Mommy's milk

Чонгук мог бы проснуться рано, но этой ночью он так и не смыкает глаз. Из глубоких диких мыслей его вырывает резкий звук будильника, оповещающий о начале нового учебного дня. А так как вчера он уже пропустил несколько пар… Подъем с пола дается ему тяжело. Еще тяжелее душ, чистка зубов, сборы на учебу. Он бросает взгляд на оставленную с вечера полную тарелку еды, но не находит в себе сил прикоснуться к ней. Чонгук устал. Устал так сильно, что просто выходит из дома тенью себя прежнего и грустно бредет в сторону метро. Часто его подвозила мамочка, но теперь… теперь все будет иначе.

***

Утром Чимин просыпается два раза — конечно, потому что Досону срочно нужно было спустить для хорошего продуктивного дня, а потом ближе к обеду, когда дома уже давно никого нет. Омега приводит себя в порядок и, блуждая по дому, неосознанно бредет к Чонгуку в комнату. Запах, ощущаемый теперь совсем по-другому, будоражит омегу. Чимин вспоминает, как она спала здесь, в его постели, как куталась в одеяло… И не может сдержать себя от того, чтобы не забраться внутрь. Беременная самочка чувствует себя здесь максимально комфортно, она ерзает и устраивается удобнее, вжимаясь горячим лицом в подушку. Она ужасна. Нюхает постель Чонгука, когда сам он на учебе… Но чем дольше она вдыхает ореховый аромат, тем сильнее омега начинает урчать, разнеженная и расслабившаяся. Она не замечает, как снова засыпает. Досон отпустил ее только в третьем часу ночи, когда у Чимин уже не было сил даже держать ноги раздвинутыми. После того, как половая жизнь восстановилась, Чимин действительно стала ощущать себя спокойнее. Ее омега больше не тревожится, а следовательно, и нервы больше не мешают беременности. Но Чонгук… На следующий день все повторяется за исключением того, что Чимин нужно ехать в клинику. Она бы с радостью взяла с собой старшего сына, но приходится отправляться одной. Там ее уже ждет врач, который ведет ее беременность. — Доброе утро, госпожа Пак, — доктор встречает ее с привычной сухой маской на лице и усталостью в темных глазах. — Как Ваше самочувствие? Таблетки помогли? — Доброе, — омега присаживается рядом с доктором, складывая руки на колени. Как и всегда, она немного волнуется, и сейчас это ощущается сильнее, когда рядом нет сына. Но о нем она говорить точно не собирается. — Все хорошо. Таблетки… И правда помогли. До сих пор помогают. Просто чудо какое-то. — Отлично, — врач черкает в ее карте, быстро листая страницы. — Ваши анализы пришли, сейчас все хорошо, но во избежание будущих отеков пора начинать регулярный массаж. Делать его должен Ваш альфа для урегулирования гормонального фона. С этим же не будет проблем? — О, думаю… Думаю, не будет, — не особо уверенно отвечает Чимин, но склоняется к тому, что Досон будет не против перед сексом уделять этому некоторое время. Он ведь уже… Делал это много лет назад в первую беременность. — Отлично, — врач снова что-то черкает, а затем отрывает лист и протягивает Чимин. — Вот рецепт. Как Вы, наверное, помните после первой беременности, эти мази имеют возбуждающий эффект, поэтому продаются только с разрешения врача. Когда кончится, мы обновим рецепт. Есть какие-нибудь жалобы? — Нет, все в порядке! — тут же выпаливает Чимин и даже почти не врет. То, что таблетки привлекают еще и сына, она раскрывать не собирается. Вместо этого она берет рецепт и поднимается, чтобы скорее убраться отсюда. Она ненавидит больницы. — Спасибо большое за рекомендации и рецепт. — Не за что. Не забудьте, у Вас плановое УЗИ через две недели, заодно повторно сдадим анализы. — Хорошо. Спасибо большое еще раз. Чимин пятится к двери и, подобрав сумочку, выскальзывает из кабинета, мечтая поскорее отсюда убраться. По дороге домой она заезжает в пекарню, чтобы взять упаковку лимонных кексов, а уже дома просто растягивается на диване с книгой и лакомством, ожидая остальных обитателей. Декрет Чимин не любит только из-за одной вещи — приходится отложить работу и страдать бездельем практически весь срок, чтобы не подвергать ребенка и свое тело рискам.

***

До самого вечера Чонгук избегает возвращения домой и только когда цифры неизменно приближаются к полуночи, ему приходится сесть на последний автобус и поехать туда, где, как он надеется, все давно спят. Встречи с родителями он точно не выдержит. Особенно, с мамочкой. Но, как часто бывает, по велению судьбы дома никто не спит. Свет горит в родительской спальне и гостиной — Досон недавно вернулся с работы, а Чимин, закончив очередной неприятный разговор с мужем, пытается взять себя в руки. Конечно, все закончилось очередным унижением. Чимин не знает, на что надеялась, когда действительно верила в то, что Досон ей поможет. Она оставила чертову мазь на столике, стоя у окна: высматривала в каждом прохожем Чонгука, которого все еще не было дома. Внезапно свалившиеся в одночасье проблемы убивают омегу. Она не может сдержать слез, зажимая рот рукой, чтобы не привлекать внимания. Ей нужна забота и тепло, пока она носит ребенка, она устала чувствовать себя какой-то «не такой» из-за того, что Досон просто ее разлюбил. И не может привыкнуть к тому, что между ней и сыном разрастается пропасть. Некогда единственная ее опора и поддержка сейчас крошится, точно песочный столбик, развеивается по ветру, вновь оставляя ее одну. Чимин просто хотела, чтобы все было хорошо. Чтобы у них была крепкая большая семья, но вторая беременность в который раз открывает ей глаза — как раньше уже не будет никогда. Именно в этот момент Чонгук появляется на пороге. Свет в окне он видел еще с улицы, но до последнего надеется, что ему удастся проскользнуть в комнату незамеченным. Чимин вздрагивает, когда слышит скрежет в замочной скважине. Она наскоро утирает лицо, избавляясь от влаги, но с места не сдвигается. — Привет, — мягко здоровается мамочка, когда видит сына. Глаза ее, будто живущие отдельной жизнью, непроизвольно наливаются слезами вновь. — Мама? — стоит Чонгуку увидеть ее, услышать надсадный всхлип, вдохнуть горчащий феромон, и он тут же сбрасывает ботинки с ног, подлетая к ней в три шага и утягивая в объятия. — Почему ты плачешь, что случилось? Это из-за меня? Чимин вся сжимается в объятиях, утыкается лицом сыну в грудь, чувствуя, что сдерживаться выходит с трудом. С каждой секундой тело предает ее. — Все… Все в порядке, милый, это не из-за тебя, — первое, что обозначает мамочка, чтобы сын не надумал лишнего. — А кто? Отец? — Чонгук кладет ладонь на темные волосы, мягко гладя маму по голове. — Что он опять сделал? Он дома? — Нет, детка, — Чимин старается взять себя в руки, неосознанно втягивая больше орехового аромата, который дарит ей успокоение и тепло. — Он уже, наверное, спит. — А что? Кто? Из-за чего ты расстроена? — Чонгук чуть отстраняется, чтобы посмотреть маме в лицо. Он старается практически не дышать и не думать о том, что было. И что может случиться снова, если он слишком долго будет прикасаться к ней. — Тебе нельзя плакать, сестричке вредно. — Это просто гормоны, все хорошо, — Чимин правда старается взять себя в руки, приводя дыхание в норму. Она снова трет красные воспаленные глаза и переводит взгляд за спину мальчику, заметив оставленный тюбик мази на столике. Нужно забрать его и выбросить при первой же возможности. Досон плевать хотел на то, что творится с ней во время беременности. Она плохая омега, раз выбрала такого альфу. — Почему ты не спишь? — Чонгук целиком отстраняется от матери, идя к кухонной стойке. — Давай я заварю тебе травяной чай? Чимин идет следом за сыном, с трудом взбираясь на стул. Что она должна сказать? Правду, чтобы он снова злился на папу? Что не может лечь спать в кровать с Досоном, потому что ненавидит его? — Сейчас уже лягу. Не могу спать, когда тебя нет дома. — Прости меня, я просто… — Чонгук взъерошивает волосы, включая чайник. — Ну, ты понимаешь… — он старательно не смотрит на мамочку, насыпая в заварничек травы и добавляя замороженных ягод для вкуса. — Это из-за таблеток. Помнишь, доктор посоветовал… Это все из-за них. Я больше не буду их пить, чтобы… Не случалось подобного… — Ты должна, — Чонгук говорит решительно, дожидаясь, пока вода закипит и вливая ее в заварничек. — Это нужно для ребенка. Тем более… — он жует нижнюю губу, тяжело выдыхая, и все же признается. Чонгук — будущий врач и не должен бояться озвучивать диагнозы. — Это уже не поможет. Омега тут же поднимает голову и растерянно смотрит на сына округлившимися глазами. — Но… Почему?.. — Поздно, — Чонгук разворачивается, аккуратно ставя перед ней чайничек и небольшую кружку. — Синдром исчезнет, только если… Короче нам такое не подходит. — Только если что, Чонгук?.. — тихо спрашивает мама, не сводя взгляда с сына. — Только если завершить все до конца, — Чонгук грустно усмехается, открывая холодильник и замечая коробочку с лимонными кексами. Он тут же достает один, кладет на блюдечко и так же ставит перед мамочкой. — Думаю, мне нужно переехать в общежитие. — Но… — Чимин теряет всякий интерес к угощениям и чаю, выпрямляя спину. Она чувствует, как внутри растут тревога и страх. Как сковывают внутренности и забиваются в глотку, не давая дышать. Как расползаются по венам и парализуют, заставив до конца выпрямить спину. — Но… Зачем тебе уезжать… Мы же… Если ты уедешь, ничего… Ничего не изменится… Как мы будем видеться?.. — в голове Чимин сеется хаос, и глаза снова становятся мокрыми. Она чувствует себя беспомощной. Она стала отвратительной женой, и теперь не может решить проблему с сыном. Что она вообще может? — Мама, прошу, не плачь! — Чонгук тут же подлетает к омеге, садясь на соседний стул и значительно