Triste esta el rey David

Эти искорки радости, если не сказать - искорки счастья угомониться не хотели невзирая ни на что: ни на Шута с его не беззубой, но и не целой ухмылкой и наглостью, которая ничем перебиться, кажется, не могла, ни на Анну с ее дурацкими мыслями и обидами, ни на то, что и почему скажет дядя и что из этого выйдет. Рашель здесь. Нет, не так: Рашель здесь! Впрочем, нет, и это что-то не то, скорее так: Рашель здесь? Чем он смог заслужить это? Конечно, для пущей справедливости стоило бы не приплетать сюда себя: к чему это, раз прекрасно понятно, что он за фрукт такой и на что имеет право в его отношении сестрица Рашель. Надо радоваться исключительно тому, что такого никогда не было. И от этого Рашель казалась ещё более в праве в любой момент перестать оказывать ему такую большую милость. От таких мыслей искорки счастья немного ослабли, по крайней мере, отвлекли от себя его внимание, но вскоре вновь вернули себе прежнюю силу с усилением и приближением звука шагов сразу нескольких людей, впервые послышавшихся через несколько минут после крика Анны, впервые эти искорки пробудившего. Скоро, скоро он будет - как маленький хозяин большого дома, разумеется - иметь полное право какое-то время даже не думать о том, что есть на свете какой-то Шут, которого зовут на самом деле - как отчасти и его самого, если не считать, что двенадцать, почти тринадцать, лет назад крещен после смерти родителей, и у него теперь вроде как два имени, одинаково «настоящих» - как-то иначе. Не думать, чем именно этот Шут занимается и что предпочтет: перерезать глотку или просто отобрать всё, что ему надо, оставив в душе липкий страх и зудящую досаду на весть мир, не думать, откуда он явился со своим полуптичьим, похожим на карканье, на странное, какое-то так и не случившееся кукареканье, иногда - на кошачье рычание и ещё черт знает на что говором, почему ему нужен был именно этот дом, что он знает и мало ли ещё на что. Нет, ко всем чертям Шута, к чертям записи, которые он как проклятый (по крайней мере, так ему в эту странную неделю казалось) продолжал вести за дядей и его делами всю субботу, пока сам дядя проводил время, не забывая, где он начал свою жизнь и чему его тогда же учили. По крайней мере, так это объяснял себе сам мальчишка, а потому и всё остальное было не так уж важно для него. Он хозяин, он имеет полное право не держать слово столько, сколько ему понадобится, а потом сказать, что ничего почти не мог, а к двери чулана и так никто не подошел. И вот шаги приблизились к двери, и искорки счастья где-то в горле стали совсем нестерпимыми, оглушающими, отдающимися в ушах тихим, но ощутимым треском, застилали глаза дымом того огня, в который превратились совсем маленькие искорки, которые поначалу - как ни удивительно - едва не утихли и не стали незаметными. День начался как самый худший, а теперь он ухватит перед неизвестно чем хоть что-то, чему будет рад, пусть и не покажет виду, потому что испортить всё он уж точно не подумает. Мысли перепутались, казалось, что сейчас произойдет что-то, что докажет невозможность счастья… нет, не в жизни, но для него в какие-то ближайшие месяцы или годы. Да и не только для него: для всего этого большого дома. Почему, самому не ясно, но приятно знать, что ты прав, а потому он и будет считать, что это так, пока не сможет понять, что это не так. Странно или нет, но это предчувствие тут же оправдалось: первым, кого мальчишка увидел, был дядя. Как обычно небритый, но и не бородатый и - как можно было предположить, но не быть уверенным, во второй чистой рубашке, предназначающейся на воскресенье. Его зеленовато-карие глаза на этот раз, правда, старательно избегали приобретения такого взгляда, который можно было принять за способный прочесть любые мысли. Такая вот шишка Андри Мартен, видимо, что дядюшка предпочёл изменить своим привычкам. Не госпожа же Мартен - от этого мальчишке хотелось смеяться так долго и так невесело, как только может маленький четырнадцатилетний, почти что пятнадцатилетний, человек, как только может выразить это его разум или что там ещё - этому виной, она-то всё прекрасно понимает и знает так, как, наверное, никто не знает, при ней и подзатыльник отвесить можно, если не брать в расчет то, что чаще всего дядюшка считал нужным подобрать несколько метких слов, чтобы придать племяннику желания действовать, или, точнее, чего-то вроде ума, который в любом деле не пригодиться не может. Несмотря на ничего не выражающий взгляд дяди, первым, что мальчишка посчитал нужным сказать после привествия - и, собственно, настоящего хозяина этого большого дома, и не менее важного гостя, которого до этого дня он видел ровно два раза в жизни - только одно: -Я перепроверил все записи, в них всё так, как и было нужно. Никого здесь ещё не было. На это он получил то, что, смотря сзади, можно было принять за одобрительный кивок, по крайней мере сам Гийом иначе это описать не мог, а потом был вознагражден за все те слова, что он еще не услышал вместо этого кивка, которые он непременно потом все же услышит. Конечно, если можно было по крайней мере быть уверенным, что вознаграждение для него возможно и действительно - не сейчас, но потом - будет так странно, «наоборот», заслужено. Наконец на него посмотрели таким «читающим мысли» взглядом, который назвать наказанием было на этот раз нельзя: какой еще может быть взгляд у Рашель, которая имеет полное право никогда не ошибаться? Такие же зеленовато-карие глаза сестрицы сначала посмотрели на него именно так, как им следовало, а затем как будто улыбнулись или просто отразили в себе все те искры радости, которых к той минуте и в помине уже, если честно, не было. Тут уже совершенно нестерпимо хотелось улыбнуться от одной только дурацкой мысли о том, что с ним наверняка сегодня по-человечески поговорят, не стремясь брать обещания или спрашивать совета. