Mommy's milk

Чонгук просыпается от противной трели будильника. В голове тяжело, во рту сухо, глаза болят, а вся постель… Он ведет сухими ладонями по мокрым простыням, с ужасом осознавая, что сам же их и намочил. — Блять! — резко подскакивая, Чонгук смотрит на белесые разводы, источающие характерный запах, а после опускает глаза на собственный пах, чтобы удостовериться в верности суждения. — Ебаный нахуй, — он падает на краешек кровати, запуская пальцы в слипшиеся волосы, и с ужасом вспоминает, что было вечером. Голая беременная мамочка, стонущая на члене отца и смотрящая, как Чонгук на нее кончает. Он с ужасом осознает, что это не сон. Что это все правда. Прикрывая уставшие глаза, он прячет лицо в ладонях, заходясь тяжелым дыханием и не представляя, что ему делать дальше. Будто бы это знает Чимин. Она просыпается от того, что чувствует чужие прикосновения. Ее тело обнажено, она еле раскрывает глаза, когда тихий выдох срывается с пухлых губ. Толстый член проникает в нее, разлепляя розовые губки, покрытые смазкой, когда Досон начинает лениво трахать свою женушку перед тем, как уйти на работу. Видимо, таблетки все еще оказывают действие, и альфа все еще хочет забивать ее спермой. Чимин ложится удобнее, сотрясаясь от выверенных, четких толчков, которые ведут не к бешеной ебле, а скорейшему получению разрядки. Когда Досон кончает, он с удовлетворением шлепает жену по заднице и идет мыться, после чего благополучно отправляется на работу. Чимин после небольшого раунда засыпает, но вскоре пробуждается от того, что слышит шебуршение ключа во входной двери. Дверь в спальню муж закрыл не до конца, когда уходил, что позволило Чимин догадаться, что Чонгук отправился на учебу. Выходные прошли, и самое время вернуться в рутинные будни. Чимин впервые в жизни рада, что остается дома одна. То, что вчера ей привиделось, когда ее без конца трахал муж, не покидало даже во сне. Она моется и прибирает развороченную постель, одевается и ложится в кровать, чтобы почитать о том, бывало ли у кого-то еще подобное. Вдруг это из-за гормонов и ее беременности? Вдруг, это нормально, и скоро пройдет?.. Вот только с каждой проведенной минутой в сетях, не приходит ни к какому успокоению. То, что она испытывает — ненормально. Ненормально для человека. Мать не может хотеть своего сына, как и сын не может хотеть свою мать. Но то, как напал на нее Чонгук и вылизал ее… Чимин закрывает сети и решает отправиться готовить для сына и мужа еду, но кое-что тормозит ее в проходе. Что-то колючее, присохшее к мягкому ковру. Чимин хмурится и убирает голую ступню, обнаруживая… Засохшую сперму, насыщенную конкретным ореховым ароматом. Чимин распахивает глаза и прикрывает приоткрытый в шоке рот, когда понимает, что все ее ночные фантазии под Досоном были вовсе не фантазиями. Чонгук дрочил прямо здесь, пока его мамочку натягивал другой альфа. Чимин избавляется от пятна дрожащими руками, она пытается выстроить в голове то, что скажет Чонгуку. Это нужно немедленно прекратить. Это… Неправильно! Непозволительно. У нее есть альфа, который будет трахать ее до конца беременности, и это точно не Чонгук. Не ее собственный сын. Господи, как же ей из этого выпутаться?

***

Весь день Чонгук не находит себе места. Мысли о матери, о вчерашнем, даже о влажных снах не дают ему покоя. Сосредоточиться на лекциях не получается, в голове туман, пока все внутри воет от страха. Как ему возвращаться домой? Как смотреть мамочке в глаза? Как ему, в конце концов, просто жить? То, что он сделал… Этому нет оправдания. Пока Чимин страдает дома, Чонгук точно так же изводит себя в университете. К третьей паре он сдается и топает в библиотеку, тут же подключаясь к внутренней библиотечной сети, доступной только на компьютерах ВУЗа. Он ищет учебники, статьи, монографии, даже студенческие работы. Все, что угодно, что поможет ему понять произошедшее. Чонгук точно был не в себе. Он помнит смутно, но это ощущение… Будто в голове появляется кто-то еще. Кто-то древний, необузданный. Кто легко может перехватить контроль над разумом. Он не ожидал, что первая встреча с внутренним зверем произойдет именно так. И уж точно не был готов к последствиям. Но от них никуда не деться. Это уже случилось, и теперь ему нужно понять, как жить и куда двигаться дальше. К вечеру Чонгуку удается накопать достаточно информации, чтобы хоть немного разобраться в своем состоянии. Половозрелый трансовый синдром. Или, как его сокращают в узкоспециализированных кругах, ПТС. Описание расстройства полностью совпадает с тем, что он пережил, но от этого ему ничуть не легче. Чонгук ненавидит самодиагностику, но это единственное, что ему подходит. И от этого ему становится еще страшнее, потому что нормального лечения… просто нет. Его волк поймал фиксацию на волчицу и выбрал ее. То, что это их мать, он не учел. И это не пройдет, пока… Чонгук с ужасом закрывает все вкладки, чистит историю браузера и выходит из системы, спешно хватая рюкзак и чуть не бегом несясь к выходу. Подальше от страшной информации. Подальше от стен, узнавших о его грехе. Подальше от самого себя. «Половозрелые альфы, проведшие первый гон и все последующие без омеги, а также не познавшие омегу вне цикла, сталкиваются с угрозой фиксации на омеге, чье возбуждение почувствуют в уязвимый для психики период. ПТС может возникать в том числе и к родственным омегам, особенно, если между ними и альфой установились теплые доверительные отношения. Часто является следствием непрожитых комплексов Эдипа и Электры и возможен как для половозрелых альф, так и для омег. Снятие фиксации возможно только после вступления в половую связь с выбранным объектом и только при условии, что волки не испытывают друг к другу ничего, кроме природного зова. В противном случае влечение может растянуться на годы и угасать постепенно. До конца не изучено. Медикаментозному лечению и психотерапии не поддается.»

***

К вечеру Чимин накручивает себя до такой степени, что вздрагивает, когда слышит скрежет замка. Она не пила таблеток, но и так чувствует их действие по яркому аромату, исходящему от нее. Она смотрит на часы и понимает, что это Чонгук. Чимин прислушивается к звукам, слышит, как сын моет руки и уходит в комнату. Она ждет некоторое время, чтобы дать ему время переодеться, и только затем идет накрывать на стол, после чего осторожно стучит в дверь комнату сына. Чонгук вздрагивает, слыша легкий стук, и тут же прячется в примыкающей к спальне ванной, чтобы не встречаться с мамочкой, чей запах начал сводит его с ума с первого же шага в квартиру. — Д-да? — нервно кричит он из ванной, тут же закрывая дверь. — Я приготовила ужин, — сообщает мамочка, переминаясь с ноги на ногу и придерживая живот. — Приходи за стол. — Хорошо, мам, — Чонгук кричит уверенно, а сам не знает, куда деть дрожащие руки и как перестать вдыхать сладчайшую карамель, наполняющую легкие и мешающие здраво мыслить. Он не знает, как посмотреть маме в глаза после вчерашнего, и еще меньше, как удержать волка в узде. Но делать нечего, он не может прятаться здесь вечно. И не может расстраивать мамочку, приготовившую ему еду. Чонгуку приходится взять себя в руки, сполоснуть лицо и вяло выйти на кухню. Чимин ждет сына за столом, нервно постукивая ногтями по столешнице. На ней мягкий вязаный костюм, и она вскользь думает о том, что зря не надела что-то более… Закрытое. Однако то, о чем она собирается поговорить с Чонгуком, тут же выбивает все остальное из головы. С чего начать? Как… Озвучить вслух то, что страшно и представить? Мамочка чует альфу издалека. Его нежный ореховый аромат тут же посылает по коже мурашки, что заставляет омегу повести плечами. Она реагирует на сына так, будто пришел ее… Альфа. И это не может не ужасать, потому что так быть не должно! — Как… Прошел день? — спрашивает омега, чуть выдавив улыбку, посмотрев на сына. Выглядит, как нашкодивший пес, и Чимин становится жаль мальчика. Что, если он не умышленно? Именно поэтому им нужно как можно скорее поговорить, пока домой не вернулся Досон и не заподозрил их обоих в том, что нельзя никому рассказывать. Чонгук чувствует запах омеги. Сладость забивается в ноздри, проникает не только в легкие, но проносится искорками по всему телу, медленно захватывая разум и приятной тяжестью оседая в паху. Он сводит два и два, понимает, что все дело в тех самых таблетках. И что маме без них никак. А значит… у Чонгука мало шансов справиться с собой, и он должен держаться от мамы как можно дальше. Хочется нагрубить, оттолкнуть, обидеть так, чтобы она оставила его в покое, но разве это возможно? Такая нежная, такая любимая, носящая его сестричку… Чонгук не может справиться с этим. Тупик ситуации давит на него, и он плюхается на стул с глухим всхлипом, пряча глаза и пытаясь задерживать дыхание. Чимин невыносимо видеть сына таким. Она видит, как он страдает из-за того, что сделал, даже не смотрит на нее, и ей хочется утешить своего ребенка, прижать к груди и сказать, что все будет хорошо… Но навряд ли ей стоит прикасаться к Чонгуку, когда ситуация настолько накалена. — Чонгук… — тихо зовет мама, глубоко вздохнув. — Пожалуйста, посмотри на меня. — Мам… — он понуро поднимает голову, избегая прямого зрительного контакта. — Это все недоразумение. Прости меня, это… — Чонгук краснеет, пыхтит, глаза жжет, но он хочет рассказать правду, чтобы хоть немного облегчить совесть. — Это синдром такой… Просто у меня не было… — в горле становится все суше, признаваться в таком постыдном факте, еще и родной матери… Чонгуку кажется, что он никогда в жизни не чувствовал себя так неловко… — Это ПТС… Потому что мне девятнадцать, и у меня никогда не было… Понимаешь… Обычно альфы раньше начинают с омегами… того… А я еще нет… И волк проснулся… Я это не контролирую! — он прячет лицо в ладонях и совершенно постыдно снова всхлипывает. Чимин хмурится по мере того, как слушает сына, а сердце стягивает еще сильнее от вида обезоруженного альфы. Она не выдерживает и подсаживается ближе, чтобы обнять за спину и прижать к себе в утешительных объятиях. — Мой хороший… — приговаривает омега, прижавшись губами к горячим вискам, — неужели… Неужели у тебя не было омег… Малыш, я даже подумать не могла… Я собиралась тебя отчитывать, но это… Это не твоя вина… Чимин понимает всю плачевность ситуации, и это нисколько не делает легче. Она отлично знает, что это за синдром, ведь когда-то ее лучшая подруга пережила то же самое. Вот только ее волчица выбрала не родственника, а их преподавателя. С тех пор они неразлучны, но для Чимин это означает, что они с Чонгуком в полной заднице. Но не понимает, что садиться так близко к сыну — большая ошибка. Чонгук напрягается сразу же. Сгорбленные плечи распрямляются, глаза высыхают, а рот, наоборот, начинает наполняться слюной. Он слышит гул в голове и понимает, что собственное тело начинает становиться ватным. — Мам, нет… — язык ворочается с трудом, когда контроль снова начинает переходить от человека к зверю, мысли путаются, и все, о чем он может думать — мягкое тело омеги, ребенок в ее утробе и крышесносный аромат, который ему так сильно хочется слизнуть с нежной кожи. — Мама… Чимин приподнимается, глядя прямо в глаза альфы. Того альфы, который вылизывал ее. Того, кто бесстыдно дрочил перед ней, пока она была с мужем. Омега сглатывает, надеясь воззвать к здравому рассудку. — Все верно, милый, я твоя мама. Ма-ма, — она повторяет по слогам, чувствуя, как от Чонгука начинает пахнуть сильнее. Теперь она понимает, что служит такому поведению сына, но… Что не так с ней? Почему… Почему ее омега тянется навстречу? Почему она так отчаянно… жаждет этого внимания? Все из-за холода Досона? Из-за того, что он перестал интересоваться своей женой?.. — Ма-ма, — Чонгук, как завороженный повторяет за омегой, укладывая широкую ладонь на гибкую поясницу и возвращая омегу обратно. — Ма-ма… — он тянется к вкусно пахнущей шее, носом зарываясь прямо в сгиб и пробуя на вкус сладкую железу. — Мама… — Чонгук… — омега горячо выдыхает и жмурится, пытаясь взять себя в руки, чтобы не допустить того, о чем им снова придется пожалеть, но крепкие руки мальчика, обнимающие ее, его ласки на шее… Внутренняя омега довольно урчит от внимания привлекательного самца и выпускает больше феромонов, из-за чего Чимин всхлипывает, взявшись за твердые плечи сына. — Сынок, послушай маму… Слышишь, милый? — она