Mommy's milk

Чем ближе гон, тем чаще Чонгук думает о мамочке. О своей нежной любимой мамочке, без которой ему становится все сложнее. Нет, с Тэхен ему хорошо. Им вместе весело. Интересно. Всегда есть о чем поговорить и чем заняться. Но он не чувствует это как отношения. Скорее, как крепкую дружбу с особыми привилегиями. До гона остается всего две недели, примерно столько же до мамочкиных родов. И сколько бы раз Чонгук Тэхен ни вязал, той самой связи у них не образуется. А та, что возникла между ним и мамочкой, испаряться никуда и не собирается. Даже наоборот. По внутренним ощущениям Чонгука она становиться лишь крепче. И сейчас, спустя два дня после своего последнего визита, он с довольным лицом готовит ее любимые блюда, аккуратно складывая их в термоконтейнеры, пока Тэхен сидит на подоконнике, готовясь к предстоящему коллоквиуму. — Поедешь к маме? — спрашивает Тэхен, когда отвлекается от учебника и видит третий контейнер. Она спрыгивает на пол и подходит к альфе со спины, обнимая его поперёк живота, прижавшись щекой к лопатке. — Да, ей уже тяжело стоять у плиты, а у дяди много работы, — пожимает он плечами, не чувствуя ни капли раскаяния. Чонгук не знает, почему так. Ведь он не тот, кто привык скрывать от людей хоть что-то и в целом вести себя двулично. Но связь с мамой кажется настолько правильной, а невозможность рассказать Тэхен настолько острой, что он пока что решает оставить все как есть. Да и что-то глубоко внутри подсказывает ему, что если Тэхен когда-нибудь узнает, она это примет? — А она тебе… Ничего про меня не говорила после той… Встречи? У меня сложилось впечатление, что я ей… Не понравилась, — осторожно спрашивает девушка, переминаясь с ноги на ногу. — Это не так, просто из-за гормонального фона у мамы шалят гормоны и это отражается на ее настроении, — Чонгук нежно целует Тэхен в лоб и мягко выпутывается из ее рук, чтобы подойти к плите и перевернуть яичницу в сковородке, из которой потом собирается собрать сэндвич. — Она просто расстроилась из-за того, что мы заказали доставку. Переживает за питание, ну ты понимаешь… — подмигивая, он убавляет огонь на плите и разводит в термосе ягодный напиток. Тэхен опирается бедром о тумбу, вздыхая. — Ну ладно, — не слишком радостно выдыхает она, — главное, чтобы с ней и ребёнком все было хорошо. — Конечно, будет. До родов уже всего-ничего, самые опасные месяцы позади, — тепло улыбаясь ей, он заканчивает сбор блюд, которых хватит на несколько приемов пищи и аккуратно сгружает их в рюкзак, а после достает телефон и пишет мамочке. Чонгук: Дядя скоро поедет? Я уже готов выезжать! Чимин: Он уже собирается, поэтому можешь выезжать! — Мама уже ждет, — быстро проговаривает он, пряча телефон в карман джинсов. — А твои родители по тебе не скучают? — как бы невзначай спрашивает Чонгук, натягивая на широкие плечи теплую куртку. Что-то ему подсказывает, что он может вернуться домой с маминым запахом на себе. И тогда было бы хорошо, если бы Тэхен дома не было. — А что такое? — спрашивает Тэхен, не особо задумываясь над тем, по какой причине Чонгук задаёт такой вопрос. — Просто подумал, что тебе может быть скучно сидеть тут одной и ты захочешь воспользоваться моим отсутствием, чтобы навестить родителей, — пожимает он плечами, зашнуровывая высокие ботинки. — Я обязательно подумаю об этом, — улыбается Тэхен, прижимаясь к косяку, пока наблюдает за сборами альфы. — Может быть, схожу прогуляться, поэтому не волнуйся, скучать точно не буду. — Главное, не уходи, не написав мне, — Чонгук притягивает Тэхен ближе, оставляя короткий поцелуй на темной макушке. — И будь осторожна, темнеет рано. — Напишу, конечно, — тут же расплывается в улыбке девушка, обнимая Чонгука за шею. Она приподнимается на носочках и целует уже полноценно в губы, крепко прижимаясь к телу. Приближающийся гон влияет не только на самого самца, но и на его пару. Чонгук на автомате отвечает, совсем не задумываясь о том, что на нем останется запах другой волчицы, что помешает его счастливому воссоединению с мамочкой. Но из-за того, что сам он воспринимает Тэхен достаточно легко, поцелуй довольно быстро становится глубоким и настолько чувственным, что его руки сами по себе скользят со стройной спины к упругим ягодицам, тут же впиваясь в них сильными пальцами. А из глотки вырывается низкий рык, за которым следует ореховое облако, накрывающее Тэхен с темноволосой макушки до красивых стоп. Тэхен тут же мурчит и ластится в ответ еще больше, прижимаясь к крепкому телу, и скользит поцелуями сначала на четкую линию челюсти, а затем на нежную кожу шеи, которая всегда покрывается мурашками, если коснуться ее губами или царапнуть острыми клычками. Задрав одну ногу, Тэхен крепко обхватывает ей бедра Чонгука и вжимает в свои, пока с жаром целует его в шею, заставив запрокинуть голову. Будь ее воля — она бы заставила его остаться и переместиться в постель, но понимает, что вряд ли Чонгук сейчас это оценит. Или в будущем. Ведь его маме действительно скоро рожать, и ей нужна помощь, ведь ее муж-альфа оказался редкостным говнюком. Еле как собравшись, она находит в себе силы выпустить Чонгука из цепких объятий и отойти на безопасное расстояние. — Возвращайся скорее, ладно? — выдыхает Тэхен запыхавшимся голосом, — я буду очень скучать, — она подмигивает, целует его в щеку, а затем сама выталкивает из квартиры, сунув в руки рюкзак, и захлопывает дверь, чтобы у них не появился еще один повод сцепиться в несдержанных ласках. — Блять, — тихо выдыхает себе под нос Чонгук, быстро прячась в лифте, где у него есть возможность поправить вставший в штанах член. Он прижимается лбом к холодному зеркалу, пытаясь отдышаться и разобраться в собственных чувствах, потому что в такие моменты… в такие моменты он не хочет отрываться от Тэхен и мысль о том, чтобы она ушла к родителям уже не кажется ему такой уж правильной. Мама точно не подпустит его к себе так близко, как ему хотелось бы, а Тэхен… Тэхен способна дать ему то, в чем так сильно нуждается предгонный волк. Встряхнув чуть отросшими волосами, он выкатывается на холодную улицу и быстрым шагом движется в сторону уже ожидающего его такси. Ему повезло, что дядя совсем не отслеживает сколько и на что Чонгук тратит его деньги. И благодаря этому он может не отказывать себе в комфорте. Особенно, если этот комфорт способен еще и доставить его к мамочке как можно скорее. Чимин в это время по обычаю мнет бока на диване, почти не вслушиваясь в ставший белым шум от телевизора. Поправляя на переносице очки, она сосредотачивает все внимание на вязании, когда вдруг слышит звонок в дверь. В этот раз никаких сюрпризов. Она знает, кто пожаловал, и это заставляет ее счастливо улыбнуться, потому что врать даже самой себе о том, что она не ждала Чонгука, не выходит. — Привет, — довольно лыбясь, Чонгук быстро переступает порог, стягивает с плеч рюкзак и тут же утягивает мамочку в объятия, зарываясь носом в сгиб ее шеи и втягивая всеми легкими такую вкусную карамель. Чимин легко поддаётся, обняв Чонгука за шею, и так же вытягивает носом ореховый феромон, который с каждым днем в доме уловить все труднее и труднее. — Как дела? — спрашивает она, отстранившись первой. — Я приготовил тебе покушать, — тут же хвастается Чонгук, открывая рюкзак и доставая целую стопку контейнеров и термос. — Все что ты любишь! — У тебя же нет времени на готовку, — подначивает Чимин с хитрым прищуром, однако принимает контейнеры и направляется на кухню. — Мамуль, для тебя у меня есть все время этого мира, — широко распахивая руки, Чонгук ужасно сильно радуется тому, как тепло она его приняла в этот раз. — Дядя не учуял меня тогда? — Нет, все хорошо. Смею предположить, что у него появилась какая-то омега, потому что приехал он странный, да еще и с чужим запахом. Не думаю, что ему было до нас с тобой, — хихикает Чимин, когда вспоминает вернувшегося с заседания брата. — Не помню, чтобы он хоть раз с кем-то встречался, — морщит лоб Чонгук, а сам думает о том, что это удачно играет ему на руку. — А ты? — Не обязательно с кем-то встречаться, чтобы проводить время вместе. Думаю, ему сложно сконцентрироваться на чем-то, кроме работы, поэтому он до сих пор не обзавелся семьёй. — Он многое теряет, — Чонгук игриво дергает бровями, а сам наблюдает за тем, как мамочка изучает содержимое контейнеров. — Я приготовил все прямо перед выходом, так что оно супер свежее. Чимин щурится, всматриваясь в сына. Раньше она не замечала, чтобы он так открыто… Выражал свои мысли на счет тех или иных вещей, что касаются взаимоотношений альф и омег. Неужели так на него действует Тэхен? И что он имел ввиду под этим намёком? То, как она ему нравится, и он хочет с ней семью? Чимин тут же поджимает губы и, взмахнув волосами, отворачивается к гарнитуру, чтобы разложить еду по тарелкам. И снова ловит себя на мысли о том, что она должна радоваться тому, что у Чонгука налаживается здоровая связь со своей ровесницей, однако ее омега явно не собирается так это все оставлять. — Хорошо, что мы есть друг у друга, да, мам? — улавливая колебания ее настроения, Чонгук пытается вернуть мамочкину благосклонность говоря то, во что искренне верит. — Да, конечно, — она улыбается и ставит еду в микроволновку, чтобы разогреть, а когда та справляется со своей задачей, расставляет еду на стол и вытаскивает из холодильника закуски. — Что будешь пить? — Да просто, что есть, — пожимает он плечами, моя руки и садясь за стол. — А тебе я заварил ягодный чай. — Спасибо, орешек, — Чимин разливает напиток по кружками и садится за стол. — Приятного аппетита, — улыбается она, приступая к ужину. Несмотря на то, что время у них ограничено, Чонгук не спешит расправляться с едой слишком быстро. Полностью подстраиваясь под мамочкин темп, он рассказывает ей про дела в университете, полностью избегая все, что касается Тэхен. И иногда вспоминает что-то из совместного прошлого, чтобы расслабить ее и поселить в ее душе добродушное настроение. И только когда он видит, что у него это получается, он первым встает из-за стола, чтобы полностью убрать за ними. А после переходит к главному: — Сделать тебе массаж? — Ох, если тебе не трудно… И если это никак не повлияет на… — она не заканчивает предложение, чтобы Чонгук сам понял, что она имеет ввиду. Говорить об этом вслух для неё все еще неловко. — Мамуль, я не сделаю ничего, на что ты не будешь согласна, ты же знаешь, — Чонгук намеренно говорит двусмысленно, чтобы не напугать, но при этом дать понять, что он… не против? Что за все эти дни он для себя все решил и окончательно убедился, что без мамочки ему никак. И никакой синдром тут не при чем, просто ни одна омега никогда не будет для него настолько же важна, как она. Чимин снова сощуривается, однако не дает мыслям захватить сознание, потому как знает, что как только они возьмут над ней верх, она попросту выгонит Чонгука. А этого ей… Не хочется, хоть им и запрещено сейчас видеться. Чонгук приносит стол, берет массажный крем и выжидающе смотрит на мамочку, ласково улыбаясь и поддерживая ее собственным феромоном. Чимин просит его отвернуться, как и в прошлый раз, но на этот она подготовилась лучше, а потому ей достаточно только снять верх, чтобы остаться в хлопковых пижамы шортах. Когда она осторожно устраивается на столе, то разрешает повернуться. — Я готова. Сейчас Чонгук действует иначе, чем в прошлый раз, ведь теперь у него есть четкий план. Расслабить. Открыться. Действовать. Он методично и неспеша разминает сначала ее стопы, а после медленно поднимается по щиколоткам вверх, пока не скользит еще выше к икрам. И решает, что пора. По феромону понятно, что маме хорошо. А его руки еще слишком далеко от действительно чувствительных мест. — Мама… — тихо выдыхает он, привлекая ее внимание к себе. — Если бы меня что-то беспокоило, я бы мог рассказать это тебе? Как раньше? — Конечно, орешек, — тут же без задней мысли отвечает Чимин. — Ты можешь поделиться со мной, я ведь твоя мама. — Спасибо, мам. Мне ведь совсем не с кем это обсудить… — тяжело вздыхая, Чонгук втирает в икры крем, медленно переходя к следующей части своего бесхитростного плана. — Дело в Тэхен, — осторожно начинает он, внимательно отслеживая ее реакцию. — И что же тебя беспокоит? — тут же с напряжением спрашивает Чимин, но не таким явным, так как сейчас ей действительно сложно вынырнуть из приятной неги. — Я не воспринимаю ее как свою девушку, — честно признается ей Чонгук, не забывая тяжело вздыхать. Хотя и говорит он искреннюю правду. — Это все потому, что еще не прошёл гон и ваша связь не укрепилась. Это пройдет, когда ты покроешь ее как волк. Ну и… Наши с тобой встречи мешают тому, чтобы ты переключил все сто процентов внимания на неё. — Нет, мам, — Чонгук ощутимо нажимает на все нужные точки, стараясь подарить ей как можно больше расслабления. — Тэхен мне скорее… подруга? Мне с ней весело и все такое, но я не чувствую… Не чувствую, что она мне подходит, понимаешь? — Ох, ну… Это ведь не такая большая проблема, верно? Как я и говорила, тебе не обязательно встречаться с кем-то, если ты не хочешь. Просто… Тебе нужно поговорить с ней об этом? Чтобы она не строила пустых ожиданий. — Мам, ты не понимаешь, — вновь давит Чонгук, выпуская густую порцию орехового феромона. — Я не думаю, что в мире существует омега, которая бы мне подошла. Потому что каждую секунду думаю о другой. — Чонгук, — с нажимом произносит Чимин, сама же сопротивляясь тому, как бурно на это реагирует ее омега. Она знает, о ком говорит Чонгук. И хочет услышать подтверждение. Но Чимин не позволит этому случиться. Нельзя. — Просто дождись гона, хорошо? Сейчас в тебе говорит волк. Это его мысли, не твои. — Мой волк сделал выбор и отрицая это, я лишь врежу сам себе, — добираясь до колен, Чонгук вновь тянется к баночке с кремом, не прекращая покрывать мамочку густыми порциями феромона. — Гон ничего не изменит. Я хочу только одну волчицу во всем этом мире и пока она меня отталкивает… В общем, это не самые приятные переживания. — Именно поэтому нам нежелательно видеться до того, как твой гон пройдет, Чонгук. Твой волк сделал неправильный выбор, такого не должно было случиться. Частично и я несу за это ответственность, но мы все еще в силах справиться с этим… Недугом, и излечить тебя от него. Все будет хорошо, Чонгук. Тебе нельзя поддаваться. Нам обоим нельзя. Потому что ты должен быть с омегой своего возраста, как и я должна найти кого-то другого вместо твоего папы. — То есть я недостаточно хорош для тебя? — прямо спрашивает он, все ближе и ближе подбираясь к мягким сочным бедрам. — Чонгук, твой вопрос изначально построен неверно… Я твоя мама. Я не могу рассматривать тебя, как альфу, потому что ты мой сын. — Разве одно мешает другому? — Что такое ты говоришь?! — ее тело напрягается, и она начинает злиться. Потому что понимает, что ей сложно держать оборону, что все это взваливается на ее хрупкие плечи, пока Чонгук продолжает давить на неё. — Конечно, мешает! — Почему? Назови хоть одну причину! — из его горла тут же вырывается недовольный рык, призванный осадить взбрыкнувшую самку. — Ты мой сын! Вот главная причина, Чонгук! — так же рыкает в ответ Чимин, вознамерившись подняться с кушетки и все прервать. Зря она позволила всему этому случиться… — Лежать! — он пусть и нежно, но достаточно властно припечатывает ее обратно. И тут же позволяет обиженным ноткам проскользнуть в свой голос. — Ты ведь сама сказала, что я могу с тобой говорить, почему тогда отворачиваешься от собственного сына? Почему не веришь в мои чувства? — Потому что это не твои чувства, Чонгук! — рычит Чимин, скованная в движениях и находящаяся в совсем не выгодном для себя положении. — Это твой волк! И сейчас ты должен быть не здесь, а со своей омегой, чтобы укреплять с ней связь! Зря я позволила тебе прийти! Немедленно отпусти меня! — рычит Чимин, безуспешно пытаясь подняться. Чонгук отпускает. Отпускает и молча делает несколько шагов назад, плюхаясь на диван и пряча голову в руках. Его тут же начинает