговорить мужу, прежде чем лечебные объятия того позволяют наконец провалиться в беспокойный сон. Где-то на самом краю он чувствует губы на своей шее и лёгкое покалывание, расходящееся от этого нежного поцелуя. Тело становится невесомым, а разум выключается окончательно. Ему хочется больше не просыпаться. Хёнджин первый и последний раз в своей жизни молится.

***

— Твою мать! Мы опоздали! — Минхо влетает в комнату вслед за Сынмином и отталкивает его, резко замершего на полпути. — Прости, малыш, мы опоздали. Ли едва сам не воет, желая поддаться инстинкту ответить старшему на его зов. Сынмин приходит в себя, когда Минхо уже рычит на него и они вместе оттаскивают истинных друг от друга. Чонин почти не сопротивляется, взгляд у него такой стеклянный, будто бы даже неживой. Сынмин уговаривает парня подняться, то же самое делает и Ли, но, в отличие от Яна, Хенджин на уговоры не поддаётся совсем, пытается оттолкнуть от себя не только физически. Минхо не нравится это чувство, словно кто-то пытается давить на его мысли извне. — Идиот, прекрати, ты делаешь себе только хуже, — Ли старается поднять парня, но руки постоянно соскальзывают. Тогда приходится подключить «плохого копа» и обратиться к омеге, которая, очевидно, паникует и не понимает, куда ей податься. — Хён, ты нам нужен, — Минхо привлекает внимание Чана, который едва не кидается на Сынмина, закрывающего собой Чонина. Бан тут же оказывается рядом. — Давай, ты же Высший альфа, поговори со своим омегой, нам нужно срочно в вашу квартиру, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Чан падает рядом на колени, заглядывая в наполненные слезами глаза, и пытается собрать свои мысли, упорядочить их. Ему то и дело хочется отвлечься на парочку, которая покидает номер, разорвать глотку другому альфе, принесшему в их жизнь столько боли. Но Ли напоминает ему о куда более важном деле, и Бан сосредотачивается на уговорах и даже собирается взять Хенджина на руки, но Минхо не позволяет. — Вам обоим сейчас будет больно, поэтому я отнесу его, — он прав, свежая метка от истинного может сильно ударить по альфе и вывести его из игры, а им этого только сейчас и не хватало. До машины идут бесконечно долго, хотя, казалось бы, от номера до лифта и от лифта до парковки всего несчастная сотня метров, но ощущается так, словно они идут уже несколько часов. Хенджин скулит, пытается скинуть с себя чужие руки, которые направляют не туда. Хочется в то открытое окно, а не в запертую со всех сторон кабину, а потом и салон автомобиля. Омега давит на Минхо, вернее даже воет. Не тот, не там. Две метки, которые прожигают шею, не дают думать и разрывают пополам. Хочется в две стороны одновременно, почувствовать руки того, кто сможет унять эту боль, но Ли не даёт, прижимает ближе к себе и разговаривает. Омега слушает, огрызается, но слушает, пытается понять, куда привела их судьба и почему всё стало так. Метка истинного должна была просто стереть рисунок другого альфы, но всё пошло не так. Они словно сражались за первенство, рвали Хенджина изнутри, не давая сделать ни одного полноценного вдоха, заставляя хватать ртом воздух, чтобы не задохнуться. Как и ожидалось, именно Чан смог принести покой и утянуть в беспокойный сон, где Хенджин ходил по лабиринту из живой изгороди. Розы, растущие на ней, имели огромные шипы и то и дело задевали открытые участки кожи, хотя Хван и пытался идти как можно аккуратнее и не прикасаться к ним. И всё равно… все руки были в мелких порезах и кровоточили, любимая рубашка больше была похожа на лохмотья. Хенджину понадобилось много времени, чтобы лабиринт вывел его хотя бы куда-то. Первой открытой местностью оказался небольшой искусственный водоём. Казалось, сюда выходят все коридоры этого проклятого места. В центре пруда находилась какая-то абстрактная белая статуя. Сколько Хенджин ни всматривался, никак не мог понять, что же это такое. Парень устало приземлился на самый край и наклонился, чтобы умыть лицо водой. Отражение было одновременно знакомым и незнакомым ему. Похожие черты лица, только более выразительные, в глазах огонь, а позади едва заметные крылья. — Кто ты? — наверное, странно разговаривать со своим отражением, но Хенджин будто знал, что ему ответят. — Омега, ты, часть тебя и часть этого мира, — Хван слышит свой голос и чувствует, как шевелятся собственные губы. — Почему всё так? — Хенджин чувствует, как новая порция боли прорывается в сон, заставляет вернуться в реальность. Ему так хочется найти ответы, спросить пусть и у самого себя, но жизнь слишком жестока и возвращает его в реальность — туда, где боль кажется невыносимой.

