Triste esta el rey David

Двух свидетельств того, что надо несмотря ни на что как можно скорее исчезнуть отсюда, Гийому - будем называть его тем именем, что стало известно Шуту - не требовалось, а потому он, помятуя о том, что надо ещё и быть потише, одним спокойным, но широким шагом, оказался за пределами чулана, одновременно с этим закрыв дверь. Ещё такой шаг, какое-то несчастное мгновение - и перед маленьким хозяином большого дома выросла будто из-под земли так и лучащаяся требовательностью ко всему вокруг сестрица Анна. -Где прячутся? Глаза мальчишки мигом изъявили желание как можно скорее очутиться где-нибудь поближе ко лбу, если не к темечку или вовсе к затылку. Получается, все эти сложные для себя из-за требуемой тишины манипуляции были бесполезны, и это вопрос времени, когда именно уста этого младенца (пусть Анне и десять лет от роду) будут с большим для себя удовольствием глаголить истину тому, кто когда-то дал им возможность в целом глаголить хоть что-то? В это Гийом поверить совершенно не желал, а потому и думал, что не мог. Во-первых, это значило то, что он попал, и попал необратимо, а во-вторых - никто на свете, казалось, не мог точно сказать, что последует за всем тем, что уже успело пронестись в его воображении: розги от дяди или тесак Шута, который окажется последним, что Гийом увидит в своей короткой жизни (пусть сам он такое мог представить всё ещё с большим трудом, не зная, как такое бывает), но того, какими словами Анна отвлечет его от мыслей о погибели, мальчишка к той минуте точно не ожидал. -Где прячутся, когда хочется сбежать от этой дуры Бланш? Что Анне сделала бывшая горничная ее покойной матери, Гийом выяснять не стал и - если быть честным - не хотел, но за то, как Бланш обозвала десятилетняя девчонка, обиделся посильнее, чем это расстроило бы саму старуху, которую справедливо было бы считать безвреднейшим человеком в городе: если бы договор с Шутом не грозил лично Гийому ничем, мальчишка бы точно боялся в первую очередь за то, что скажет и подумает о нем Бланш, узнай она обо всём. Впрочем, была ещё сестрица Рашель, чьё разочарование в нем вызвало бы не притворные - говорящие только о том, что теперь Гийом по вопиющей несправедливости и глупейшим образом не совсем маленький хозяин большого дома, как в случае с Бланш - а настоящие муки. Это, надо сказать, совсем не было шуткой или преувеличением. На самом деле Рашель была не здесь, а вполне себе дома с мужем, но в жизни мальчишки присутствовать - пусть так часто по-настоящему незримо - она не переставала никогда. Спорить с Рашель было невыносимо и не только по той причине, что это было в высшей степени бесполезным занятием, но и просто потому что быть несогласным с ней казалось каким-то издевательством надо всем миром и ещё парочкой каких-нибудь - пусть и маленьких и захудалых - звёзд на летнем небе, особенно если смотришь на них из колодца. И весь этот мир с той самой парочкой звёзд с неба в такие минуты издевательства непременно отражался бы в глазах сестрицы Рашель, намекая на весь ужас содеянного одним спором с ней - это для Гийома сомнению не подвергалось, пусть до такого беседы с Рашель он и не доводил. Словом, страшно было бы подумать, что случилось бы, если случившееся в этот день разочаровало её в двоюродном брате. Впрочем, если бы не обладающему похвальной памятью Гийому всё же пришло в голову подумать о том, какой был один из последних разговоров с сестрицей до сватовства к ней купеческого сына Андри Мартена, которому она была слишком не удивлена по сравнению с её же отцом, что уж говорить обо всех остальных, мысли о том, что Рашель всяко бы не сказала на его сегодняшний далекоидущий просчет ничего, заронили бы в голову Гийома первые зернышки, обещающие хоть какой-то урожай. *** «Из Франции отец мой, Из Арагона - мать» - слова невеселые. В другом мире, в другой жизни и имей он какую-нибудь другую - ничем не примечательную - двоюродную сестру, а не Рашель, Гийом бы так ни за что не подумал. Эта песня должна быть веселой - он и сейчас это понимал чем-то, похожим на ум, не бывшим чем-то немного иным, но Рашель пела это так, как будто думала о том, что было известно только ей и хотела сказать не только всё то, что было в этой песне, но ещё что-то, но всегда это умалчивала, будто не решаясь никому доверить. Всякий раз, когда Гийому удавалось услышать, как она пела именно эту песню а не какую-то еще - а случалось это довольно часто - мигом хотелось забыть, что на свете существуют слова, которые только мешают понимать то, что он слышит, так, как нужно. Может быть, именно от этого, он не мог вытерпеть достаточно долгое слушание чего-то подобного. Пение сестрицы Рашель прервалось, казалось бы, дурацким вопросом от него самого: -Тебе никогда не хотелось назвать отца сумасшедшим? Рашель, которая обычно терпеть не могла, когда ее пение прерывают, в сотый - если не в