трясти от нахлынувшего осознания, что он единственный, кто от этого мучается. Что маме гораздо важнее общественное мнение, чем то, что бушует внутри. Он ведь знает, что гон ничего не изменит. Что связь не исчезнет. А значит… значит он навсегда ее лишился? Она никогда больше на него не посмотрит? Не приблизится? Не будет его мамой? Чимин, насколько это возможно, спешно одевается и спускается на пол. Она пытается убрать доску самостоятельно, лишь бы чем-то занять руки, пока внутри неё бушует такой же ураган из невыраженных чувств. Она так долго была одна… И хоть Досон был рядом с ней, чувствовать себя полноценной омегой Чимин перестала давно. И теперь, когда это вновь может подарить ей самец, она вынуждена отказываться от этого из-за ошибки природы. Почему это приключилось с ними? — Боже, ну хватит, — Чонгук тут же подрывается, подхватывая у нее тяжелую махину и самостоятельно тащит ее на месте, укладывая в кладовой так, будто никто к ней не прикасался долгие годы. Чимин уже вместо Чонгука садится на диван и занимает такую же, как у него до этого, позу, массируя пальцами кожу головы. Что ей делать? Снова выгнать Чонгука? Запретить приходить в свой собственный дом? Или пойти на поводу у изголодавшейся омеги и сдаться, разрушив все, что между ними было и должно быть, как у матери с сыном? — Что случится, если я тебя обниму? — резкий вопрос вернувшегося сына застает ее врасплох, заставляя поднять на него глаза. — Ты или твой волк? — устало спрашивает Чимин, зачесывая волосы назад. — Мы с ним единое целое, — уверенно отвечает Чонгук, плюхаясь рядом и беря ее за руки, — разве находясь рядом с тобой я перестаю быть твоим сыном? — Нет, но сын не может говорить своей матери те вещи, которые говоришь мне ты. Так не должно быть, Чонгук. Это все из-за предстоящего гона, — она не отнимает ладони, сжимая ими чужие. — Почему не может? Где это сказано? Разве я виноват, что не могу без тебя? Разве виноват в том, что хочу обнимать тебя? Почему я просто не могу заботиться о своей беременной мамочке? — Чонгук, перестань, — вздыхает Чимин устало. — Пойми ты, это не твои мысли. Это пройдет. Ты не виноват, что так случилось, но из этого есть выход. И мы должны сделать все, чтобы все встало на свои места, понимаешь? — она заглядывает ему в глаза с надеждой достучаться до здравого смысла, но видит в них лишь осуждение за ее мысли. — Это не пройдет, — твердо говорит он, мягко обнимая ее за талию и смотря в ответ. — Лелея эту пустую надежду, ты лишь мучаешь меня. И что случится, когда гон пойдет и ничего не поменяется? Когда ты поймешь, что это навсегда? Откажешься от меня? Заменишь сестренкой? Вычеркнешь из своей жизни вслед за отцом? Мне уже нужно переводиться в другой город, чтобы больше не мозолить тебе глаза? — Чонгук, хватит! — рявкает Чимин, когда слышит весь этот гиперболизированный до абсурда бред. Конечно, она никогда не откажется от своего сына. Он — ее кровь и плоть, и они вместе со всем справятся, но она не оставит его одного! — Даже если это не прекратится, мы будем продолжать работу с врачами. Не мы первые, поэтому шансы велики, что все стало, как раньше. Хватит выдумывать всякие глупости! Ты должен сосредоточиться на том, чтобы избавиться от этого, но ты, судя по всему, уже все решил, да? Захотелось закончить то, за чем застал нас твой отец? Хочешь опорочить наши отношения этой… Грязью? — Значит моя любовь для тебя грязь? — Чонгука резко отшатывает, будто мамочка нанесла ему пощечину, впрочем, так оно и есть, ведь ее слова ранят сильнее любого физического удара. — Значит вот как ты думаешь, да? — он медленно встает с дивана, чувствуя, как его шатает и плетется в сторону собственной спальни, чувствуя, как сильно штормит заскулившего внутри волчонка, что вынужден биться в агонии в теле взрослого парня. — Не выворачивай мои слова, Чонгук! — кричит ему вслед Чимин, направляясь за ним. Гормоны шалят, она нервничает, да и взбунтовавшаяся против неё самой омега не делает легче. — То, чем мы занимались, не может происходить между матерью и сыном! — снова кричит она, взмахивая руками. — Да о чем ты, блять, говоришь? — теряя контроль под влиянием бушующего внутри волка, Чонгук резко оборачивается, хватает ее за предплечья и прижимает к стене. — Чем мы таким занимались, что помешало бы тебе оставаться моей мамой? Обнимались? Так все родители обнимают детей. Целовались? И что? Какая разница? Кого это волнует? — он давит на нее своим феромоном, нависая сверху и сверля черным немигающим взглядом. А потом голос окончательно берет его волк. — Даже если я тебя трахну, никто во всем мире не узнает об этом, кроме нас с тобой. Потому что все, что происходит между двумя взрослыми людьми за закрытыми стенами, никого больше не касается. И ты знаешь это так же, как я. — Да как ты!.. — Чимин задыхается из-за охвативших ее эмоций и пышет таким же жаром, как и сам альфа. — Как ты смеешь такое говорить?! — она шлепает его по плечам, пытаясь оттолкнуть, однако Чонгука ей не удаётся сдвинуть ни на сантиметр. Она вся пылает, горит, и совсем невовремя, против ее воли омега тут же задирает хвост на долгожданные слова альфы, посылая болезненные импульсы прямо под живот. Туда, где ее давным-давно никто не касался. Белье мокнет из-за их смешавшихся запахов, и Чимин злится еще больше, снова колотя Чонгука по плечам. — Чтоб я больше никогда этого не слышала! — Значит я буду молчать, — с безумной улыбкой выдыхает Чонгук, накрывая мамины пухлые вкусные губы жадным поцелуем и игнорируя все ее слабые попытки выбраться. Не отпустит. Больше никогда. Чимин мычит в чужой рот, продолжает колотить кулачками мощные плечи, но не может избавиться от влечения, которое охватывает ее с головой. Поэтому с каждой секундой сил на сопротивление становится все меньше, а желание становится все сильнее… — Вот так… — тихо шепчет Чонгук, оттягивая нижнюю губу и плавно переходя поцелуями на четкую линию челюсти. — Моя сладкая вкусная мамочка, не нужно противиться природе. Ты ведь знаешь, что со мной тебе будет лучше всех. Что никто никогда не будет любить тебя так, как я. Связь между нами нерушима, — он тихо порыкивает, осыпая горящее лицо поцелуями, пока его руки ползут все ниже, достигая резинки пижамных шортиков и мягко проникая под нее. Чонгук нежно массирует ее кожу, продолжая целовать и шептать на ушко все, что он думает о них, пока его феромон все сильнее и сильнее заполняет коридор. — Замолчи… — выдыхает Чимин припухшими от запретного поцелуя губами, в противовес своим словам запрокидывая голову от удовольствия. Возбуждение окутывает ее тело ореховым облаком любимого феромона, и она теряется в этом, громко урча. — Не можешь слышать правду? — хрипло рыча, Чонгук опускается ладонями ниже, сминает мягкую попку, пока его губы опускаются по пульсирующей шее ниже, клеймя ее своими поцелуями. — Разве я виноват в том, что моя мамочка самая сочная? Такая вкусная. Такая нежная… Мне снится, как я ласкаю тебя, каждую ночь. Как сосу твои славные сисечки, — одна рука выбирается из-под плена шортиков тут же поднимаясь к припухшей от беременности груди. — Я ведь уже делал это когда-то, да? А еще я когда-то уже был здесь, — вторая ладонь опускается ниже, скользя вдоль ложбинки между упругими ягодицами, пока не дотягивается до самого сокровенного омежьего местечка. — О, здесь так мокро… Я так давно оттуда вышел… Твоя маленькая дырочка не соскучилась по мне, мамуля? — Чонгук… Что ты делаешь… — задыхается Чимин в крепких сильных руках, сгорая от запретного похотливого желания, что вынуждает ее течь сильнее и сильнее. Она цепляется за плечи альфы слабыми руками, как за якорь, а из головы разом вылетают все мысли. О том, что они не должны этим заниматься, что она ужасная мать, что они снова нарушили правила… Сейчас ее омега держит над ней верх, и ничто уже не собьет ее с курса, пока желанный самец берет ее, как и должен был делать с самого начала. — Просто помогаю мамочке немного снять напряжение, да? — Чонгук снова хрипло смеется, добираясь зубами до железы, которую, к сожалению, не может укусить. Зато может подхватить мамочку на руки и унести в спальню, где первым же делом аккуратно кладет ее на кровать. Вторым закрывает дверь. А третьим несильно открывает окно, чтобы не было сквозняка, но феромон, которого точно станет слишком много, понемного вытягивался. — Я не сделаю ничего, чего ты сама не будешь хотеть, — вновь напоминает он ей, а после делает то, что должен делать хорошо сложенный альфа перед омегой, которую хочет завоевать. Стягивает с себя вверх, демонстрируя ее глазам крепкий торс, новые линии мышц и еще сильнее раздавшиеся плечи. Чимин горящим взглядом впивается в полотно нежной бархатной кожи, которая натянута на литых мышцах. Ее мальчик вырос таким большим и сильным… Лежа на спине, она по инерции раздвигает ножки, между которых творится натуральный потоп, и тяжело выдыхает, не в силах справиться с обуявшим желанием. — Такой красивый альфа… — выдыхает она губами волчицы, которая хочет скорее получить своего самца назад. Того, которого ей подарила сама природа. — Нравится? — Чонгук по-мальчишески заносчиво красуется перед ней своими мышцами, специально напрягая их так, чтобы мамочка смогла заценить во всей красе. — Я специально качаюсь, чтобы быть сильным для тебя. Носить на руках и… — он делает многозначительную паузу, улыбаясь пусть немного смущенно, но все же уверенно. — И всякие другие вещи, которые альфы делают с омегами на весу, чтобы им было приятно. — Чонгук… — Чимин тут же краснеет, потому что фантазия не оставляет ей выбора. Она бы с радостью оценила все его возможности, вот только в ее положении с этим огромным животом она неспособна не то что побывать у него на руках, а как следует расслабиться тоже. Она волнуется, ведь рожать совсем скоро, и вдруг их безрассудность спровоцирует их… — Да, мама? — он ласково улыбается, медленно скользя к ней по покрывалу. Крупные ладони обхватывают мягкие ножки, разводя их еще шире, пока он всем корпусом ныряет между ними, прижимаясь носом прямо к насквозь промокшим шортикам. — Блять, ты так вкусно пахнешь, — урчит он, всеми легкими втягивая сладкую карамель. — Моя нежная мамочка хочет, чтобы альфа о ней позаботился? — Черт, да… — скулит Чимин, из-за живота даже не в силах увидеть, что происходит внизу. — Ты так вкусно пахнешь, — вновь как мантру повторяет он, а после берется за резинку шортиков, целуя маму в самое основание крупного животика. — Можно мне снять их? Наверное, они так неприятно давят…. — Мы не должны… Ты не можешь… — выдыхает горячо Чимин, а сама только и мечтает о том, чтобы эти ненужные слои ткани просто исчезли. — Почему не могу? — хмыкает Чонгук, довольно тычась носом в мягкую киску. — И почему не должны? Разве мы делаем что-то плохое? — Конечно… — выдыхает Чимин, поджимая пальчики на ногах. Ногами она зажимает голову альфы, не позволяя пошевелиться. — Мы не должны этого делать… — Конечно, должны, — Чонгук целует ее в бедро, а после аккуратно выпутывается, вытягивая пижамные шортики вместе с трусиками. Чимин тут же вздрагивает, смыкая ноги полностью. Из-за того, что она все еще отдаленно понимает, кто она и где она, а прошлый неудачный опыт с Досоном все еще горит в памяти, она не может расслабиться до конца, волнуясь и переживая, и уже даже собирается все прервать, садясь на кровати, чтобы спрятать свое тело от чужих глаз. — Нельзя, — тяжело дышит она, розовея с каждой секундой все сильнее и сильнее. — Нельзя что, омега? — ласково спрашивает Чонгук, меняя положение так, чтобы оказаться за ее спиной. Подальше от ее киски, чтобы мамочка не чувствовала угрозы. — Давай просто закончим массаж, да? Я расслаблю тебя и уеду домой. Все будет хорошо. — Я твоя мать, — Чимин медленно, но верно возвращает себе рассудок, пока бегло ищет взглядом свои шорты и белье. — Я не твоя омега. — Я не согласен, — заносчивее, чем надо, выдыхает Чонгук, обхватывая ее подбородок крепкими пальцами и разворачивая к себе. — И, если ты никак не понимаешь меня на словах, придется показывать действиями, да? — ответа он не дожидается. Громко рычит и тут же целует ее так глубоко, как давно не целовал. Он буквально пожирает мамочки рот своим, толкаясь в него языком и крепко обнимая второй рукой под грудью, чтобы у нее не возникло и мысли куда-то от него сбежать. Чимин вновь мычит, и против своей воли (против ли?) тянется навстречу, обнимая альфу за шею. Вибрация рыка расходится мурашками по ее коже, и она чувствует, как пропитывает постель своей смазкой, пока ерзает на месте, чтобы хоть как-то ослабить напряжение в киске и облегчить страдания. Чонгук больше не допускает прекращения контакта, боясь, что мамочка снова захочет остановиться. Он не дает ей времени на подумать. Не дает возможности сделать вдох. Не дает ни одного шанса выплыть из их общего греха. Когда она обнимает его за шею, когда начинает отвечать на поцелуй, он позволяет себе отпустить ее подбородок и тянет руку ниже, присоединяясь к той, что обхватывает ее поперек туловища. Две крупные ладони накрывают тяжелую грудь и мягко мнут ее сначала через ткань, а после и вовсе пробираются под плотную трикотажную маечку, обхватывая распухшие соски, что Чонгук так сильно мечтает ощутить у себя во рту. Чимин громко стонет в рот, прерывая поцелуй, и наваливается на альфу ближе. Она так давно не чувствовала этого… Чужого желания, возбуждения, которые заставляют ее чувствовать себя полноценной даже в таком положении, даже после слов Досона, которые на протяжении многих лет уничижали ее достоинство и самоуверенность… Но теперь, когда самец, ее альфа целует и обнимает ее, она забывает обо всем плохом, что было до этого, потому что для этого попросту не остается места. Ее переполняет ответное желание, страсть, и она уже сама нападает с новыми голодными поцелуями, не отдавая себе ответ в том, что она должна все это прекратить, а не поддаваться. Вот только даже при очень большом ее желании, Чонгук не даст ей ничего прекратить. Остановиться. Прерваться. Как ни назови, он не позволит ничего, что отдалит их друг от друга даже на секунду. Потому что лишних секунд у них больше нет. Громко рыча, он в последний раз мнет тяжелые сиськи руками, а после скользит одной из них вниз, сначала оглаживая крупный животик, который совсем скоро подарит ему сестренку, а затем и вовсе опуская ее в самое горячее омежье местечко. Мамина киска словно горячая лава. Не обжигает, но согревает. Да так, что в его теле формируется собственный огонь, который уже готов их обоих сжечь дотла. Чимин вновь поддается. И вновь раздвигает ноги, давая больше места для ласк, выгибаясь, насколько это возможно в ее положении. Она тяжело дышит и старается бедрами притереться ближе, чтобы альфа сделал так, чтобы она перестала испытывать эту безумную жажду заполнить себя. И Чонгук делает. Громко рыча, хорошо натренированный Тэхен, он сразу скользит ладонью ниже, пальцами проникая вглубь тугой такой горячей дырочки. — Мамочка такая узкая, — шепчет он в алеющее ушко Чимин, вытаскивая пальцы почти целиком и тут же загоняя их снова. — Такая горячая, — тихий урчащий смех достигает ее слуха одновременно с тем, как Чонгук прихватывает зубами мягкую мочку, вновь толкаясь пальцами внутрь. — Внутри тебя так приятно… — И так пусто… — всхлипывает Чимин, чуть приподнимаясь, чтобы было удобнее. А затем она и вовсе постепенно вновь ложится на постель, уже сама разводя ноги в приглашающем жесте. — Заполни мамочку… — Не сейчас, — Чонгук бы с радостью. Он бы многое отдал за то, чтобы иметь возможность по-настоящему стать с ней единым целым, но как-минимум он боится сделать что-то не так. Как максимум… Как максимум Чонгук хочет, чтобы все произошло по обоюдному согласию, когда на них не будут влиять ни гормоны ни что-то еще. И то, что он так думает сейчас, дает ему в полной мере убедиться в том, что дело не в синдроме. Он по-настоящему любит свою маму как омегу. И готов доказывать ей, что сможет стать достойным альфой. А пока… Пока он просто хочет сделать ей приятно. Не теряя больше ни секунды, Чонгук плюхается на живот, подползает к пухлой истекающей такой невероятно красивой киске вплотную. И накидывается. По-животному, со всей страстью, на которую способен по-настоящему изголодавшийся волк. Он не может навредить ей своим ртом, даже если очень постарается, поэтому использует его во всю доступную мощь. Посасывает. Прикусывает. Вылизывает. Буквально целуется с карамельной киской, издавая так много чавкающих звуков, что их вполне можно услышать даже с улицы. Чимин кричит. Ее голос пронзает тишину в доме, но она не обращает на это никакого внимания, потому что то, как альфа делает ей хорошо, напрочь лишает ее каких либо мыслей. Она вжимается спиной в подушку и широко разводит ноги, в последствии просто закидывая их на спину Чонгуку, чтобы было удобнее. А руки тянет ниже, но из-за живота она может достать только до рельефных предплечий, которые тут же легонько царапает и сжимает, пытаясь найти хоть какую-то опору. Чонгук готов быть ею как телом, так и душой. Всем своим существом стать для мамочки именно тем альфой, которого она заслуживает. Он с истинным наслаждением вылизывает ее киску, используя все приемы, которым научился на Тэхен. Целуется с ней так грязно, что узнай об этом его преподаватели, поумирали бы на месте со стыда. Отличник и один из лучших студентов медицинского факультета Чон Чонгук вылизывает киску своей беременной мамочки. Какой срам. Какой позор. Какое наслаждение. Чонгук довольно мычит, посылая по мягкой плоти раскатистые вибрации, что тут же эхом звучат по комнате идеально резонируя с блаженными стонами омеги. — Такая вкусная, — закатывая он глаза от удовольствия, слизывая вязкую карамельную каплю. — Такая нежная, — чуть прикусывает губку, утробно рыча. — Такая… Моя грязная мамочка, да? — Да… — безропотно соглашается она, сходя с ума от желания. Не зная, куда себя день, она мечется по подушке, румяная и горячая, и хватает себя за грудь, сжимая сильнее положенного. И сама не замечает, как тонкая ткань майки в миг пропитывается молоком, которым переполнена ее грудь в преддверии родов. Нежный сливочный запах тут же вырывается наружу, заставляя волка удивленно вскинуть голову. И когда он понимает, в чем причина, уже не может сдержать раскатистого утробного рыка. — Самка… течешь, — голодный альфа медленно облизывается, неотрывно следя за двумя темными кругами, расползающимися по светлому трикотажу. — Накорми. — Что?.. — едва дышит Чимин, слабо выдыхая, когда еле поднимает голову. Взгляд полностью одурманен, она чувствует себя опьяненной, совсем не понимая, что ей говорят и чего от нее ждут. — Продолжай, альфа. Кто Чонгук такой, чтобы ослушаться желания любимой мамочки? Он продолжает. Только уже не ртом. Пока его рука тянется к текущей киске, сам он стремительно подается вперед, одним рывком добираясь до тяжелой, сочащейся вязким питательным молочком груди. И уже ничто не мешает ему обхватить губами вздыбленный сосок прямо через ткань, начав лакать пусть и из другого, но не менее вкусного источника. Молоко идеально сочетается с карамелью. Как и гибкие пальцы, толкающиеся в тугую дырочку по самые костяшки. Когда рот сменяется пальцами, стоны Чимин становятся громче, и она окончательно теряет себя во всем этом безумии. Грудью она ощущает тепло, и веки ее снова поднимаются, чтобы позволить узреть светлую макушку прямо под носом. И когда до неё доходит, что Чонгук пытается сделать, она едва не кончает, запульсировав с такой силой, что даже нескольким пальцам тяжело проникнуть внутрь. Чонгук, чувствуя давление на распирающие костяшки, утробно рычит, пока сам пытается лакать через гребаную ткань, которая все никак ему не поддается. В конец разозлившись, волк пользуется запрещенным приемом и спустя секунду ткань топика трещит по швам, позволяя крупным дойкам вывалиться наружу, а Чонгуку уже полноценно присосаться к питательному сосуду, пока его пальцы начинают резво толкаться внутрь киски, трахая ее так, как вскоре он трахнет ее своим членом. Чимин разражается серией несдержанных криков, вцепившись в волосы альфы. Она оттягивает их у корней и одновременно с этим притягивает голову альфы ближе, лишь бы это удовольствие никогда не заканчивалось. Наслаждение, настоящее и всепоглощающее, которое она давно уже не испытывала, превращает ее в беспорядок, что слезы начинают сбегать из зажмуренных глаз, пока она отчаянными рывками пытается заглотить воздух. Ее распирает. И внутри, и снаружи, и на мгновение ей кажется, что она готова родить прямо сейчас, но все, что из неё вырывается — это тугая струя сквирта, которую она даже не пытается сдержать. Дрожа, она кричит и хватается за Чонгука, как за спасательный круг, пытаясь не утонуть во всем этом кошмаре. Но кошмар ли это, если ей так хорошо?.. Определенно, нет. Довольно урча, Чонгук мягко выскальзывает пальцами наружу, напоследок нежно похлопав по чавкающей киске ладонью, а после тянется ею выше, помогая себе выдаивать из крупной припухшей груди жирненькое молочко, что стекает по его подбородку и мамочке, пачкая ее еще сильнее. — Мхм… Вкусно… — мычит он себе под нос, чувствуя себя голодающим теленком, добравшихся до упругих доечек. — Чонгук… — всхлипывает Чимин, когда все ее ощущения теперь концентрируются только в груди. Это… Отличается от