полушепчет, когда зовет альфу, но не может оттолкнуть его, как бы ни хотелось. Чонгук не слышит. Впервые в жизни коснувшись языком сладкой ароматной железы, он не может перестать ее вылизывать, наслаждаясь податливым нежным телом в руках. Ладони поднимаются выше, касаются мягких бочков, проминают их пальцами, пока он пускает довольный рокот в чужую шею и все сильнее вдавливает омегу в свое тело. — Пожалуйста, остановись… Чонгук… — Чимин горит в чужих руках, все импульсы спускаются к одному конкретному месту, заставляя самочку течь в руках альфы, который так сильно желает ее. Омега вздрагивает, когда вездесущие руки касаются голой кожи, оттягивая краешек шортов ниже, чтобы перейти лаской на твердый живот. Она такая открытая и доступная, и это… пугает и интригует в равной степени сильно. Чимин просит Чонгука остановиться, но тело ее тянется навстречу, жмется к горячей груди мальчика, выдыхая практически на ушко: — Чонгуки, мы не можем этого делать… Отпусти мамочку… — Мамочка… — Чонгук втягивает нежную кожу на загорелой шейке, оставляя свой первый в жизни засос на омежьем теле, и ползет подбородком ниже, ведя языком по шелковистой коже, пока не достигает четко очерченных ключиц. Он пробует их на вкус, дурея от того, как пахнет омега в его руках, и совершенно не сдерживается, когда снова втягивает губами тонкую кожицу. Волк довольно урчит, хозяйствуя на чужом теле не только ртом, но и руками. Плотный животик под ними ощущается просто невероятно, но Чонгуку этого мало. Он нагло ведет ладонями ниже, опускаясь на полные бедра, и бесстыдно разводит их в стороны, тут же втягивая носом вязкий феромон, теплым облачком выпорхнувший в комнату из разведенных ног. Чимин тихонько ахает и стонет, когда оказывается к таком уязвимом положении, и буквально пищит, когда крепкие руки подбирают ее под попу и усаживают себе на колени, чтобы омега оказалась грудью прямо перед лицом мальчика. Ноги мамочки разведены вокруг Чонгука, в шортиках уже очень мокро, и омега держится за твердые плечи сына, слабо упираясь в них. — Детка, пожалуйста… Сейчас вернется папа… Перед глазами Чонгука тут же вспыхивает образ чужого альфы, натягивающего его омегу на член, и он грозно рычит, подаваясь лицом вперед и ныряя им прямо в глубокий вырез. Он зубами отодвигает край вязаной кофточки, выдергивает верхнюю пуговичку и окунает язык в мягкую ложбинку двух сочных дынь, с каждым днем становящихся все больше и готовящихся к вскармливанию маленького волчонка. Чимин тут же хватает мальчика за голову, пытаясь отодвинуть, но грудной рык альфы заставляет ее успокоиться и остановиться, после чего омега расслабляет ладони и вплетает их в мягкие волосы сына, массируя голову. Она не может противостоять сильному самцу, который выбрал ее своей самкой, и к которому тянется ее собственная омега. Но оставшиеся крупицы здравого рассудка не позволяют пустить все на самотек. Что, если Досон увидит их? Что, если узнает, что вытворяет его женушка с собственным сыном?.. Волк, чувствуя зеленый свет, довольно урчит, уже пальцами расстегивая мягкие пуговички и выпуская спелые дойки наружу. Он не может сдержать утробного рокота, когда впервые в жизни мнет руками мягкие сиськи, и приходит в еще больший восторг, опускаясь на них ртом и делая пробный лизь прямо по торчащему коричневому соску. — Боже… — Чимин всхлипывает, когда прохладный воздух комнаты обнимает тяжелую грудь. Горячие руки сына контрастом касаются следом, и омега выгибается навстречу, борясь с невыносимым желанием сдаться и позволить альфе все, что он хочет. Научить тому, что должен уметь. Омега потихоньку захватывает сознание, и Чимин приходится все сложнее сдерживать себя. Альфа, подавляющий и привлекающий своими феромонами, просто не оставляет ей никаких шансов выбраться, не запятнавшись. Поэтому, когда горячий рот накрывает сосок, Чимин уже не отдает себе отчета в том, что делает. Она выгибается навстречу, насколько это возможно из-за живота, выпячивая молочные дойки перед сыном, который не прекращает мять их и взвешивать в крупных ладонях. Чонгук с наслаждением втягивает сосок в горячий рот, пуская по нему вибрацию утробным рыком и опуская ладони на пышную попку. Он беззастенчиво мнет упругую задницу, играясь с мягкими сиськами и выпуская все больше и больше волчьего феромона наружу. Смешиваясь, их запахи не только создают уникальную композицию двух возбужденных волков, но и проникают в головы обоих, застилая разум дымкой первобытной похоти и вызывая желание как можно быстрее сцепиться. Чимин хнычет и ерзает на коленях