стотысячный - раз сделала для Гийома, на которого подозрительно никогда не злилась, чем заставляла мальчишку больше ни в чем не идти против нее - исключение и спокойным, если не каким-то неуловимо задорным, тоном вместо ответа спросила, будто не расслышала: -Каким? -Спятившим. Таким спятившим, что обратной дороги нет, - он смотрел перед собой так, как будто там было что-то, с чего глаза отвести хотя и хотелось, но было запрещено. На деле же там была просто-напросто почти что голая стена. Вскоре, правда, это изменилось, когда перед его глазами очутилось одновременно и веселое, и картинно сомневающееся лицо Рашель: -Злой ты какой-то. Разве же ты такой? Гийом промолчал: если бы кто-то другой сказал что-то подобное и вздумал бы говорить с ним как с ребенком или если бы у него была ничем не примечательная двоюродная сестра, он бы разозлился, но это была Рашель. Рашель такое говорить можно, и даже если она скажет, что он дурак, значит, это так и она просто хочет, чтобы он перестал таким быть. Значит, и сейчас нужно перестать говорить такое, раз быть злым перестать, наверное - так, во всяком случае, думалось Гийому - невозможно. Хотя бы потому что он не мог прямо сказать, злой ли он на самом деле и как это определить. Но если сестрице это не нравится и если она - а это совершенно точно - примечательна всем, то имеет смысл промолчать на эту тему. Зато спросить о том, что есть на самом деле, пока не возбраняется, он и спросил: -Как думаешь, почему тебя уже месяц никуда не выпускают, будто ты можешь что-то отправить псу под хвост, - это выражение подходило к тому, что мальчишка имел в виду лучше всего, но Рашель не поняла и этого. Значит, не подходит. То есть, оно, конечно, выражение хорошее и Гийому вполне себе по душе его использовать, но про Рашель - даже не напрямую - так говорить уж точно нельзя. Он и сам это понял как только ляпнул: не дурак. -То есть, не псу под хвост, а испортишь, извини, - раз с тобой говорят как с ребенком, можно и сделать вид, что больше такое не скажешь не только про сестру, но и про любого человека, даже если другого ничего в голову приходить не будет. -Потому что думает, что я всё испорчу. -Что испортишь? Гийом никогда не был дураком и считать себя им не имел ни единого повода едва не с пеленок, но дело было не в этом. Просто если у тебя хоть чем-то - если не всем, чем только можно - примечательная двоюродная сестра, такая, как Рашель, умную беседу вести не получится, чтобы вдруг не ляпнуть что-то, с чего может начаться ссора или ещё как-то выставить себя дураком посреди толковой речи. Рашель совершенно точно не только и не столько лучше знать, хотя и это тоже, но и злить не стоит, а то так и выйдет коротать свой век под презрительным взглядом всем примечательного человека, а этого уж точно никому нужно. Дело в том, что если ты и так всем хуже какого-то человека, то лучше уж располагать его полным доверием. Это Гийом понял как только достаточно вырос, чтобы понимать, что сестрица Рашель красивая, поёт так, что птицы завидуют, да ещё и руки у нее вполне на своем месте. Всё это он сначала узнал в совсем незапамятном возрасте в обстоятельном изложении дядюшки, о чем-то рассуждавшем и не боявшемся, что совсем крохотный мальчишка всё услышит и запомнит, а потом уже убедился в этом собственными глазами, как и в том, какая сестрица Рашель добрая, что не плюет на него с высокой башни. А плевать ей - так ему начало несколько лет назад казаться - было на что: он мало того, что до подмышки ей не вполне достает, хоть и не ребенок, да еще и долго заплетался в собственных ногах, пока не научился хоть как-то бегать. Да и то иногда цеплял локтями все углы и ещё парочку, чего уж там. И руки, и ноги, получается, как будто были не совсем на месте - это во-первых. Еще плевать можно было на то, что он урод, и на то, что меняться это никак не желало и не собиралось - этот вывод сделал сам мальчишка, хотя напоминать об этом ему напоминали редко - только после тех проступков, из-за которых можно было бы ему напенять, что он ростом не вышел, что по глазам у него непонятно, слушает ли он или вовсе неспособен хоть о чем-то подумать или что он такой толстый, что расторопности от него не жди. Стоило добавить к этому, что он не умел даже петь как умела Рашель, и становилось ясно, что надо бы сказать сестрице спасибо, что не плюет на него с самых высоких башен Франции и Арагона, поставленных одна на другую. Понимала ли это Рашель и что она об этом всем думала, не знал пока что никто, ну да это мальчишку и не беспокоило. Было все равно ясно, что стоит сделать все, чтобы на него продолжали так не-плевать, а остальное подождет. Умные разговоры - в том числе. В тот раз сестрица действительно будто бы не пожалела, что всё ещё терпит его, а потому на глупый вопрос ответила, пусть и как-то туманно: -Думает, что сам всё решил за меня. Только это ещё вопрос, из-за