***

— Тише, тише, детка, не дергайся, всё хорошо, — Чан осторожно убирает лезущие в лицо волосы назад и наклоняет Хенджина, чтобы тот не запачкал себя и всё вокруг. Его тошнит так сильно, что кажется, ещё немного и весь желудок окажется в унитазе. Бан поглаживает мужа по спине, пытаясь этим жестом хотя бы немного успокоить его. На самом деле помогает. Тепло от чужой руки и мерные действия заставляют отвлечься. Постепенно тошнота проходит, и Хенджин с помощью Чана поднимается на ноги и наклоняется уже над раковиной, чтобы умыться и почистить зубы. Хван совсем не помнит, как они оказались в ванной комнате, вполне вероятно, что плохо ему стало ещё во сне и Чан его сюда принёс. Хенджину вновь становится грустно и больно. Не за себя, а за мужчину рядом, который просто не заслуживает такой адской жизни с таким омегой. — Джинни, хей, детка, всё хорошо, — слёзы потоком льются вместе с водой, которой Хенджин успел сполоснуть лицо. Его муж стоит близко, прижимает к себе, позволяя уткнуться носом прямо в шею, чтобы почувствовать кедр и виноград, которые моментально помогают разбушевавшемуся разуму успокоиться. — Прости меня, ты не заслужил всего этого, — Хван не знает, что говорит это уже сотый раз за эту долгую ночь. Чан не отвечает, укачивая мужа в своих руках, позволяя тому полностью перетянуть на себя чужие феромоны. Хенджин едва ли не сам лезет на руки, обвивая руками плечи и шею, а ногами талию. Бан с лёгким смешком, в котором концентрация нежности зашкаливает, поднимает Хвана и несёт обратно в спальню. Хенджин только сейчас понимает, что они в их квартире, вернее, в апартаментах, которые принадлежат их фирме. В них обычно живут те, кто приезжает в командировку во Францию. В спальню пары, находящуюся на втором этаже, доступа нет ни у кого, а вот весь первый этаж, как правило, в полном распоряжении гостей. Хенджин посчитал очень логичным дать возможность людям не ютиться непонятно где, а приезжать в уже обжитое место, тем более что не так много сотрудников в принципе ездили во Францию. — Когда мы здесь оказались? — голос до ужаса хриплый и тихий, хочется сделать большой глоток воды. Чан понимает его без слов и протягивает бутылку, которая, видимо, была оставлена уже кем-то на тумбочке. Хенджин жадно глотает спасительную влагу, ему кажется, что этой ночью он пролил столько слёз, что те иссушили его. — Вчера вечером мы забрали тебя из отеля и привезли сюда, — укол вины и новая порция боли. Хенджин резко ломается и начинает тараторить. Хотя Чан не спрашивает совершенно ничего, Хван уверен, что тот обязан знать. Он рассказывает всё о договоре с Чонином, об этом ужасном деле и о месяцах подготовки к ЭКО, обо всём и сразу. Ему словно хочется избавиться от всей той грязной лжи и недомолвок, которые скопились внутри, и с каждым словом становится всё легче. Особенно когда Хенджин решается поднять свой взгляд от скрещенных на коленях рук и посмотреть прямо в глаза мужа. Там он не находит шока, отвращения или какой-либо другой отрицательной эмоции, лишь безграничное спокойствие и, может быть, немного удивления. — Боже, когда Сынмин пришёл ко мне пару недель назад, я искренне думал, что он так шутит, — нервозность всё же проскальзывает в Чане, он трёт рукой шею. — Решил, что у нашего друга фантазия разыгралась не на шутку, но потом я стал анализировать твои действия и понял, что есть доля истины в его словах. А вот Хенджин от слов мужа пребывает в небольшом шоке, смотря округлившимися глазами прямо на него. Он хлопает ресницами так, словно собирается на них взлететь и умчаться в далёкую даль, оставить все проблемы позади. Жаль, что в реальной жизни это так не работает. — Он не знал подробностей, особенно того, что касается ЭКО и этой затеи с отцом девушки, но сказал о некой договоренности между вами и о том, что вы видитесь иногда, — Хенджину в очередной раз хочется упасть на колени перед мужем и вымаливать прощение, но сил у него хватает лишь на то, чтобы сжать его ладони в своих и почувствовать ответное пожатие, такое лёгкое и трепетное. — Забавно, что вновь больше всех в курсе оказался именно он, да? Хенджин кивает, ком в горле не даёт ему сказать ни слова больше, а ещё… организм вспоминает, что у него вчера началась течка, и лёгкий жар обдает с головы до ног. Хочется задержаться в моменте. — Хён, тут есть подавители? — такое вполне может быть, ведь некоторые омеги могли пользоваться ими, если течка застигла их в поездке. — Зачем они нам? — Чан хмурится, и это «нам»… хочется просто обратно в чужие объятия, но остатки разума заставляют его продолжать думать. Хенджин только сейчас понимает, что чего-то не хватает, какой-то странной детали, которая мучила его всю эту ночь. Он резко выдёргивает руку из чужих ладоней и прижимает её к своей шее. Больше нет чувства раскалённого железа, нет ощущения давления с двух сторон, только привычное за последние годы спокойствие. — Я, — Хенджин не знает, что сказать, поднимается всё так же резко и едва не падает от головокружения, всё же слабость ещё слишком сильная. Чан ловит его и понимает без слов, ведёт к зеркалу около туалетного столика. Хван поверить не может, он плохо видит метку с такого ракурса, но даже так становится понятно: там всего один рисунок, и он принадлежит Чану. — Но как? — Не рад? — Бан усмехается горько, но тут же оказывается в объятиях мужа и чувствует его несильные удары по спине. — Ты дурак совсем, — Хенджин жмется ближе и плачет уже от счастья, не пытаясь сопротивляться теперь приятному жару, который постепенно завладевает им. — Момент совсем неподходящий, но может, договорим чуть позже? — это он произносит уже в самые губы, которые тут же накрывают его. Может, иногда судьба способна сотворить чудо.