сына. Ей мало, ее киска пульсирует и болит от напряжения, и ей приходится пыхтеть и извиваться, чтобы хоть как-то прижаться промежностью к бедру сына, чтобы снизить давление на воспаленный клитор. Она чувствует, как мокрые складочки потираются друг о друга, настолько там мокро, но ощущения перекликаются, когда она снова чувствует посасывания на груди. — Чонгуки… — зовет мамочка сама не зная зачем, поглаживая мальчика по затылку. Чонгук не слышит. Он запускает ладони под резинку шортиков, пропускает трусики и оказывается прямо на горячей попке. Касаясь обнаженного тела сладкой омеги, он не может сдержать довольных звуков, снова и снова вырывающихся из его рта. Мамочка выгибается на нем, тычет свои сладкие сиси в рот и источает все больше и больше сладкого феромона. — Мамочка… — он жалобно тычется в распухшие сосочки, прикусывает их зубами, тянет на себя и хнычет, прося, чтобы самочка его покормила. — Мама… — Малыш… — мамочка так же разрушенно стонет, поглядывая на входную дверь, которая видна с кухонной зоны. Она сидит лицом к выходу, и мысли о том, что Досон застанет их врасплох, заставляют мамочку оторвать альфу от груди и спрятать ее за тканью вязаной кофточки, которая совершенно не скрывает торчащих сосков. — Нам нужно остановиться, слышишь… Мы должны… — Мама! — Чонгук возмущенно негодует, пытаясь распахнуть кофточку обратно. Он с силой сжимает пальцами пышную задницу, выгибая маму так, чтобы она коснулась киской его пусть и спрятанного в джинсах, но успевшего затвердеть члена. — Омега, нет. — Мы должны остановиться… Малыш, пожалуйста… Мы не можем… — омега хнычет, но из последних сил препятствует мальчику вновь добраться до груди. Слишком опасно. Они на самом видном месте, и Досон сразу все увидит. Прикосновение киски к члену проходится по телу дрожью. Омега вздрагивает и жмется ближе, легонько потираясь о выпуклость, чтобы успокоить себя. — Детка, ты должен поужинать. Еда стынет… Мы… Можно продолжить позже, прошу… Чимин не собирается продолжать позже. Она должна выбраться, должна быть осознанной и зрелой для того, чтобы прекратить эту пытку и выпутаться из сильных рук мальчика. Ради этого она готова сказать, что угодно. Лишь бы избежать риска быть пойманными. Хотя все, чего она хочет — оседлать этот член и почувствовать, как хорош ее мальчик в постели… — Сейчас, — волк не слушает омегу, желая получить то, что она готова ему предложить. Он все чувствует. Ее желание. Ее тягу. Ее потребность сдаться ему здесь и сейчас, и он не намерен ждать. Он хочет. Она хочет. — Глупая омега. — Чонгук! Чимин не позволяет раздеть себя дальше, хотя настойчивые ладони уже стянули мягкие шортики под живот. Омега чуть привстает, опираясь на плечи сына, и пытается слезть, но из-за живота это не получается так легко. Она пыхтит и ругается себе под нос, постоянно оглядываясь на входную дверь. Омега приподнимается, и Чонгук довольно скалится, когда получает возможность продвинуться дальше. Он резво хватается за резинку шортиков и дергает их вниз, опуская по омежьим бедрам. Вместе с ними опускаются и трусики, заставляя его окончательно потерять голову. Освободившаяся киска омеги источает настолько сладкий аромат, что он резко приподнимается с мамочкой на руках и заботливо укладывает ее спиной на обеденный стол, раздвигая ноги и с восторгом облизываясь на розовую пухлую сладость, которую так сильно мечтает снова попоробовать. — Хватит! — испуганная омега громко рычит, прикрывая ладонями живот. Она старается оттолкнуть альфу и подняться, на что тоже уходит много сил. Ей нельзя так рисковать. Им нельзя так рисковать. Воздух пронзают горькие ниточки недовольства Чимин, которая прожигает сына яростным взглядом. Возвращение Досона домой держит ее в тонусе. Она должна цепляться за это, чтобы оставаться в здравом рассудке и не забывать, кто рядом с ней находится. — Остановись. Чонгук останавливается. Его пугает не настойчивый вскрик, а резко загорчивший феромон. Он прижимает уши к голове, будто и правда перестал быть человеком, и боязливо смотрит на омегу: — Мама… — растерянный шепот наполняет пространство. Нашкодивший волк сбегает из сознания Чонгука, оставляя после себя напуганного альфу, стоящего между обнаженными бедрами разгневанной матери. Чимин дышит тяжело, глубоко, и когда чувствует, что чужой волк перестает на нее давить, сдувается, как воздушный шарик. Плечи ее опускаются, а осанка горбится. Омега поправляет на себе одежду, чтобы привести внешний вид в порядок, и успокаивается сама. Беда миновала. Так она думает, когда видит опущенную голову сына. Это все