понижая голос, чтобы не услышал отец. Он берет маленькие ладошки в руки и нежно их сжимает. — Я постараюсь найти себе омегу, провести с ней следующий гон. Вдруг учебник ошибается и все исправится, м? — он проникновенно смотрит в лунные глаза мамочки, молясь, чтобы волк не вернулся и снова не забрал себе его разум. Чимин крепко держится за руки сына, подтягивая их ближе, как если бы хотела притянуть Чонгука к себе. Ее омега немного успокаивается, но этого недостаточно, чтобы успокоиться полностью. Она думает, что это логично. И верит, что другая омега поможет им справиться. Но… Переезд… Она не может остаться одна. Ей совсем скоро рожать, Досон плевать хотел на нее и ребенка… Чимин боится. Чонгук не должен сидеть рядом с ней. Не должен заменять ей мужа, но Чимин ничего не может поделать с тем страхом, что окутывает ее. Чонгук — ее единственная опора. А с кем она останется без него?.. — Как скоро твой гон? — Через месяц, — Чонгук понуро опускает глаза в пол, всеми силами дыша через рот. — Я никогда не был с омегой, может, это поможет сменить фиксацию… — Совсем скоро… Тебе нужно скорее найти омегу… — Да, я знаю, — Чонгук снова отстраняется, самостоятельно наливая чай в кружку и двигая к маме. — Я разберусь, мам, попей, пожалуйста. Чимин без интереса делает несколько глотков, а затем встает, спохватившись. — Ты же ничего не ел! Сейчас я разогрею. — Мам, не надо, я сам, — Чонгук мягко тянет мамочку за талию, заставляя сесть обратно. — В микроволновке? Омега не в силах сопротивляться альфе, даже если это ее сын, поэтому опускается обратно, наблюдая за ним. — Да. — Спасибо, — Чонгук подскакивает и, не глядя, включает микроволновку. — Кстати, ты сегодня была у врача? У тебя же прием должен был быть. — Да, все хорошо. Через две недели узи. — Были еще какие-нибудь рекомендации? Чимин вздыхает, возвращаясь к причине, которая снова довела до ругани с Досоном. — Да, мне нужно делать массаж. — О-о… — Чонгук тарабанит пальцами по столешнице, ожидая, когда ужин разогреется. — Ты уже нашла массажиста? — Нет, я… Поищу позже. Найду, — кивает омега. — Хочешь, я поищу? — Я справлюсь, милый, спасибо. — Ясно… Ладно… — Чонгук чувствует укол в сердце, понимая, что это из-за него. Мама отталкивает его и поступает абсолютно верно. Он должен сделать то же самое. — Тогда я… Я напишу заявление на комнату в общежитии? — Детка, ты уверен, что это… Необходимо? — Чимин смотрит на сына с немой мольбой не делать этого. Эгоистично, но по-другому она просто не может. Она не сможет без Чонгука… — Я не могу себя контролировать, мам, — голос Чонгука дрожит, когда он достает тарелку из микроволновки и ставит по другую сторону стола. — Я опасен для тебя. Это тяжело. Принять то, что от нее ничего не зависит — тяжело. Она должна смириться и отпустить сына. Он уже совсем взрослый, кто знает, может, вскоре он тоже заведет семью… Чимин нужно научиться справляться одной и перестать надеяться на альф. Она туго сглатывает и опускает расстроенный взгляд на лимонный кекс, который в глотку не лезет. Почему это случилось с ними? Почему она должна остаться одна? — Мама, пожалуйста, не расстраивайся, — Чонгук точно так же опускает взгляд в свою тарелку, палочками мешая рамен, — У меня правда нет сил… Я просто теряю разум и все, что происходит… Я будто наблюдаю со стороны, но ничего не могу сделать… — Прости, да, ты прав… Я думаю только о себе… Если это поможет справиться… То да, конечно, пиши заявление… — Мама… — Чонгук поднимает растерянный взгляд на мамочку, протягивая ладонь вперед и сплетаясь с ней пальцами. — Мама, почему ты так говоришь?.. — Главное, чтобы с тобой все было хорошо, — Чимин не удерживается и тянет вторую ладонь вперед, чтобы ощутить эту поддержку. Она хотела бы прижаться к своему сыну, как раньше, и хоть на мгновение забыться, окутанной ореховой сладостью, но даже это теперь ей не светит. Волк Чонгука сходит с ума от любой близости, и даже это, — скрепленные ладони, — не гарантия, что он не возьмет верх над мальчиком вновь. — Нет, мама, — Чонгук с силой сжимает палочки, решительно смотря в глаза напротив. — Главное, чтобы с тобой все было хорошо. Чимин глубоко вздыхает. Она будет. Конечно будет. У нее нет выбора. Но… Отсутствие рядом сына значительно скажется на ее состоянии, и об этом она молчит, ободряюще улыбаясь. — Со мной все хорошо, милый. Ведь у меня такой замечательный малыш вырос… — И растет малышка, — Чонгук многозначительно смотрит на край стола и после приступает к еде. — Мам, пей чай, пока не остыл. Спать будешь хорошо. Чимин кивает и возвращается к своему мини-ужину. Они едят какое-то время молча, но Чонгуку гнетущая тишина дается еще тяжелее, чем разговоры. Поэтому он снова поднимает глаза на маму, старательно натягивая на лицо искреннюю улыбку: — Мам, так вкусно! Чимин отвлекается от гнетущих мыслей, поднимая голову. Она смотрит на сына, окруженного интимными сумерками, и улыбается так же тепло и искренне, мечтая, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Чтобы Чонгук… Никогда не покидал ее… Что, если это она во всем виновата? Что, если бы сын не тратил так много времени на маму, он бы нашел давно омегу и все было бы в порядке? — Ну чего ты? — Чонгук не может спокойно смотреть на эту грустную улыбку и снова тянется вперед, переплетаясь с мамочкой пальцами. — Не грусти, мамуль, все наладится! — Конечно, милый, — кивает Чимин, — по-другому быть не может. — Ладно, хорошо, — Чонгук быстро доедает остатки, вставая и смывая тарелку. После он кладет ее в посудомойку и потягивается, радуясь, что дома все