кого всё заварилось. Ещё один глупый вопрос задать Гийом не рискнул, толко подумал, что теперь ему эта история - какова бы она ни была - не демонстративно противна, а интересна. Рашель, кажется, это заметила и снова показала - так мальчишка тут же решил - чудеса терпения: -Скоро узнаешь в чем дело и всё поймёшь, ты же догадливый, я знаю. А злым таким ходить не надо, никто говорить тогда не захочет: подумают, что ты их как увидел - так и терпеть не можешь. Тут Рашель была абсолютно права - это она тоже очень хорошо умела. Быть правой у нее получалось иногда даже лучше, чем петь, но видел это как будто исключительно тот, кого она - по его же неискоренимому мнению - терпела. А затем сестрица прямо-таки огорошила паренька, достав из прически золотой. От вида этого богатства - при том, что отец ей перестал давать хоть сколько-то денег с тех пор, как наказал сидеть дома - глаза мигом сделали вывод, что на лбу им будет куда удобней, чем там, где их поставил маленькому хозяину большого дома Господь. Это тоже не смогло от нее скрыться: -Ты, конечно, не скажешь,- говорила она не зло, но твердо, и правильный ответ в любом случае был один, да и кто вздумает подставлять Рашель? Если бы она не была всем примечательной, можно было бы и сделать так, как захочется или покажется правильным, но это была Рашель. Ей можно было говорить только «да» и делать всё, чтобы она не стала плевать на тебя с высоты тех двух самых высоких башен. Или, если уж на то пошло, то с какой-нибудь на вершок пониже задуманной высоты Вавилонской: уж с такой высоты такая, как Рашель, плевать всё ещё скорее в праве, чем нет. Оставалось только сказать: -Ты думаешь, я бы смог? И про это, и про то, как ты уходишь из дома - ни слова. Даже когда буду умирать… По лицу Рашель было видно, что ей сначала было не понравилось, что Гийом уже знает, что она уходит из дома несмотря на запрет, но потом это ее позабавило: -Вот и славно. -А когда выйдет весь золотой? -Что ты хочешь сказать? -А когда он закончится? Ты знаешь, когда тебе снова позволят выходить? -Не думаю, что он успеет закончиться. -Точно? - он не знал, зачем спрашивает это, но ему однозначно нужен был очень точный ответ, который Рашель давать не хотела, потому что ей было… стыдно? Чтобы Рашель было за что стыдиться! Гийом в жизни бы не готов был в это поверить, а теперь сам увидел это. Наконец, Рашель шепотом заверила: -Я знаю, где можно так красть у отца, чтобы он только очень поздно это заметил. Оттуда и этот золотой. -Где, скажи. Зачем это делать, если есть я? -Почему ты так решил? Я взрослая, а ты… не стоит тебе начинать набирать - ну - проступки, успеешь ещё, здесь ведь живешь, - тут она улыбнулась, и на одно мгновение Гийому действительно показалось, что проступки набирать не надо и что всё впереди. Но только после того, как Рашель тихонечко ушла, он твердо решил, что не таким, как сестрица, красть золотые. Она не сказала - он сам найдёт, откуда ещё лучше брать. Такую работу - пусть раньше он крал нечто куда менее нужное, чем деньги - придумали не для Рашель, а для него, если уж думать только о них двоих. По-другому думать он не стал и спустя где-то год. *** Но в тот самый день, когда в большой дом ростовщика заявился Шут, Гийом думал не о том, что когда-то произошло, а о том, как бы что-то ещё не произошло. Анне же как будто смертельно надо было куда-то деться: -Можно в чулан? -Нет, - он чуть не вскричал, но сдержался: мало ли, что там у девчонки в голове. -Почему? -Тебя там и будут искать, эх ты, умная голова! - Гийом твердо почувствовал себя на своей территории. -Сам ты умная голова, - Анна ничуть не обиделась, - тогда в сундук. -В какой? Отец твой выпорет, - что выпорет он именно Гийома, а не дочь, парнишка благоразумно умолчал, будто Анна этого не поймет. -Не знаю, в какой. Надо. -Задохнешься, - вздохнул мальчишка. -Не задохнусь, только не открою. Ты тут толстый - ты сильнее, ты и открывай, - пожала она вполне себе пухленьким плечом. Казалось, что этот разговор ни о чем продлится ещё порядочно, если бы не стук копыт, донесшийся из окна и вскоре прервавшийся. Анна мигом ускакала для верности на крыльцо: ей было всяко интересней посмотреть, что на улице делается, чем проводить с час - так она себе представляла - в сундуке или чулане, а Гийом остался стоять и усиленно возвращаться к той мысли, которая была ему сейчас нужней всего. Что это была за мысль, определил стук с той стороны двери чулана, но вскоре его перекрыл визг маленькой Анны: «Сестрица»! Тут-то Гийом и понял, что теперь ему предстоит мало не разорваться: и уговор сдержать, и сделать так, чтобы на него не плевали с какой угодно высоты, несмотря ни на какие проступки со стороны плюющего. Точнее, плюющей. Только потом куда-то ближе к горлу какой-то искоркой подступила радость, которая была при новоявленном обстоятельстве неизбежной для маленького хозяина большого дома.