из-за того, что она подошла слишком близко… спровоцировала молодого волка… И эти таблетки… — Детка, это из-за таблеток, — Чимин хочет успокоить сына, приподняв чужое лицо за подбородок. Сердце обливается кровью, она путается в мыслях, когда слезает со стола и поглаживает щеку Чонгука, чмокая его в губки. Мама любит своего сына. Всегда будет любить сильнее всех. — Скоро это закончится, милый… — Нет! — Чонгук мягко отстраняет маму от себя, помня о ее положении, и тут же срывается в ванную, хлопая дверью и с ужасом смотря на свое отражение. Господи, что он наделал? Чимин дает мальчику время остыть, но все равно подходит к двери и тихонько стучит ноготками, чтобы привлечь внимание. — Малыш, мама не злится на тебя, хорошо? Я не злюсь… Не вини себя во всем… Не дожидаясь ответа, она просто возвращается на кухню, чтобы отнести ужин сыну в комнату, зная, что, если она останется тут, он не выйдет. Чонгук слышит ее. Слышит, как она приходит, что говорит, как уходит, возвращается снова, шебуршит и вновь закрываемую дверь. Но он не выходит. Соскальзывая на темный кафель, он прячет лицо в ладонях, не веря, что это происходит с ним. Перед глазами все наливается опасной тьмой, на которой ярко-алым сияют слова о том, что это не пройдет. Это нельзя вылечить. Единственный шанс — это… Чонгук чуть не воет в ладони, понимая, что это невозможно. Он не сможет сделать этого с мамочкой. Просто не сможет. Он не такой. И даже если его волк, даже если он… Чимин никогда не позволит трахнуть себя собственному сыну. Но ему еще не известно о том, что волчица Чимина думает на этот счет. К моменту, когда Досон возвращается домой, Чимин уже сытая и почти уснувшая лежит на кровати. Из дремы ее вытаскивает чужая возня, и она поднимается, чтобы накормить мужа. Учуяв аромат альфы, Чимин, тут же чувствует природную тягу, желая умаслить самца, но то лишь ее волчица. Она не любит Досона. И точно не хочет его обхаживать. Но ее волчица нуждается в нем, пока самка в положении его же ребенком. Впервые Чимин радуется тому, что Досон тоже в ней не нуждается. — Привет, — чмокая ее в щеку, муж кажется все таким же отстраненным, но стоит ей развернуться, и грубая ладонь тут же ударяет по мягкой попке. — Соскучилась, женушка? Омега едва не закатывает глаза, но сдерживается, когда чует чистый аромат мужчины без примеси чужих. Он что, действительно отказался от других, пока работают таблетки? Так просто? Неужели гормонам так легко управлять человеком? — Не то слово, — льстиво отвечает Чимин, заходя на кухню. Она не видит пустой посуды от еды, которую отнесла Чонгуку, и машинально оборачивается в сторону его комнаты, тут же впечатываясь носом в грудь Досона. — Господи, напугал. Ты чего ходишь за мной по пятам? — Разве так нужно встречать мужа с работы? — Досон сгребает ее в охапку, жадно сминая пышную попку. — Накорми меня и пойдем в спальню. Чонгук уже поел? — Это и пытаюсь выяснить, — вздыхает тяжко омега, приобняв мужа за шею. Она жмется грудью к его груди, а затем слегка отступает. — Садись, я все сделаю, — омега тут же накрывает на стол, а сама все поглядывает в сторону комнаты сына, ожидая, что там наконец откроется дверь, и мальчик принесет пустую посуду. — Что значит, пытаешься? — Досон тут же накидывается на еду, наслаждаясь домашним блюдом. — Он что, ел в своей комнате? Чимин, в этом доме едят за столом. — Он до самого вечера пропадает на учебе, отстань от мальчика. Хорошо, если он вообще поел, — Чимин тяжело вздыхает, пока моет оставшуюся пустой посуду. — Ясно, — Досон тут же теряет интерес к разговору, доставая телефон и утыкаясь в него. Чимин закатывает глаза, вспоминая, почему приняла решение развестись. — Приду позже, можешь ложиться, пока меня не будет. И, закончив с посудой, мамочка идет к комнате сына, стучась в дверь, но получая полное игнорирование. Осмелев, она жмет на ручку и открывает комнату, но не видит внутри никого. На столе остывший ужин, и ни следа Чонгука. Мама тут же отправляется к ванной. Не спрашивая больше, она даже не стучится, когда внезапно врывается в комнату с хмурым выражением лица. — Чонгук, что ты тут делаешь? Чонгук вздрагивает, резко отрывая голову от рук и смотря на возвышающуюся над ним мать. — Мамочка?.. — в глазах рябит от яркого света, щеки сводит от пролитых слез, а во рту пересохло. — Чонгук… — сердце тут же сжимается, когда омега видит сына таким потерянным и заплаканным. Она тянет к нему руки и поднимает с пола, тут же принимаясь вытирать оставшиеся мокрые дорожки со щек. — Детка, поговори с мамой, не убегай… Мама всегда рядом с тобой, родной… — Чимин нежно касается щек сына, выпуская успокаивающие феромоны. — Мама… — Чонгук тянется к маме всем своим существом, в разбитом состоянии совершенно не замечая, как зверь поднимает голову и принюхивается. — Мамочка… — он тут же обнимает Чимин в ответ, прижимая к себе и пряча голову в сладко пахнущем сгибе плеча. — Мамуля… Омега крепче жмется к сыну, поглаживая его по затылку, не прекращая выделять успокаивающие феромоны. Она очень переживает из-за того, что мальчик может начать винить во всем себя. Что замкнется от нее, отдалится. Она… не может позволить этому случиться. Чонгук ее сын, и она, как мама, должна сделать все, чтобы ее ребенок не плакал в ванной. Мама чуть отстраняется, чтобы начать чмокать сына в щеку, незаметно потягивая носом самый родной на свете аромат — ореховый. — Мамочка здесь… Чонгуки, ты совсем ничего не съел… Так нельзя, ты должен поужинать… — Мама… — Чонгук ближе льнет к омежьему телу, совсем не контролируя, как ладони снова начинают сползать на упругую попку, а нос шарится по изящной шейке, глубоко втягивая в себя сладкий феромон. И все было бы хорошо, он бы смог насытиться ненавязчивой лаской, если бы не резко вернувшийся в сознание волк. — Омега, — утробный рык вырывается из полных губ, а спустя секунду Чимин оказывается сидящей на столешнице с сыном между широко разведенных ног и спущенным под сиськи топом. Чимин зажимает себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, когда хватается за крепкие плечи сына, чтобы не свалиться. Она всхлипывает от безнадеги ситуации, и не может поверить в то, что пока она пьет таблетки, их отношения с Чонгуком на грани дозволенного. Грани, которой уже не существует, которую Чонгук переступает снова и снова, а ее собственная омега рвется навстречу и тянет за собой. Чимин ненавидит себя, но ничего не может поделать с собой. У нее нет сил оттолкнуть молодого самца, нет сил сопротивляться ответному желанию, ведь он… Этот альфа такой замечательный… — Чонгук, тебе нельзя… — Можно, — он рычит прямо в нежную шейку, подцепляя тонкую кожицу зубами и чуть прикусывая. — Моя! — крупные ладони жадно впиваются в мягкие сиськи, тянут соски на себя, выкручивают их и сдавливают, заявляя право собственности на два великолепных бидона, которые волк так сильно хочет втянуть ртом. — Моя омега, — он наклоняется, обхватывая левую грудь губами, и с силой сосет, сдавливая вторую сиську рукой. Чимин хнычет и вся заливается краской. Всего в нескольких комнатах отсюда в кровати лежит муж, который, очевидно, собирается трахать ее ночью, а она сидит в ванной с раздвинутыми перед сыном ногами, как грязная потаскуха. Чимин всхлипывает и комкает ткань футболки на спине Чонгука, сильно жмурясь. Ей тошно, ей приятно, ей до дрожи восхитительно. Метания убивают ее. — Пожалуйста, Чонгук, отпусти меня… — Ты сама пришла, — Чонгук рычит прямо в мягкую сиську, прикусывая сосок и поднимая глаза на любимую мамочку. — Твоему сыну плохо, омега, выполняй свой долг. Чимин насилу отрывает альфу от своих сисек и подтягивает топ, тут же обнимая мальчика за шею, чтобы прижать плотно к себе, вжимаясь в его твердую грудь. Мама стискивает руками шею молодого альфы, упираясь в него животиком, и хнычет из-за того, как сильно течет только от запаха и рук мальчика вокруг себя. Может ли она позволить себе облегчить страдания сына? Может ли позволить себе немного удовольствия и доставить его альфе?.. Чонгук брыкается, тяжело дыша и гневно смотря в глаза мамочки. — Ты не любишь меня? Чимин теряется, хлопая ресничками, и стеклянным взглядом, точно двумя хрусталиками, смотрит на сына. Это грязный прием. — Чонгук… Конечно люблю, малыш… — Тогда почему ты не хочешь облегчить мне страдания? — Чонгук непонимающе смотрит на омегу, не видя в ней свою мать. — Это из-за тебя! — он рычит, хватая мягкую ладошку и кладя на затвердевший член. — Исправляй. Чимин на инстинктах зажимает ладонью массивную выпуклость и скулит от того, как киска судорожно поджимается, желая скорее ощутить этот член. Опробовать каждый миллиметр и испачкать в соках. Чимин не может остановиться тереть Чонгука сквозь брюки, и чтобы скрыть стыд за то, что она делает, упирается лбом в плечо мальчика, обессиленно всхлипывая. Глядя на свою руку, Мими проклинает тот день, когда впервые возжелала собственного сына как мужчину. Этого не должно было случиться. Но она продолжает наблюдать за тем, как подрагивающая ладошка трет внушительных размеров орган, превосходя в этом даже своего отца. Чонгук тоже смотрит. Смотрит как собственная мать сминает его член, умело