того, как Чонгук ел ее молоко в детстве. То было спокойным медитативным занятием, размеренно, когда она кормила его младенцем, но теперь… Повзрослевший, возмужавший, он сосёт ее грудь так, будто не сможет прожить без молока, и это снова заставляет ее течь, выталкивая смазку наружу. Досон всегда брезговал ею. Ее молоком, ее грудью, но Чонгук… Он ест ее так хорошо, что она не находит в себе сил остановить его. Это абсолютно эгоистичное желание, как и желание ее омеги кончать от ласк этого альфы, но она просто не может лишить себя этого. Слишком долго она томилась в ожидании, слишком долго она страдала. К счастью, больше ей не придется, ведь Чонгук готов ублажать мамочку хоть каждый день. Он жадно сосет сисечки, напитывая себя так, будто у него больше никогда не будет шанса сделать это вновь. Хотя теперь он уверен, что будет. И не один. Ему просто нужно постараться. Чувствуя, как мамочка снова начинает течь снизу, он возвращает туда пальцы, помогая ей достичь еще одного финала, пока он осушает сисечки досуха, спустя долгие минуты наконец отрываясь от них и смотря мамочке прямо в лицо. — Спасибо, омега. Ты хорошо накормила своего альфу. — Чонгук… — Чимин вновь оседает на подушку, а затем тянет за собой и альфу, чтобы просто прийти в себя. После столь мощной разрядки у нее гудит в голове, а тело все еще продолжает подрагивать, пока она жмется к альфе, чтобы теперь согреться. Мурашки бегут по коже, и она всхлипывает, осознавая, что у неё, наверное, никогда не будет сил, чтобы отказаться от сына. Вернее… От своего альфы, что так яростно пытается заявить на неё свои права. — Что мы наделали, Чонгук?.. — шепчет разбито Чимин, совершенно не имея представления, как теперь взглянуть ему в глаза — Ничего такого, что не делали бы прежде. И, как видишь, никто не пострадал и не умер, — он берет мамину ладошку в руку, подносит ее к губам и мягко целует. — Мне не стыдно. И никогда не будет. Я не могу стыдиться за собственную любовь. Разве не ты с самого детства учила меня, что это самое важное в жизни чувство? И самое светлое? — Но оно неправильное… Любовь… Не романтическая, Чонгук… Ведь ты мой сын… Я самая ужасная мать в жизни, — она вырывает ладонь и закрывает обеими лицо, мотая головой из стороны в сторону, будто не верит, что смогла такое допустить. — Сейчас мы просто омега и альфа, — вновь раскрывая ее лицо для себя, он покрывает его серией маленьких поцелуйчиков-клевков, параллельно окутывая ее успокаивающим облаком феромона. — Мы ничего плохого не сделали и всю ответственность я беру на себя. Пожалуйста, не грусти. — Но ведь так не должно быть… — как бы она не старалась держаться, она не может сдержать поток слез, который снова отмывает ее щеки, но теперь из-за того, что она осознает всю неизбежность ситуации. Они зависимы друг от друга. И это только усугубится, если они продолжат эти тайные встречи… — Все именно так и должно быть, — Чонгук сцеловывает каждую слезинку с ее щек, для верности подтягивая на ее тело плед, чтобы мамочка не чувствовала себя так неловко. — Пожалуйста, давай побудем вместе хотя бы до гона? И если потом что-то переменится, если это правда просто синдром, то мы ведь уже и сами не захотим продолжать, да? — он врет и отлично это знает, но сейчас в приоритете мамино благополучие. — Так и будет, — тут же кивает Чимин, успокаивая себя. Она вытирает лицо ладонями и шумно вдыхает через нос, подбирая сопли, которые развела сразу, как получила лучший оргазм в жизни… — Это просто синдром. И все будет в порядке, когда ты проведёшь гон с Тэхен… — Чимин на мгновение замирает, когда думает о другой омеге, а затем снова начинает горько рыдать, на этот раз пряча лицо у Чонгука на плече. Досон изменял ей так долго, что она даже не сможет сосчитать точное количество времени. А теперь Чонгук… Поступил с омегой так же, а она… Она закрыла на это глаза и позволила ему изменить, став соучастницей этой катастрофы… Чонгук, пугаясь ее состояния, тут же начинает еще сильнее давить на нее феромоном, затаскивая себе на руки и качая будто младенца на коленях. — Мамуль, ну хватит. Ну пожалуйста, — жалобно скулит он побитым щенком, не зная, что делать в такой ситуации. — Тебе нельзя волноваться, подумай о сестренке… — он кладет подбородок ей на макушку и начинает утробно урчать, пытаясь успокоить как волк, если как человек, у него не получается. — Что подумает Тэхен, когда ты вернешься домой… — все продолжает заливаться Чимин, вслед за Чонгуком подхватывая ритм покачиваний. — Что я навещал мамочку и помогал справиться ей с предродовыми сложностями? — тихо хихикает он, ласково гладя ее по спутавшимся волосам. — Мама, я альфа. Я обо всем позабочусь. Пожалуйста, доверь это мне. — Но ты поступаешь, как твой отец… Я все делала для того, чтобы ты не вырос таким же, но теперь… — Я решу вопрос с Тэхен и она не пострадает, клянусь. — Ты уверен? — всхлипывает Чимин, вновь утирая лицо руками. — Клянусь альфьей честью, — Чонгук на военный манер подносит ладонь к виску, театрально салютуя. А после еще крепче прижимает мамочку к себе, вновь целуя ее, но на этот раз в лоб. — Все будет хорошо, мам, правда. Плохое позади. Обещаю. Чимин тяжело вздыхает, смирившись с неизбежным. Отмотать время назад никто из них не может, как и вернуть то, что уже случилось… А поэтому им остаётся лишь… Жить дальше.