более-менее спокойно. — О, сегодня полнолуние! — Чонгук замечает круглую луну в окне и идет поближе, чтобы полюбоваться, а после видит и небольшой тюбик. — Что это? — он быстро читает название и непонимающе оборачивается на маму. — Зачем тебе массажная мазь? Ты же будешь ходить к мастеру. Чимин смотрит сначала на тюбик в руках Чонгука, потом в сторону их с Досоном спальни, а потом снова на Чонгука. — Вообще… Я думала, мне поможет твой папа… Но я с самого начала должна была понимать, что этому не бывать, поэтому… — О-о… — Чонгук вертит тюбик в тонких пальцах, то и дело кидая напряженный взгляд на мамочку, и уже тише спрашивает. — Знаешь, нас учили делать массаж… Чимин приподнимает брови и смотрит на сына округленными глазами, будто это что-то удивительное. Конечно, врачей учат делать массаж. — Правда?.. Ну… да, — Чонгук заливается краской, стараясь скрыть от мамочки смущение. Он правда может? Может снова ее коснуться, чтобы волк не проснулся и не накинулся? Может остаться просто сыном? На самом деле Чонгук сомневается. Ему страшно предлагать такое, но еще страшнее оставлять мамочку без помощи, которая ей действительно нужна. Просто нужно позаботиться о безопасности. — Когда именно тебе нужно начинать? — Я… Я думала сегодня, — вздыхает омега, потирая между собой пальцы. Она надеялась, что Досон возьмется и за это тоже, но очень ошиблась. Конечно, ведь это не то же самое, что пихать член в текущую дырку. — О… — Чонгук удивленно распахивает рот, бросая быстрый взгляд на спальню отца. — Отец уже спит? — Думаю да, он пришел и сразу же лег. — Ясно, — Чонгук возвращается к столу с тюбиком в руках и внимательно смотрит на мамочку. — Тогда в гостиной? Чимин снова теряется с ответом, лишь хлопая на сына глазками. — Что… В гостиной?.. — Ну… Массаж? — Ты хочешь сделать мне массаж?.. Чимин не знает, почему ей так волнительно от этой мысли, но она вся подбирается, когда думает о том, что руки сына к ней прикоснутся. Снова. Она не должна об этом думать, но она думает. О сыне и его альфе, который хочет ее как омегу. — Ну… — Чонгук смущенно опускает глаза в пол, перетаптываясь с ноги на ногу. — Твоему организму это необходимо. Это медицинский массаж… Если ты позволишь, я буду… нежен, — Чонгук тяжело сглатывает, не рискуя оторвать глаза от пола. Чимин повторяет движение и сглатывает так же, вздыхая. Поднимается из-за стола и тепло улыбается, взяв Чонгука за руку. — Спасибо, что заботишься обо мне. Пойдем. Чонгук как завороженный идет следом за мамочкой, неверяще смотря на сжимающую его руку ладошку. От места их соединения отскакивают искорки удовольствия, распространяясь по всему телу и он не может поверить, что после всего она продолжает ему доверять. Когда они доходят до гостиной, Чонгук внимательно смотрит на диван, а после снова переводит взгляд на мамочку, нервно сглатывая и ожидая, что она будет делать дальше. Чимин присаживается на краешек дивана спиной к сыну, а затем чуть оборачивается, развязывая кофточку на груди. У нее снизу топ, он не должен помешать массажу, а еще спрячет от Чонгука то, что он не должен видеть. Чонгук присаживается позади мамочки, выдавливая немного мази на ладони и грея ее теплыми пальцами. Он вдыхает пряный мускусный запах, дергает носом и старается отогнать от себя мысли о том, что снова так близок к ней. Кажется, любое движение может стать лишним, но Чонгук всеми силами старается думать только о массаже. Всего лишь медицинская процедура, ничего особенного. Ничего лишнего. Всего лишь разминка мышц беременной омеги. Правда же? Он кивает сам себе, стараясь дышать ртом и осторожно касается оголенных плеч, тут же вздрагивая от искорок удовольствия, просквозивших все его тело. Чимин вздрагивает внутри от горячего импульса, что прошивает тело после первого прикосновения, но никак не выдает себя, лишь шумно выдохнув через нос. Мамочка напряжена, но с каждым касанием чужих рук расслабляется, чувствуя, как мазь приятно покалывает и разогревает кожу. Беременная омега млеет и начинает пахнуть слаще, полностью довольная и умиротворенная. Чонгук чувствует это. Конечно же он всеми фибрами ощущает каждую пряную нотку медленно возбуждающейся омеги, а вместе с ним поднимает голову и волк. Чонгук держится. С трудом, но он продолжает мягко массировать покатые плечи, опускается ниже, к выпирающим лопаткам и с силой надавливает на них подушечками, стараясь то ли посильнее снять мышечные спазмы, то ли оставить отпечаток собственных рук на ладном, нежном тельце. Со спины мамочка так же прекрасна, как и спереди, и Чонгук то и дело невзначай кидает взгляд ниже, рассматривая ложбинку под гибкой поясницей и мечтая запустить туда руки. Но пока волк оставляет контроль ему, Чонгук не переходит границы. Или, по крайне мере, старается. Спину массировать легко, здесь нет участков, касаться которых было бы неприлично, пока он не доходит до бочков и не просит мамочку поднять руки, чтобы он смог помассировать прямо там, где совсем немного до груди. Лишние пара сантиметров и Чонгук толкнется подушечками в мягкие полушария. Но лишь надеется, что сегодня они справятся без происшествий. И, конечно же, это является опрометчивостью. Чимин чувствует воздействие всего подряд на измотанное беременностью тело: почти сошедший на нет эффект прописанных таблеток, которые привлекали мужа к сексуальной близости, очень долгое отсутствие секса, которым омеге хочется заниматься ежечасно, и сладкие феромоны молодого альфы, что так нежен, ласков и внимателен к ней. Чимин забывает о том, что этот альфа — ее сын. Омега лишь