Не утопия

      Слишком жарко… особенно когда голова под подушкой, а по ощущениям, сверху два горячих тела вдавливают в матрас, абсолютно не замечая под собой одно омежье.       Джисон старается достать хотя бы голову, чтобы не задохнуться, но это слишком тяжело. Приходится поработать локтями, чтобы услышать недовольное бормотание Чанбина, а потом ещё почувствовать его стояк возле бедра. Быстро вырвавшись из сонных объятий Чана, Хан снимает с раскладной сушки свои джинсы и Чанову рабочую футболку, даже после стирки сохранившую запах леса и альфы. После быстрого душа понимает, что из-за вчерашних мебельных сборов легли спать только под утро, а сейчас уже начало двенадцатого, телефон разряжен, а совесть не позволяет будить кого-то из ребят, чтобы подвезли. Телефон отправляется в сумку, а Джисон, в висящей на его плечах мешком футболке и доходящей ему до середины бедра, шуршит этими бёдрами на выход. Заблудиться он не заблудится, заодно прогонит сонливость быстрой прогулкой.       Солнце припекает макушку, приходится затормозить, чтобы найти заброшенную кепку где-то в недрах рюкзака, как раз возле ларька. Порывшись в кармане джинс, он находит пару сотен: как раз на банку газировки и пачку кукурузных палочек со вкусом паприки должно хватить. Чан, конечно, не погладит по голове за такой завтрак, но его-то тут нет, а пачка — вот она, да и электронные часы под козырьком показывают только половину двенадцатого. Десять минут на завтрак хватит.       От облизывания крошек с пальцев его отвлекают два пацана, явно помладше его, может, на пару лет. Первую тупую шутку про омег он пропускает мимо ушей, и, вытерев руки о штанины, надевает рюкзак на плечи и отходит от столиков, сразу в направлении клиники.       — Да куда же ты спешишь, сладенький, неужто обычные парни не нравятся?       — Или ты привык в задницу пихать баклажаны альфьи?       Джисон окидывает недомерков оценивающим взглядом, а потом фыркает и уходит дальше по своему маршруту. Через десяток метров слышит за спиной шаги, по-любому придурки увязались, но позволить провести до клиники не входит в его планы, поэтому он приседает завязать шнурки покрепче и убедиться в правдивости своей догадки. Лямки на рюкзаке затягивает посильнее и даёт по газам, не оглядываясь. Шума погони он не слышит, только собственный пульс где-то в голове метрономом. В квартале от цели всё же оглядывается, и, не наблюдая преследователей, добегает и вжимает звонок что есть мочи. Но вместо привычного уже Марьяна, ну или Агнии, что случается реже, дверь открывает Минхо в больничной пижаме.       — Привет, малыш-доктор, — альфа расплывается в улыбке, обнажая клыки, — хорошо, что ты пришёл, меня как раз надо обработать.       — Что? — еле выдавливает из себя Джисон, оглядывая Минхо.       — Ну не здесь же. Я живот обработал, а вот спину неудобно, — Минхо уходит, Джисон следует за ним по пустой клинике, скидывает в кабинете рюкзак и заходит в манипуляционную. На столике выставлены лотки с кучей окровавленных кусков ваты и полупустая бутылочка «Хлоргексидина».       — Показывай.       — Так не терпится увидеть меня снова голым? — альфа играет бровями, но перестает, вглядываясь в раздраженноё лицо. Молча разворачивается и аккуратно отодвигает ткань, снимая полностью верх.       — Пиздец! — кровавые вспоротые борозды расчерчивают широкую светлую спину жутким рисунком. Джисон быстро выкидывает использованные ватные шарики, цыкая на глупость. Моет руки, пшикает антисептиком на инструменты и достает стерильные марлевые тампоны и латексные перчатки. — Лучше ляг.       — Я не могу, сяду.       Джисон разворачивает его за плечо и шокированно ахает. Спереди выглядит еще страшнее, чудом мышцы не разорваны. Словно над ним издевались, а не хотели убить.       — На тебя напал дикий зверь?       — Есть немного, — Минхо морщит нос, когда первый шарик с перекисью касается пореза на груди.       — Значит, надо ещё и прививки от бешенства сделать. Я одну поставлю, а курс док распишет, — Джисон аккуратно обрабатывает каждый сантиметр, параллельно промывая и от ватных ворсинок, которые Минхо успел себе занести. — Нельзя вату.       — Да на мне всё заживает как на собаке. И прививку не надо, он, конечно, сука, но бешенства нет.       — Если заражение… — Джисон замолкает и поджимает губы, пытаясь делать своё дело.       — Что ты замолчал, бельчонок, у тебя такие щёчки милые.       — Завали пасть, — Джисон заканчивает с животом и грудью, толкает в плечо, — развернись.       Со спиной дело идёт быстрее, альфа молчит, его дыхание не сбивает, а лицо не приковывает взгляд гримасами боли. Джисон заклеивает края самой глубокой царапины медицинским клеем и держит руки несколько минут на спине.       — Конечно, через перчатки не те ощущения, лучше кожа к коже. Но я готов попадать под лапы Феликсу, чтобы ты меня потом так касался.       — Это Ликс сделал?       — Ага, — совсем не раздражённо отвечает Минхо, — мы немного повздорили, и я не давал ему убежать.       — И он тебя поэтому чуть не покрошил?       — Нееет, это когда повздорили, — Минхо послушно надевает свежую пижаму. Они оба переходят в кабинет.       — А как ты сюда вообще попал, и где док?       — Так я пароль от чёрного входа знаю, а Агнии нет, она в Иркутск поехала, а оттуда на моря. Она не сказала?       Джисон перебирает воспоминания, оказывается — да. Ещё в день поступления, но алкоголь и вечерние события схоронили под собой этот факт.       — Я забыл, иди отдыхай, позвоню Марьяну.       — Я лучше пойду что-нибудь приготовлю, а то ты совсем худенький, — Минхо проводит по талии и, убрав руку, шоркает к выходу из лечебной части, пока Джисон ставит телефон на зарядку и запоздало возмущается: — Чего? Да ты охуел!       — Не ори ты так, он меня ещё и башкой о пол пару раз приложил.       Марьян не отвечает, а Джисон идёт на кухню, за неимением лучших идей.       — Так за что он тебя так?       Минхо оборачивается с пачкой макарон в руках, удивлённо хлопает глазами, вздыхает, а потом отворачивается к шкафу за кастрюлей. Джисон-то уже знает, где что лежит, сам не раз готовил что-то простое пациентам в их так называемом стационаре. Но Ли-то откуда?       Он молчит, когда наливает фильтрованную воду, когда ставит кастрюлю на плиту и зажигает конфорку. Так же молча солит, и только когда засыпает макароны и накрывает крышкой, кидает взгляд из-под чёлки и тихо выдыхает: — За тебя.       Тишина становится куда тяжелее. Желание пнуть Минхо — сильнее. Вмиг становится его абсолютно не жалко, хочется на порезы налить йода, а лучше зелёнки…       Минхо что-то ищет в ящике и кладёт перед Джисоном шоколадный батончик, — не горчи, а то и так тошно.       — Да пошёл ты! — Джисон подрывается и уходит в кабинет. Оттуда снова звонит Марьяну, и тот отвечает, что будет не раньше трёх. Если будут пациенты — звони, а так не дёргай, мол, занят.       Джисон пересаживается на место Агнии и запускает изображение с камер, а сам открывает новый выданный доком учебник и с головой ныряет в материал. Сколько он так сидит, не знает, но в дверях материализуется Минхо с двумя тарелками, тихо, и если бы не запах варёных сарделек, то его присутствие даже не почувствовал бы.       — Почему от тебя не пахнет? — Чисто в исследовательских целях интересуется Джисон.       — А тебе нравится мой запах? Я сдерживаю эмоции, чтобы не фонить лишний раз. Но я польщён.       — Да иди в жопу, ты совсем не можешь говорить по-человечески, без этого всего?       — Да я б с удовольствием, но Феликс мне доходчиво объяснил, что тебе не понравилось.       — Охуеть! Не понравилось, так это называется? — он тянет руку к тарелке, но Минхо ее отодвигает.       — Я — пациент, меня нельзя обижать, ты же клятву давал вашего гипсократа.       — Гиппократа, это раз, а во-вторых, никому я ничего не давал.       — Мне давал, — Минхо облизывается, но вилка, направленная угрожающе на него, намекает заткнуться.       — Скажи мне, Минхо, тебя роняли в детстве, или ты просто надо мной прикалываешься, словно тебе двенадцать?       — Совсем чуточку, ты такой милый, когда злишься, — Минхо подпирает рукой подбородок и выжидающе смотрит. — А если серьёзно, почему ты не хотел со мной поговорить?       — Серьёзно? Ты это серьёзно спрашиваешь? Тебе Феликс не объяснил? Судя по рисунку когтей, весьма доходчиво объяснил.       — Да почти затянулось, — Минхо расстёгивает пуговицы, а под пижамой царапины, действительно, затягиваются; конечно, до сих пор выглядит кроваво, но уже гораздо лучше.       — Застегнись, — Минхо игнорирует, продолжая ковыряться в своих макаронах. — Ты мне портишь аппетит.       Минхо нехотя застёгивает пуговицы на груди.       — Тебе настолько не понравилось, что ты убежал искать утешение в объятиях Феликса?       Вилка выпадает из рук с звяканьем о тарелку, Джисон молча встаёт и уносит свою посуду на кухню, а возвращаясь, садится обратно, скрещивает на груди руки, чтобы не дрожали, и, убеждаясь, что Минхо смотрит прямо на него, произносит медленно, чётко, как для умственно отсталого.       — Ты меня изнасиловал.       — В смысле, изнасиловал? — Минхо вскакивает и так искренне удивляется, что на секундочку Джисон сомневается в своей адекватности.       — Блять, Минхо, ты под чем-то?       — Тогда я был пьян тобой, — он пытается протянуть руку, но Джисон отъезжает на стуле назад, случайно открывая обзор на подрагивающую ногу. Приходится закинуть на неё другую, но это слабо помогает. — От тебя так сладко пахло, что я еле сдерживался. И ты расспрашивал про наши отношения с Ликсом, словно я тебе интересен, задавал личные вопросы, а главное — обозначил, что ты со своими альфами не в интимных отношениях.       Джисон ошарашенно смотрит, восстанавливая в памяти тот вечер…       — А потом практически повис у меня в руках, стоило приобнять, подставлялся под ласки, немного кокетничал, не более, но ты же сказал, что девственник, и это ведь нормально — смущаться. Ты отвечал, трогал меня, тёк и кончал со мной. Я проснулся, а вы с Ликсом сбежали из квартиры, — под конец фразы в его голосе столько обиды, а воздух начинает кислить…       — А Ликс кроме того, что я тебя обидел, не мог ничего адекватно объяснить, потому что всё время сущность брала верх, и он оборачивался, а я пытался его обнять, чтобы успокоить и узнать, чем же я так тебя обидел.       Джисон долго смотрит в ответ, хлопает ресницами, в попытке сморгнуть предательские слёзы.       — Я не хотел этого, Минхо, это было простое любопытство. А ты… уйди пожалуйста. Хотя бы в палату, я не могу тебя сейчас видеть.       Минхо также медленно встаёт и отступает, в дверях сталкиваясь с Марьяном, и громко охает, когда тот выставляет руки вперёд, чтобы избежать столкновения с альфой.       — Что у вас происходит?       — Я в палату, — Минхо протискивается мимо омеги и исчезает за дверью палаты.       — Милые бранятся — только тешатся? — Марьян звучит до боли весёлым.       — Ой, иди нахуй, не до тебя сейчас.       — Я только слез, — Марьян глупо хихикает, — как ты вообще со взрослыми разговариваешь?       Джисон убирает книги в шкаф и заваливается на кушетку, — мы знатно проебались.       — Может, поебались? — морщит свой аккуратный носик старший омега.       — И это тоже.

***

      К счастью, Марьян проявляет омежью мудрость, — или что он там проявляет — но он не развивает тему в привычной ему бестактной манере. Тихо приглашает Джисона сесть рядом, чтобы объяснить, как пользоваться онлайн-кабинетом. Рецепты на препараты, которые можно купить в обычной аптеке, рассылка больничных листов в подтверждение циклов. Какие-то пустяковые вопросы, чаще от родителей-людей, чисто чтобы перестраховаться.       Потом открывает почту, но там в основном подписки на медицинские периодические издания, которые Марьян скачивает и сохраняет в нужные папочки. Одно письмо, как ни странно, от коллеги из другого города, привлекает длинным полотном, где он описывает пациента-омегу, у которого сформировался узел. Джисон перечитывает снова, — такое возможно?       Марьян пожимает плечами, быстро пересылает письмо Агнии в телеграмм и блокирует компьютер, — пожалуй, на сегодня хватит интернета.       — Вдруг реально…       — Вдруг реально, то на это интересно будет посмотреть.