стимулируя даже через ткань, и низко порыкивает на каждое приятное движение. Не сдерживаясь, он снова высвобождает пухлые сиськи наружу, жадно сминая одну руками, и глухо мычит, хватая омегу за волосы и отрывая от себя красивую головку. Чонгук смотрит в темные, наполненные похотью глаза, сильнее вжимаясь в маленькую ладошку, и сглатывает, когда взгляд скользит ниже, прямо на широко распахнутые губки. Может ли он?.. Омега запрокидывает голову из-за чужой руки в волосах, которая держит крепко и уверенно. Чимин туго сглатывает, когда смотрит в искаженное похотью лицо сына, и делает очередную ошибку, когда опускает взгляд с черных глаз, скользя по фактурному носу к капризному изгибу губ. Собственный язык тут же пробегается по устам снаружи, увлажняя их. Что, конечно же, безошибочно считывается волком. Чонгук нападает на мамины губы сразу же. Жадно. Дико. До сдавленного стона и царапнувшего мягкую плоть клычка. Он стискивает пышные бедра ладонями, раздвигая их еще шире. Отталкивает мягкие ручки от члена и несдержанно толкается им пусть и в скрытую тканью, но все же киску. Горячую, влажную, совсем недавно натянутую на толстый хуй и желающую оказаться там снова. Чонгук чувствует. Он все чувствует. Мамино желание. Свой стояк. Ее киску под своим бугром. Ловит тихие стоны ртом и глубоко проталкивает язык, чтобы слиться с мамочкой воедино хотя бы так. Омега теряет рассудок окончательно, когда ее сшибает ореховая лавина насыщенного вкуса и запаха. Она хватает сына за шею и жадно отвечает, будто дорвавшаяся до желанного омега, стонет тихонько в чужой рот и не прекращает умело вылизывать его, щупая мальчика ладошками везде, где может достать. — Малыш… — Чимин насилу отрывается, когда начинает задыхаться, но сама снова льнет за поцелуем, теряясь в безумии своих расшатанных чувств. Все, чего омега жаждет — почувствовать этот восхитительный член внутри себя, хочет позволить себе делать все, что захочется, и проигрывает волчице, потому что забирается ладонями под чужую футболку, щупая горячие крепкие мышцы. Чонгук быстро толкается в мягкую промежность, с силой вдавливая член в натянутую на киске ткань. Он запускает ладони под слабую резинку, накрывает ими голую попку и помогает мамочке толкаться навстречу, превращая петтинг в подобие секса. Этого мало, но его неопытному организму достаточно, чтобы спустя несколько несдержанных движений постыдно кончить прямо в собственные трусы. — Мама… — он стыдливо прячется в изгибе чужой шейки, тяжело дыша и сильнее вжимая стонущую омегу в свой пах. — Мамочка… — Малыш… — Чимин чувствует, когда сын доходит до финала, и поэтому сильнее впивается в его талию на случай, если альфа снова решит убегать. — Мой хороший… — Мама… — волк исчезает сразу же, стоит последней пульсации прокатиться по стволу, оставляя за собой растерянного Чонгука. — Мама, прости, это не я… Это он… Я не могу… — Чонгук начинает заикаться, не в силах справиться со свалившейся на него ответственностью. — Ты же знаешь, я не… Я не такой… — Конечно я знаю, мой хороший… Все хорошо… Мы справимся с этим, ладно? Все будет хорошо… Чимин поправляет одежду и спускается на пол, становясь значительно ниже мальчика. Она взъерошенная, неудовлетворенная, но о себе даже не думает, когда видит убитого горем сына. Так не должно быть… — Мы справимся, Чонгук… — мама гладит мальчика по талии, а затем тихонько выходит из ванной, чтобы не смущать еще больше. — Нет… — он шепчет еле слышно, снова соскальзывая на пол и с ужасом трогая мокрые шорты в районе паха. Кончить так постыдно… прямо возле маминой… возле ее… Чонгук взрослый альфа, но он не может сдержать новой порции слез, когда чувствует не просто тоску. Нет. Это безнадежность. Тотальное чувство неизбежности чего-то темного и неправильного. Чего-то, что никогда не вернет его отношения с мамой к норме. Чего-то, что уже поделило жизнь на «до» и «после», и будет вести свою разрушительную линию дальше. Чего-то, для чего не существует правильного решения. Чимин переводит дыхание, а затем кладет руку на сердце, будто пытаясь так его утихомирить. Она не хочет возвращаться к мужу, но и не может пойти к Чонгуку. Стоит, оглядываясь в гостиной, не понимая, где теперь ее место, и кто она такая. Изменщица? Преступница?.. — Чимин! — Досон кричит из спальни, заставляя ее вздрогнуть. — Ты идешь?! Вздохнув, Чимин не остается ничего, кроме как вернуться к мужу. Она сообщает, что сполоснется, и, чтобы смыть с себя запах сына, она юркает в смежную со спальней ванную, оттирая кожу до скрипа. Этой ночью она старается быть как можно тише.