чувствует самца, и открывается ему все доверительнее, когда приподнимает руки и позволяет массировать свою кожу и мышцы, распаляясь лишь от этих невинных касаний. Чонгук забывается, переходя пальцами сначала на ткань, а затем и под нее, преодолевая мягкую резинку и касаясь чувствительного местечка прямо под подмышками. Он упруго нажимает на все еще отличную кожу, старается следовать технике, но чем больше времени проводит рядом с мамочкой, тем сильнее сладкий феромон забивает ему легкие, проникая глубоко внутрь молодого тела и оседая в стремительно теплеющем паху. — Тебе не больно? — собственный голос кажется неожиданно хриплым, настолько, что Чонгуку приходится прокашляться, чувствуя, как начинает кружиться голова. Блять. Дело плохо. Если волк вырвется до того, как они закончат… он кидает короткий взгляд в сторону спальни отца и надеется, что его зверь не настолько глупый и не будет претендовать на мамочку, пока старший волк дома. Омега, прикрыв глаза, все ближе и ближе отклоняется к сыну, млея от расслабляющих прикосновений. — Вовсе нет, что ты… — выдыхает Чимин, с удовольствием расположившись на груди у альфы. Тело само тянется ближе, чтобы растечься в удобной позе. Чонгук на миг замирает, когда мамочка полностью на него облокачивается, а после расслабленно выдыхает, отдаваясь сладчайшему феромону. Ладони странно покалывает, он чувствует, как сильно они нагреваются, но сбрасывает все на разогревающие свойства мази. Полностью сосредотачиваясь на мягком омежьем теле, он забывает про свое. Не замечает ни бугрящихся мышц, ни колом стоящего члена, упирающегося прямо в гибкую поясницу навалившейся на него омеги. Чонгук не думает ни о чем, кроме нежной кожи под горящими пальцами, а когда они доходят до огромного живота, и вовсе теряет связь с реальностью. Ощущение маленькой омежки под ладонями размягчает сердце, заставляет кровь быстрее бежать по венам и пульсацией отдавать в висок. Чонгук непроизвольно рычит, чувствуя связь с ребенком и растущую потребность защищать и совсем забывает о том, что это не его потомство и не его омега. Он властно надавливает на живот, безошибочно чувствуя под ним маленькое тельце и широким мазком языка проходится по виску омеги, оставляя на ней свой запах. Разум Чонгука все еще принадлежит ему, но инстинкты все равно берут вверх. Слыша грудной рык молодого самца, Чимин жмется к альфе ближе и заламывает бровки, чувствуя, как омега начинает покорно вилять перед ним хвостом. По коже ползут мурашки, а в трусиках становится очень мокро из-за неконтролируемо выделяющейся смазки. Чимин машинально возвращается к эпизодам, когда эти сильные руки дарили ей удовольствие, заботились о ней и поддерживали. Она знает, что этот альфа идеален, а оттого цветёт еще сильнее, распространяя по комнате сладчайшие феромоны наслаждения и соблазна. Чуть всхлипнув, Чимин поворачивает голову и тычется носиком в крепкую шею сына, собирая с нее сливочный аромат орехов. Чонгук чувствует касание каждым миллиметром напряженного тела. Замирая он дает мамочке возможность себя обнюхать, а после рычит еще сильнее, поднимая одну руку выше, прям под спрятанную под топом грудь, а вторую опуская на мясистое бедро и с силой вдавливая в него сильные пальцы. — Омега, — собственный голос сочится так незнакомой ему властью. Взрослой, сильной. Так звучат зрелые альфы, но никак не совсем недавно вышедший из пубертата молодой волк. — Пометь, — он давит на нее один словом, сильнее прижимая мягкое тельце к себе и отклоняя шею. — Оставь свой запах на мне. И омега подчиняется, не раздумывая. Она заносит руку назад и клонит к себе мальчика ближе, совсем потеряв себя в этом отчаянном желании принадлежать этому волку. Нос ее выискивает самое подходящее место, она нюхает альфу и лижет на пробу вкусную кожу, затем накрывая распахнутыми губами весь участок. Мокрый язык вырисовывает узоры, Чимин чуть посасывает кожу и метит собственного сына, под натиском сильных рук раскрывая ноги и чуть выгибаясь, млея от прикосновений. Чонгук млеет тоже. Тихо порыкивая он уже не помнит о втором волке, находящимся от него всего в нескольких десятках метров. А стоило бы. Резко поднимая ладонь еще выше Чонгук быстро сжимает мягкую грудь, а после опускает руку вниз и уже двумя разводит стройные ноги еще шире. Чонгук вспоминает о массаже и начинает мягко массировать проминающуюся под пальцами кожу, находясь как можно ближе к горячей промежности. Близко, но не касаясь, он гладит, мнет, сжимает и сдавливает мамочку так, как хочет сам, пока она тихонько чмокает своими пышными губками в его шею. — Такой массаж тебе прописал доктор? — Чонгук… — щечки Чимин рдеют, она краснеет и пышет жаром, но не противится, не закрывается, позволяя альфе делать то, что ему хочется. Прикосновения распаляют омегу и делают ее еще более влажной. Между ног концентрируется сильнейший сладкий аромат карамели, и она снова целует Чонгука в шею, пряча горячее лицо. — Мне так хорошо… Чонгуку не нужно повторять дважды. Если омеге хорошо, его задача, как альфы, сделать, чтобы стало еще лучше. И он делает. Мамочка не успевает и пискнуть, как шортики собираются в узкую складочку вдоль припухших губок, а пусть и неумелые, но крайне старательные пальцы начинают массировать сосредоточение ее удовольствия. Чонгук с огромным удовольствием смешивает вязкую мазь с не менее густыми омежьими соками, втирая их в мокрую, горячую писечку. Все еще не волк, но уже и не Чонгук. Или это все еще он? Чимин вздрагивает и громко всхлипывает, тут же зажав себе рот, испуганно повернувшись в