***

      До шести время проходит незаметно, всего парочка пациентов и кряхтяще-причитающий Минхо в палате. Только он — умирающий, судя по его звукам, — без пяти шесть стоит одетый и обутый возле кабинета, перетаптываясь на месте.       — Я провожу, — он сразу говорит, стоит Джисону выйти за дверь.       — Это лишнее.       — От тебя сильно пахнет, может, у тебя течка? — Минхо втягивает воздух в опасной близости от шеи.       — Хуечка! Или ты и сейчас не понимаешь, что я не хочу иметь с тобой ничего общего?       — Понимаю, — машет растрёпанными волосами, — но позволь подвезти тебя, обещаю не трогать.       — Нет, — Джисон выходит из здания, практически захлопывая дверь перед альфой, но он спокойно ловит её рукой, и даже идёт к своей машине, припаркованной дальше по улице, не проронив ни слова.       Вечерняя духота не помогает привести мысли в порядок, а чувства в равновесие. Одного взгляда на Минхо хватает, чтобы внутри расползались обида, горечь, бессильная злость. На него, на себя. Так и хочется всё рассказать приехавшему Чанбину. Ему, чтобы вспыхнуть, достаточно того, что Минхо смотрит жадно, а если он узнает правду? Нет-нет, драки ни к чему не приведут. Альфы не должны узнать, тем более это ж его тело — его дело. Никаких последствий нет для стаи. Всё хорошо. Хорошо же…       Чанбин слишком пристально осматривает, обнимает крепко-крепко, нюхает волосы, а потом и шею. Гладит по спине. А она почему-то содрогается… а руки цепляются за футболку на широкой спине.       — Тише-тише, малыш, всё хорошо. Поедем домой. Ты расскажешь, что стряслось? — Чанбин отстраняет от себя и шершавыми пальцами вытирает влагу с щёк. — Ты знал, Ханни, что ты даже плачешь мило, ни один альфа не устоит?       «Уже один не устоял!» — хочется завопить, но слёзы с новой силой льются, да так, что Чанбину приходится усаживать и пристёгивать Джисона самому, а потом быстро ехать домой. Настолько, что пейзаж за окном и дорога по самому общежитию мелькают слишком быстро. Только крепкие руки под бёдрами и собственный нос, уткнутый в железу в поисках успокоения, остаются в памяти.       — Чан! — Чанбин глушит своей громкостью, хватка его слабеет, но талию обвивают другие руки, такие же родные.       — Ханни, что с тобой, у тебя где-то болит? — Чан ощущается ещё более взволнованным, он садит на откуда-то появившийся в комнате письменный стол, водит руками по телу в бессмысленном поиске или в попытке успокоить. Без толку. Скребёт где-то внутри.       — Я хочу в душ.       — Ты сможешь сам стоять? — руки Чана уже стаскивают его футболку, провонявшую, наверное, насквозь его болью.       — На полу посижу.       — Бинни, давай доставай, как раз пригодится, чтобы наша маленькая жопка не простыла, сидя на кафеле.       Джисон при упоминании своей задницы распахивает глаза, а из-за стола появляется маленький детский зелёный пластиковый стул. Он ему так понравился, когда гуляли по ТРК, там ещё был столик, но под него ноги не получилось засунуть. Выглядело это очень мило. А теперь этот стульчик Чанбин относит в ванную, а самого Джисона, оказавшегося в одном белье, ведёт Чан.       — Вот тебе ещё мочалку нежную, а не ту наждачку, которую ты выбрал, глядя на нас. Ханни, ты не должен брать с нас пример в ущерб себе. Я заметил — у тебя на бёдрах кожа шелушится, — Чан всё это шепчет, пока Джисон перебирает новые для него баночки, гель для душа с какими-то травами, лосьон для тела…       — Чан, зачем это? Я же не такой…       — Ну, ты же омега… наш бригадир постоянно ходит руки кремом мажет. И он ого-го какой мужик. Я за ним понаблюдал: крем, бальзам для губ, он даже духами пользуется, говорит, воняем мы ему. Когда сидим толпой в одном помещении.       — Это который широкий, как ты?       — Ага, он самый. Так вот, он заметил мой интерес. Правда, сначала подумал, что я на него пялюсь, ну, как альфа. Грозился мне уши открутить. Но когда я спросил о креме и других омежьих вещах, то он сначала с меня поржал, а потом сказал отвести тебя в магазин и просто дать денег.       — Мы на прошлой неделе были ж в магазине.       — Ну да, я тогда его как раз послушал, а ты купил мочалку грубую, как моя, мыло для посуды по акции и самый дешёвый порошок для стирки.       — Да, всё так и было, — Джисон прищуривает один глаз, пока нюхает новый гель для душа.       — Я об этом рассказал ему, и он снова с меня поржал, вернее, с нас, а на следующий день принёс пакет и сказал, что отказы не принимаются, а то совсем своего омеженьку не балуем.       — Фу, как сладко! — Джисон возвращает гель на полочку, кстати, тоже купленную тогда, и обнимает Чана. Родной и такой милый в своей попытке делать как надо. — Вы лучшие альфы.       Чан немного краснеет и выходит из душевой, оставляя его в компании новых баночек, «балующих омег».