Не утопия

      Только с первыми лучами солнца на горизонте Джисона отпускает окончательно, и мысли о негостеприимном городе остаются позади. Хочется забыть как страшный сон, но болезненное кряхтение сзади служит напоминанием. Не сказать, что Джисон доволен сложившимися обстоятельствами, но они спаслись-то благодаря ему. Но не реши Чан остаться в этом городе, возможно, они бы и не оказались в эпицентре погрома. Но история не знает сослагательного наклонения.       — Чан, давай сделаем остановку, — Джисон прикасается к плечу, когда не слышит никакой реакции на свою просьбу, Чан дёргается, но отмирает и снижает скорость, съезжая на обочину. К ближайшему дереву Джисон скачет словно лань, а не грызун. А потом ещё дожидается, пока Чан помогает Чанбину идти, хорошо что не придерживает в процессе. Честно, на Чанбина больно смотреть: синяки под глазами, прихрамывает на левую ногу, постоянно кряхтит при движении корпуса.       Джисон достаёт аптечку из-под сиденья и строго командует задрать футболку. Огромная гематома уже начинает желтеть, но Хан не жалеет троксевазина, аккуратно втирая в кожу. На указ снять штаны Чанбин отводит глаза, краснея кончиками ушей. Но под рык Чана быстро спускает джинсы до колен и прикрывает руками пах. Джисон закатывает глаза и стягивает до щиколоток. Тыкает пальцем в объемные мышцы, но не найдя ничего серьёзнее синяков, чешет макушку:       — Вроде всё в порядке, почему ты хромаешь?       — Коленом ударился, когда в кузов запрыгивал.       Джисон скоро сможет посмотреть на собственный мозг, настолько глаза закатываются от этого альфы.       — Держи диклофенак, мажь своё колено три раза в день, — Джисон запихивает аптечку обратно под сиденье, а когда вылезает из машины, упирается спиной в Чанбина. Резко разворачивается, смотрит на всё ещё полураздетого альфу и припечатывает: — Штаны надел, ты никого этим тут не заинтересуешь.       Чанбин ещё больше краснеет, быстро наносит мазь и одевается. Как только он усаживается и пристёгивается, Чан блокирует двери и медленно выезжает на трассу. Молчание в компании на троих перестаёт быть комфортным, как будто висит какая-то недосказанность. Но никто не спешит её устранять. Джисон клацает по кнопкам в поисках хоть какой-нибудь радиоволны с музыкой. Даже Ретро-ФМ лучше, чем тишина. Но как назло, то помехи, то какой-то новостной бубнёж, на котором Чанбин практически выкрикивает, чтобы Хан оставил. Джисон даже оборачивается назад, чтобы проверить, всё ли хорошо, а когда музыкальная вставка заканчивается, и диктор говорит о дальнейшем репортаже, хочется выключить радио совсем.       «…Жертвами ночного происшествия стали, по предварительным оценкам, три тысячи человек, число раненых и пропавших без вести ещё уточняется, ведутся спасательные работы… Руководство города приняло решение о возведении ограждений и усилении ночного патрулирования… Наш корреспондент сообщает, что это не первый случай нападения оборотней на людей в этой местности… Большая часть нападавших ликвидирована силами территориальной общины…»       — Ты же говорил, что за стеной живут в основном оборотни…       — Судя по зареву, полыхало нехило, — Чан успокаивает откровенно хуёво.       — Они посчитали только человеческие жертвы, только в нашем районе проживает около двадцати тысяч. Проживало. А горели все три района оборотней.       — Мы никого не видели на дороге…       — Успокойтесь, — Чан выдыхает, — могли в лес убежать в зверином облике или, наоборот, вглубь города. Не обязательно думать о плохом. Да и власти, скорее всего, ждут данные от вашего главы общины, чтобы заявить конкретное число пострадавших. Тем более они ликвидировали…       — А я сбежал как последний трус, даже не попытался бороться…       — У тебя даже нет оружия, что бы ты делал? — Чан аргументирует разумно, Джисон кивает каждому слову. — Какой у тебя зверь?       — Вепрь.       — Насколько большой? — Джисон оборачивается, по-новому разглядывая сбитую фигуру нового приятеля.       — Немного больше метра, — Чанбин утыкается взглядом прямо в Джисона, — меня давно не измеряли… некому, родителей не стало, когда мне было шестнадцать, Намджун помогал эту пару лет, в основном перед людьми с градоуправления прикрывал.       — Я тебя измерю, если обещаешь вести себя хорошо, — улыбается Джисон, пытаясь перевести тему на что-нибудь нейтральное. — Так тебе сколько сейчас?       — Восемнадцать, в августе девятнадцать будет.       — Чан, ты же его не съешь? — Джисона реально беспокоит взаимодействие в зверином облике, его-то Чан не тронул.       — Нет, конечно, у меня сильное человеческое сознание, я полностью себя контролирую, что во время полнолуния, что во время гона, могу спокойно оборачиваться.       — Вау… то есть ты волком не бежишь в лес к волчицам?       Чанбин на заднем сиденьи реально хрюкает от такого предположения. Чан лишь по-доброму улыбается.       — Вообще спаривание в звериной форме — так себе идея, я никогда не встречал омег-волков. А с зверями, даже своего вида... Это же всё равно зоофилия. Я, конечно, не так силён в генетике, но мы вряд ли совместимы для размножения. Всё-таки мы больше люди.       — Но ты смотришь со стороны получения потомства, а если не преследовать такую цель, а например, удовлетворения в гоне?       — Повторю ещё раз для особо любознательных: я не трахал волчиц. Да я вообще с омегами никогда не был, я же говорил. Мне женщины нравятся. Почему ты Чанбину не задаёшь вопросы, бегает ли он на ферму к свиньям?       Джисон удивлённо оборачивается, а Чанбин пихает в плечо Чана:       — Чему ты учишь молодое поколение? Джи, я не бегаю на ферму. Но всё-таки я предпочитаю омег: миленьких, сладеньких, с узкой талией и кудрявыми волосами.       Джисону хочется его стукнуть за такую открытую провокацию, но он и так контуженный, и не только с ночных событий.       — А свинину ты ешь?       — Конечно, ты, может, не знаешь, но и обычные свиньи друг друга могут есть.       — Фу, каннибал-педофил, Чан, кого мы с собой взяли?       — Ладно каннибал, но педофил? — Чанбин выгибает бровь, заглядывая в зеркало заднего вида.       — Мне семнадцать, а ты за утро уже два раза свои бубенцы подкатываешь.       — Но течка-то была?       — Хуечка, что вы заладили с течкой.       — Джи, если течка уже была, то ты половозрелый омега, ну и ты... то есть с тобой…       — Я вот тоже буду с женщинами спать, как Чан!       Чан улыбается, обнажая ямочку:       — Хомячок — половой агрессор. Кстати, почему ты не умеешь оборачиваться, и откуда ты знаешь свою ипостась?       — Родители обсуждали.       — Понятно… — Чан кидает быстрый взгляд, и Джисон понимает, что время закрыть тему.       — Как так получилось, что ты, Чан, много знаешь об оборотнях, а твой кузен задаёт вопросы, словно он в школу не ходил?       Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу, но Чан пиздит как дышит, выкладывая придуманную легенду.       — Наши отцы братья, но Джисон рос в деревне, где кроме него не было оборотней.       — А отец?       — Они оба люди, наши папы омеги, — Чан просто подарил свою историю, как идеальную легенду, — мой умер в родах, а Джисона растил отец в новом браке.       «Надо бы записать, чтобы не забыть», хмыкает про себя Джисон. Чанбин кивает.       — А меня вырастила приёмная семья, нашли поросенком в корзинке, даже фотография есть. Но родители были уже пожилыми, даже не поняли, что я не поросенок. Только одежда детская в корзине и карточка с именем вызвали недоумение. Тогда-то и пошли к соседям оборотням. А так бы ещё и прирезали. — Чанбин передёргивает плечами. А Джисон крепко задумывается. Его вроде как-то так и должны были найти, в звериной ипостаси, возможно, тоже в корзине. Обида на приемную семью давно прошла, он же понимает, что это всё от невежества. Не бросили, вырастили-выучили… надо бы хоть весточку маме написать… но так, чтобы они не могли его найти, надо с Чаном наедине поговорить. Без лишних свинячих ушей.       До нужного города ехать не более двух суток, правда, непрерывно… Чанбин уверяет, что он может вести, но Джисон никому, кроме Чана, не доверяет, поэтому старается поспать, пока ведёт Чан. Ночью же не смыкает глаз, пока за рулём Чанбин, но он гонит вперёд даже быстрее Чана. Завтрак, обед и ужин всухомятку, не останавливаясь. Никому не хочется проверять, какие жители водятся в лесу.       Ближе к вечеру второго дня появляются развилки на трассе, указатели деревень и поселков. Машины встречаются всё чаще. В город, который должен стать им новым домом, они въезжают уже глубокой ночью. Но город не спит. Компании молодёжи гуляют вдоль набережной, вывески круглосуточных магазинов слепят, но радуют и Джисона, и альф.       — Может, поищем какую-нибудь гостишку? — Чан гладит Джисона по плечу, привлекая его внимание.       — Давай, только если недорого.       Чан ищет в смартфоне пару минут, а потом выставляет навигатор и выруливает с парковки. Гостиница оказывается старым зданием, но с красивыми клумбами и светлым вестибюлем. На ресепшн их встречает пожилой мужчина, который сначала смеряет каждого взглядом, дольше задерживаясь на Джисоне. Выдаёт ключ и серьёзным тоном требует не шуметь. На заверение Чана, что их интересует тёплый душ и кровать, только хмыкает со словами: «Ага, конечно».       Джисон налегке, только со своей сумкой и аптечкой, а вот Чан тащит всё остальное; он порывается забрать и сумку Чанбина, но тот отмахивается, мол, почти как новый. Комната небольшая, одна двуспальная кровать, шкаф-купе и кресло-раскладушка. Хан убегает первый в душ, быстро купается, экономя воду, и спустя пять минут выходит уже в купленной Чаном пижаме. Чанбин и Чан справляются еще быстрее. На ужин Джисон заботливо заваривает чай в одноразовых стаканчиках, предусмотрительно купленных Чаном, и не менее старательно делит на троих сыр и колбасу на бутерброды.       Внезапно Чан встаёт с стаканчиком в руках: — За то, чтобы этот город стал нам домом. Гип-гип!       — Ура! — хором отвечают и начинают смеяться, пока соседи не стучат им в стенку.       Спать практически падают. Чан по центру, на правое плечо мостится Джисон, слева Чанбин, повернувшись спиной. Тишина успокаивает, а не угнетает, как в предыдущие ночи. Отдаленно всё-таки доносится шум с улицы, машины, смех, даже музыка. Впервые за их дорогу Хану поистине комфортно.

***

      Утром Джисон еле выпутывается из клубка конечностей, понимая, что зажат между альф, а не на краю кровати. Но так действительно спокойнее спалось. В душе вода еле тёплая, но это ничуть не мешает думать о том, что у него теперь есть два друга, с которыми они будут жить вместе, как семья. Мысли убегают туда, в отчий дом. Как там мама? А мелкие? Надо всё-таки поговорить с Чаном.       — Ты там жабры пытаешься отрастить? — Чанбин барабанит в дверь, а потом дёргает за ручку и заходит. Джисон готов поспорить, что запирал её. Ободок унитаза с грохотом ударяется о бачок, а дальше Джисон чувствует себя почти как дома, когда никто из братьев не знал, что такое личное пространство. Да и Джисон тогда не знал, что он, оказывается, не совсем, как они. А оказывается, у него течка и он может забеременеть. Чанбин спускает воду, а потом долго плещется в раковине. Пока Хану не надоедает стоять под холодной водой, и он забирает полотенце с крючка, и вытеревшись в ванной за шторкой, аккуратно выходит и становится рядом, чтобы почистить зубы.       Когда до Джисона доходит, как они выглядят в сонных глазах Чана, становится очень некомфортно. Чанбин, как ни в чём не бывало, заваливается обратно на кровать. Пока Джисон мнётся возле своей сумки, придерживая полотенце. Всё же умудряется достать бельё и шорты и не светануть задницей. Обратно шлёпать в ванную нет никакого желания, поэтому альфы могут наблюдать второй акт марлезонского балета, или то, как Джисон натягивает бельё и удерживает полотенце.       — Господи, Джи, успокойся и переоденься. Я твою задницу не раз видел. Она никого не интересует, — Чан успокаивает в маминой манере, когда они на базаре в городе покупали одежду. Только Чан не мама. Хоть и пытается о нём заботиться как о маленьком ребёнке.       — Говори за себя, — ржёт Чанбин, — у крошки Джи ладная фигурка и попка что надо.       Джисон быстро надевает и шорты, и первую попавшуюся футболку, отвернувшись спиной, но оборачивается на грохот. Чанбин прижат спиной к полу, а на нём сверху сидит Чан. Первый порыв растащить гаснет под жутким рычанием Чана. Хочется прижать уши и убежать куда-то подальше. Но Чанбин скидывает его с себя и вскакивает. Джисон медленно отступает к креслу, садится за ним, подальше от альф, и только выглядывает из-за него. Чан не приближается, только смотрит исподлобья и рычит. Так низко и гортанно, словно он совершил уже оборот. Чанбин же загнанно дышит, и медленно, словно в замедленной съёмке опускается на пол на одно колено. Джисон замечает красноту на лице Чанбина и начинающий проступать отёк на скуле.       — Ладно, не буду я его трогать, так бы сразу и сказал, что он твой.       Чан смотрит, только всё ниже опуская голову:       — Джисон для меня как брат, моя семья, моя стая.       — Как? — Чанбин выгибает бровь, и Джисон понимает, что их легенда рассыпалась. — Тогда что ты ни себе, ни людям. Джи, ты же не против?       — Ты его не тронешь, если он сам не захочет!       Джисон боится, хочет оказаться меньше, спрятаться, такой Чан пугает, и единственное, что пугает сильнее — это вероятность очередного раунда спарринга. В глазах ощущается влага, а взгляд мутнеет, словно воздух обретает плотность. Мир на мгновение темнеет, а когда зрение возвращается, комната кажется больше. Огромный Чанбин стоит на четвереньках и вертит головой. Чан, возвышающийся над ними, кажется, достаёт макушкой до потолка. Собственные руки дрожат, приходится сцепить в замок, но мгновением позже опустить на них взгляд из-за незнакомых тактильных ощущений. Лапы! Две маленькие когтистые коричневые лапки, а под ними шерстяной живот. Первый оборот, который он запомнит… Восприятие вроде обычное, только запахи ярче и слух улавливает мельчайший шорох. Тихий шаг по полу в его сторону. А потом удары сердца в груди прижимающего к себе Чана.       — Джи, ты не хомяк, малыш, ты квокка. Очень милая, с круглыми глазками и забавной улыбкой. — Руки Чана бережно гладят между ушек, спускаясь на загривок и лопатки. Чанбин отходит к креслу и замирает там, ловит взгляд Джисона и пытается улыбнуться. — Мы обязательно почитаем о них, интересно, ты меня нормально слышишь?       Чан садит на кровать и ложится рядом:       — Джи, если ты меня понимаешь, подними правую лапку, а потом коснись носика.       Джисон рассматривает знакомое лицо под другим углом, но беспрекословно выполняет, радуя этим Чана.       — Попробуй расслабиться и подумать о себе человеке. Об ощущении собственного тела в пространстве.       Джисону остаётся внимательно слушать и изо всех сил вспоминать, как ощущаются собственные руки, как вздымается грудь при дыхании. Не сразу, спустя несколько минут поддерживающих поглаживаний по спинке получается. Колебания воздуха и темнота — и вот он уже сидит голый на кровати, подогнув под себя ноги. Чан быстро встаёт и оборачивает покрывалом, а потом подтягивает к себе на колени и снова гладит, нахваливая. Тело бьёт мелкая дрожь и немного морозит. Одежда так и лежит кучей возле кресла, пока Чанбин не решает её поднять и принести в кровать.       — Извини меня, Джи, я не буду больше себя так с тобой вести. Чан доходчиво объяснил.       В горле пересохло и язык кажется тяжёлым даже для того, чтобы ответить. Чанбин понимает это и протягивает бутылку с водой. Видимо, это обычное последствие оборота. Чан баюкает словно ребёнка, пока дрожь не проходит, и тело не расслабляется.       — И ты меня прости, малыш, я не должен был так тебя пугать. Ведь поэтому ты обернулся?       — Наверное…       Откуда ему знать, он оборачивается впервые. Ну, кроме того раза, о котором говорили родители, а он его не помнил. «Мама»…       — Чан, я бы хотел позвонить маме, но так, чтобы она не видела мой номер, это возможно? — Чан кивает и тянется за телефоном, выпуская из объятий. — Вечером… не сейчас.       Чанбин покашливает, становится совсем совестно за привлечённое внимание. Действительно, за день нужно многое успеть.       — Давайте, нас ждут великие дела. — Чан хлопает в ладоши, идёт обуваться. Чанбин за ним. И оба выходят из номера, явно позволяя Джисону одеться, не смущаясь. Не теряя минуты, натягивает всё на себя, и подхватив свой рюкзак, выходит из номера.       Чанбин молча заходит и выносит все сумки, только личную отдаёт Чану.       — Целебные пиздюли! — подмигивает Джисон и отбегает вперёд. Альфы отвечают слаженным смехом, оглушающим, раскатистым.       Джисон в машине приплясывает под музыку из какой-то клубной подборки и только на подъезде к МФЦ натягивает на себя маску серьёзности.       Внутри многолюдно, но их номер довольно быстро приближается, а табло указывает на кабинет за углом, не в общем зале с окошками. Альфы переглядываются, но проходят по указателю. Джисон спешит следом, цепляясь за толстовку Чана.       За столом сидит зрелый альфа с проседью в бороде и волосах, сканирует взглядом, и только потом приглашает сесть. Перед ним только два стула, Чанбин становится молча за спинкой Чанового стула. Джисон садится рядом.       — По какому вопросу?       — Мы решили переехать в ваш город. — Спокойно отвечает Чан и накрывает дёргающееся колено Хана. — В нашей области есть обязательная регистрация, у вас она тоже есть?       — Да, надо пройти регистрацию, короткое индивидуальное собеседование, омеге разговор с соцработником. — На этом моменте у Джисона начинает трястись вторая нога. — И если нужна работа и жильё, пройти в отдел кадров.       — Интересует.       — Тогда прошу ваши документы.       Все молча протягивают паспорта и ждут, пока сотрудник быстро вбивает данные. Паспорта Чана и Чанбина быстро возвращаются к хозяевам. Джисонов долго рассматривают, а потом и самого Джисона, пристально. Тишина становится осязаемой, только скрип ручки на листке.       — Вы кем приходитесь омеге, то есть Хан Джисону?       — Я его друг. — отвечает мгновенно Чан.       — И я, — не дожидаясь вопроса, говорит Чанбин. В дверь заходят два человека охранника, блокируя выход.       — Джисон, подойди к охране. — Альфа говорит спокойно. Но атмосфера сама по себе слишком напряжённая, и Джисон делает первое пришедшее в его голову. Забирается на колени к Чану, хватаясь за руку. Охранник делает шаг к ним, но останавливается по короткой команде.       — Что-то не так с его документами? — Чан обнимает свободной рукой, успокаивая феромонами.       — Ни человека Хан Джисона, ни оборотня, в базе нет. Либо его документы изначально фальшивые, либо вариант с торговлей омегами. — Взгляд альфы смотрит сквозь Джисона, прямо на Чана.       — Джисон с нами по собственному желанию и воле, мы его не удерживаем, он самостоятельно принимает решение.       — Да я вижу по его реакции, но протокол есть протокол. Соцработник должен поговорить с ним наедине, и мы попробуем проверить по отпечаткам и базе по видам. У тебя, Джисон, есть предположение, почему твоих данных нет в базе?       — Мои родители люди, и они нашли меня, я с небольшого посёлка и паспорта нам выдавали на месте. Может, не внесли в городе в компьютер?       — Это исключено, паспорт выдаётся после записи. Хан — это фамилия родителей?       — Да! Давайте я маме позвоню?       — Мы сами свяжемся. Я, действительно, вижу семью Хан, проживающую по адресу прописки. — Он быстро набирает номер на телефоне, несколько гудков, а потом Джисон слышит приглушённый голос отца.       — Алло!       — Господин Хан, вас беспокоят из отдела регистрации оборотней Братского административного центра.       — Это вообще где?       — Иркутская область.       — И что вам надо с такой жопы мира?       — Во-первых, разговаривайте культурно, не на базаре, а во-вторых, вы знакомы с Хан Джисоном?       — Что это отродье уже учудило? Если он что-то украл, меня это не касается. Эта скотина неблагодарная убежала с первым попавшимся, этим... как его... мужиком ихним. Альфой.       — Кто там?       — Вон по твою крысу звонят, уже успел набедокурить.       — Сони?!       — Здравствуйте, я из отдела регистрации оборотней…       — Джисон, мой мальчик, он у вас?!       — Да, госпожа Хан. Я звоню по этому поводу.       — Где он, дайте с ним поговорить!       — Уважаемая, с ним всё хорошо. У него проблемы с документами, поэтому вам позвонили. Сейчас я сделаю громкую связь, и он вас будет отлично слышать. Говори, Джисон.       — Привет.       — Мальчик мой, куда ты пропал, мы с отцом обыскались. Братьев старших по лесу гоняла. Где ты?       Джисон сильнее сжимается на коленях, но старается совладать с голосом.       — Мама, я слышал ваш разговор, вы меня нашли?       — Где ты, мальчик, я заберу тебя!       — Мама, я уехал со своим другом.       — Он тебя не обижает? Не насильничает?       — Госпожа Хан, вы тратите моё время, потом поговорите, а сейчас ответьте на мои вопросы. — Сотрудник прерывает поток сумбурных вопросов и объяснений. — Откуда у вас появился Джисон, и почему его паспорт фальшивый. А главное, сколько ему лет?       — Джисон — мой племянник, моя младшая сестра нагуляла, а когда он обратился в зверя, она заперла его в клетку. Я, когда навещала её, увидела детскую одежду и странного зверька. Она тогда созналась и попросила забрать, ведь у меня уже была семья и старшие дети. — На фоне громко хлопнула входная дверь. — Муж не знал, я сказала, что нашла его. Дата рождения правильная, по крайней мере, сестра так сказала. Но она рожала дома и не стала его регистрировать, ведь он сразу после родов обратился. И у него не было свидетельства о рождении. А паспорт дали, сказав, что занесли всё как надо.       — То есть вы гарантируете, что Джисону уже исполнилось семнадцать лет.       — Да, конечно, он рос у меня на руках как обычный ребенок, когда обратился. И в школу ходил. У него девять классов.       — Спасибо, госпожа Хан, мы ему выдадим действительные документы. — В трубке послышались длинные гудки после скинутого вызова.       — Джисон, мы всё оформим, но разговора с соцработником тебе не избежать. По одному пройдите в тринадцатый кабинет, а потом Джисон в пятнадцатый, и возвращайтесь ко мне.