сторону спальни. Она хнычет от того, как хорошо ей делают пальцы сына, и изнемогает, потому что губки от мази наливаются кровью, пухнут, а клитор горит адским огнем, заставляя заливать все вокруг смазкой. Омега так сильно хочет проникновение, так сильно хочет член, что это желание практически причиняет боль. Ее киска не должна быть пустой, в ней должен быть толстый член. Чимин хорошо помнит, как он выглядит. Никак не может забыть, как Чонгук дрочил, пока Досон ебал ее, как грязную потаскуху. А теперь хочет, чтобы ее точно так же оттрахал Чонгук. Чонгук чувствует это желание. Оно вытекает ему из глубины этого прекрасного тела, пачкает пальцы и втирается в кожу, пока он массирует нежные складочки. Не выдержав, Чонгук подносит ладонь к лицу, вдыхает сладкую карамель и на глазах у ошарашенной мамочки слизывает с пальцев все, чем она его так бесстыдно перемазала. — Как вкусно, мамочка. Так хорошо кормишь своего сыночка. — Боже… — омега вновь прячется у сына на шее, облизывая запаховую железу в сотый раз, чтобы хоть как-то отвлечься от пульсирующей внутри нее пустоты. Она тяжело дышит и изнемогает, течет так много и обильно, что это становится невыносимо. — Чонгук… — Да, мамочка? — Чонгук шепчет прямо в краснеющее ушко, не переставая массировать текущую писечку. — Чего желает моя пациентка? Чимин ерзает бедрами по дивану, изгибается и пытается выгнуться так, чтобы ласкающие пальцы скользнули глубже, вошли в него, но только лишь разочарованно всхлипывает. — Внутри пусто… Так пусто… — Где пусто, омега? — Чонгук нагло прикусывает горячую мочку аккуратного ушка, поднимает мокрую ладонь выше, надавливая ей на живот. — Мне кажется, в тебе очень даже полно. Омега тихонько стонет и снова всхлипывает, шипит сквозь зубы, когда клитор натирают и пощипывают, игнорируя ее дырочку. Она зудит и покалывает, требует наполненности, что спешит сообщить мамочка. — Чуть ниже, детка… Там так горячо и пусто… — Разве мамочки просят сыновей о таком, м? — Чонгук сам от себя не ожидает таких слов, но неожиданно приходит в неописуемый восторг, подразнивая нуждающуюся в альфе мамочку. Так все кажется более… игривым? Да, Чонгук забывает о том, что это реальность, предпочитая погрузиться в сладкую фантазию, неожиданно воплотившуюся наяву. — Разве это прилично, омега, м? — он все же следует ее просьбе, водя пальцами вокруг дырочки и наслаждаясь тем, насколько она горячая и мокрая, а после погружается внутрь всего на пару миллиметров, скорее, чтобы подразнить, нежели утолить бушующий в омеге голод. Чимин настолько сильно распалена, так сильно одержима возбуждением, что начинает тихонько рычать, пытаясь насадиться глубже на пальцы. Она пыхтит и сопит, пытаясь приподняться. — Хорошие мальчики не дразнятся. — Как воспитала, мамочка, — Чонгук хрипит еще сильнее, когда следуя за омежьим удовольствием скользит пальцами до самого основания и тут же замирает, поражаясь не столько тому, что находится глубоко внутри маминой писечки, сколько узости горячей вагины. Чонгук еще никогда не был внутри омеги и ощущается это настолько хорошо, что член дергается, пачкая белье предсеменем, пока сам Чонгук тяжело дышит, жмуря глаза и беря себя в руки. Слишком хорошо. Чимин снова оседает на груди мальчика, расслабившись, но упирающееся в спину возбуждение альфы не дает покоя. Омега заводит руку за спину и сжимает твердую выпуклость сквозь ткань, всхлипывая, когда она представляет этот орган внутри себя. Чонгук тут же дергается. Мягкая ладошка на его возбуждении кажется настолько восхитительно правильной, что он не выдерживает, снова низко рыча и резко толкаясь внутрь тугой писечки сразу тремя пальцами. Второй рукой он сжимает натягивающие тонкую ткань сиськи, пропуская левый сосок через пальцы и чуть выкручивая так же, как он видел в порно, которое утайкой смотрел по ночам. Чимин запрокидывает голову на плечо альфы и тихонько стонет, когда чувствует толчки пальцев внутри, и сама усиливает движения ладошкой, насколько ей позволяет положение. Она не думает о том, что происходит, и почему она не останавливается. Не может и не хочет об этом думать, потому что этот альфа сводит ее с ума. И Чонгук сходит с ума не меньше. Размытые грани окончательно стираются, и он чувствует довольство волка внутри. Тот в восторге, потому что получает желанную омегу без усилий. Ведь это делает Чонгук. Не зверь. И мысль об этом, которая, кажется, должна привести его в ужас, отчего-то распространяется по разуму вязким удовлетворением, граничащим с подростковым самодовольством. Чонгук дрочит собственной мамочке, и та позволяет ему это. Тяжелая грудь вздымается, соски оттопыривают тонкую ткань, киска течет, а где-то за стенами находится отец. Ему все равно. Все, чего он хочет — эта омега. Первая в его жизни и, сейчас Чонгуку кажется, что последняя. Разве может кто-то сравниться с ней? С красотой ее лица, мягкостью ее тела, тугим жаром ее киски, и, самое главное, безграничной любовью к Чонгуку? Он знает, что нет. Это невозможно. Ни одна омега никогда не сравнится с его мамочкой. Никогда не сравнится с Чимин. Чимин изо всех сил старается быть тихой. Она прикусывает губы в палящей нутро неге, отдается всем этим запретным чувствам и позволяет себе насладиться прикосновениями, которые непозволительны для матери и сына. Об этом она будет думать потом. А может, и не будет вовсе, ведь нужда ее омеги — это быть под заботой волка. И Чонгук, юный самец, справляется с этой ролью, доказывая из раза в раз, как сильно он любит свою мамочку. Чимин тихонько всхлипывает и насаживается киской сильнее на ласкающие изнутри пальцы, тянет вторую руку сына к киске, располагая подушечки пальцев на клиторе. Мамочке мало. Она хочет трахаться. Хочет кончить. Хочет ощутить себя насаженной на член, хочет ощутить зубы альфы загривком, пока тот будет вколачиваться в нее в неистовом темпе… Чонгук тоже этого хочет. Он тихо рычит в подставленную тонкую шейку, опаляет горячим дыханием отцовскую метку, прикусывает нежную кожу зубами и вбивает пальцы в горячее нутро по самые костяшки. Смазка с громким хлюпом разбрызгивается вокруг красной киски, подгоняемая крепкими руками, по обе стороны стискивающими крепкий живот. — Мамочка… — Чонгук заполошно дышит, жадно втягивая носом сладкий омежий аромат. — Мамочка, я все правильно делаю? — Да, детка, так хорошо… — омега прикрывает глаза и полностью расслабляется, лежит на груди сына с раздвинутыми ногами и не думает о том, что они вместе творят. Лишь удовольствие сейчас имеет значение. Омега чувствует себя на своем месте. Рядом с альфой, который заботится о ней. Который делает так, чтобы она не чувствовала себя одинокой. — Ладно, — Чонгук на секунду теряется, вспоминая, что он совсем неопытный юнец, только вышедший из пубертата, но стоны мамочки заверяют его в правдивости ее слов, и он следует за инстинктами, вспоминая все, что видел в тех немногих фильмах для взрослых, которые успел посмотреть. В конечном счете, главное для него — доставить удовольствие мамочке, даже если вызовут его не самые опытные пальцы. Чонгук постарается. Чимин направляет мальчика в нужные моменты. Нажимает на его пальцы сильнее, чтобы поласкать клитор, тянет его руку выше, чтобы сжала разбухшую грудь, просит ускориться, когда чувствует те самые предшествующие оргазму судороги. Ее ножки подрагивают, она всхлипывает и целует мощную шею мальчика, пока тот трахает ее киску пальцами, доводя, наконец, до оргазма. Кончающая на его пальцах омега — лучшее, что Чонгук ощущал в своей жизни. Сдавливающие горячие стенки, короткие выдохи и трясущиеся бедра ощущаются как манна небесная, что-то настолько правильное и естественное, что ему тут же хочется повторить, но чем спокойнее становится мамочкино дыхание, тем сильнее к ее аромату примешивается тревога. — Мама? — он боязливо вытаскивает пальцы из мокрой киски, заботливо натягивая шортики на прежнее место и оставляет нежный поцелуй на взмокших темных волосах. — Прости? — Чонгук не знает, нужно ли ему извиняться, но не готов столкнуться с мамочкиной злостью. Неожиданно ему снова становится страшно. Сердце заходится испуганным ритмом нашкодившего щенка, а глаза начинает щипать от осознания очередной недопустимой ошибки. Может, тело Чонгука и созрело, но в душе он все еще щенок, поправший не только все нормы приличия, но и изо дня в день расшатывающий родительское доверие. И от осознания этого становится так горько, что он совсем не по-взрослому шмыгает носом и опускает виноватые глаза в пол, страшась маминого гнева. Чимин приходит в себя медленно. Восстанавливает дыхание, приходит в себя, а вместе с этим и приходит осознание того, где они находятся, и что они делали. Но самое страшное не это. А то, что Чимин тревожится лишь об одной вещи. Что Досон мог в любой момент выйти и застать их врасплох. Мог… помешать им. Это осознание выбивает из-под ног Чимин всю почву. Она не мучается угрызениями совести. И это то, что вызывает тревожные мысли. Когда то, что происходит между ней и сыном, стало восприниматься ей как… Нормой? И, самое главное, почему… Чимин приподнимается с кряхтеньем и втягивает горчащий воздух глубже, понимая, что причиной тому Чонгук. Она оборачивается на мальчика и долго смотрит, борясь с самой собой. Она должна успокоить своего сына, своего драгоценного малыша. И не находит способа лучше, чем приподнять его лицо двумя пальцами и впиться в губы поцелуем, который однозначно нельзя расценивать как мамочкин чмок перед сном. Чимин целует Чонгука, как мужчину. Как самца, и передает через этот поцелуй все свои чувства. Она не злится. Не расстраивается и не разочаровывается. Она его хочет. Чонгук ошарашенно распахивает губы под напором юркого язычка и от неожиданности валится назад, позволяя мамочке целиком забраться на сильное тело и довольно усесться сверху. Он мычит в настойчивый омежий рот, ерзает стояком по мокрым шортикам и забывает о том, что минуту назад был на грани нервного срыва. Инстинкты снова берут верх и вот уже ладони накрывают оттопыренную попку, властно сминая нежную кожу, а сам он перехватывает контроль над поцелуем, заталкивая язык в тугое горло и прикусывая зубами пухлую омежью губу. Омега ластится к альфе, постанывает в его ротик и позволяет забрать инициативу, но продолжая подсказывать, как стоит целовать мамочку лучше. Горячие ладони на попке ощущаются идеально, поэтому Чимин жмется промежностью к вставшему члену и ерзает на нем, стимулируя свою и так кончившую киску. Она начинает задыхаться, ненадолго отрывается от губ альфы, но приникает к ним снова, напитываясь ореховым ароматом и делясь с сыном своим, карамельным. Дыхание Чонгука сбивается, глаза снова щиплет, но на этот раз от натуги, с которой он старается держать себя в руках, пока мамочка так бесстыдно на нем ерзает. Чонгук с силой стискивает зубы, отклоняя голову от жадного поцелуя, но тут же присасывается губами к нежной шее, впитывая носом сладчайший аромат и быстро теряя связь с реальностью. Зверь дал ему поиграться с мамочкой, но стоит волку почувствовать жаркую киску на своем члене, он выталкивыает Чонгука из разума, забирая контроль над сильным молодым телом. Мамочка не успевает и пискнуть, как крепкие руки поднимают ее и утаскивают в подростковую берлогу. Чимин коротко пищит, тут же цепляясь за крепкие плечи, и лишь оглядывается с легким волнением и предвкушением назад, где закрытая дверь спальни не подает никаких признаков жизни. Очевидно, Досон уже спит, и не спохватится женушки, на которую ему и так плевать. Чимин позволяет отнести себя в комнату к сыну, стараясь не думать о том, что в ней может произойти. Чонгук не думает тоже. Впрочем, это и не представляется возможным, когда разум целиком находится под контролем более сильного зверя. И так будет до тех пор, пока они с мамочкой не перейдут последнюю грань. Они перейдут? Он бы подумал об этом, имей возможность, но сейчас тело ему не принадлежит. Волк помнит о том, что самка на сносях, но это не мешает ему пусть и аккуратно, но властно толкнуть ее к изголовью кровати, заставляя локтями упасть на тканевый подголовник. Он рывком стягивает с нее ненужное тряпье, полностью оголяя округлившееся тело и с довольным рыком падает на спину, просовывая голову между пышными бедрами и касаясь языком вкусной мокрой киски. За закрытой дверью спальни Чонгука Чимин становится спокойнее, и окружающий повсюду сильнейший аромат орехов окончательно выбивает из головы все оставшиеся мысли. Все, что ее волнует сейчас — чужой язык между ног, так идеально лакающий ее без конца выделяющуюся смазку. Чонгук обхватывает руками сочные половинки задницы, раздвигая ее над своей головой и проходясь широким мазком языка от задней дырочки до натянутого клитора и обратно. Он делает так несколько раз, целиком слизывая карамельную влагу с надутых губок, но, кажется, после каждого мазка ее становится все больше. — Вкусная текущая самочка, — довольно урча, волк макает язык в дырочку, оглаживает тугие стеночки юрким кончиком, а после ведет им до анальной дырочки и с наслаждением ее чмокает, пуская удовлетворенную вибрацию прямо в сморщенное колечко. — Как у тебя много сладких дырочек, я хочу их все. Чимин тут же сжимается, ее дырочки начинают пульсировать вокруг пустоты, что вызывает дискомфорт. Омега пальчиками ныряет вниз, под животик, еле доставая до скользкой лоснящейся киски. Указательный и средний пальцы ложатся на пухлые губки, раздвигая их и обнажая склизкую дырочку прямо под носом у альфы. — Возьми… Тихая просьба больше похожа на приказ, а кто Чонгук такой, чтобы противиться желанию беременной самки? Он оставляет на текущей киске еще пару широких мазков языка и аккуратно выбирается, возвышаясь над Чимин со спины. Одним резким движением Чонгук стискивает крепкие бедра друг с другом, сплющивая мокрую кожу под пальцами и рывком стягивает собственную одежду. Он наваливается на мамочку сверху, аккуратно обхватывает живот руками и туго толкается болезненно стоящим членом прямо под киской, раздвигая собой бедра и пораженно выдыхая в алеющее ушко. Никогда еще члену Чонгука не было так хорошо. И, кажется, никогда не будет лучше. Чимин вздрагивает, когда горячий ствол касается раскрытой киски. Она тонко стонет, когда головка цепляет клитор, пока Чонгук слепо толкается вперед, чтобы получить хоть каплю удовлетворения, и прогибается сильнее, отчего опухшая лоснящаяся дырочка гостеприимно раскрывается, ожидая, когда ее наконец наполнят. В этот момент Чимин не думает ни о чем, кроме как о молодом альфе. О его крепком теле, о его мягком аромате, которым Чимин хочет пропитаться насквозь. Она скулит в подушку и трется лицом о нее, подвиливая бедрами. Неужели волк позаботится о ней? Неужели этот толстый тяжелый член погрузится в нее?.. — Чонгук… Он слышит ее. Слышит и отчаянно желает того же, тяжело дыша и слепо тычась между пухлыми ножками, как неумелый щенок. Впрочем, им он и является? Ореховой феромон бесконтрольно выделяется в пространство душной комнаты, идеально смешиваясь со сладкой карамелью, что понемногу начинает отдавать молочными нотками. Мысль о сочной зрелой плодовитой омеге в его руках не дает Чонгуку покоя, заставляя несдержанно порыкивать, пока он судорожно толкается меж мягких губок, все никак не попадая в дырочку, что уже вовсю сочится ароматной смазкой, пачкая постельное белье. Чимин хнычет и повиливает бедрами, окончательно провалившись в пучину одолевающей похоти. Там нет места морали и принципам. Только альфа и омега, которые должны слиться воедино. Как и задумано природой. Вот только то, что все это бесчинство происходит между матерью и сыном, они оба благополучно забывают. — Чонгук… — продолжает скулить Чимин, комкая в руках смятые простыни. — Да, я… Я сейчас, мам… — Чонгук пыхтит, пытаясь подобрать нужный угол, но у него никак не выходит. Он начинает злиться на себя за то, что не успел получить нужный опыт, как все нормальные альфы и теперь у него никак не получается как следует удовлетворить омегу. — Я могу?.. Могу? — заполошно спрашивает он, пока пот струится по покрасневшим вискам и падает на пухлую омежью попку. — Да, детка, скорее, — хнычет Чимин оборачиваясь назад. Она заламывает бровки в мольбе, прикусывая губу, лишь бы вновь не сорваться на громкий стон от того, как красив ее славный мальчик. Настоящий альфа. — Просто вставь внутрь… — Ладно, хорошо, — Чонгук смахивает испарину со лба, беря член в руки и пытаясь нащупать головкой то самое заветное местечко. Ему приходится аккуратно раздвинуть надутые губки пальцами, вспоминая изученную в университете анатомию и стоит ему наконец-то обозначит траекторию, как дверь с грохотом распахивается, а следом раздается гневный рев отца. Попались.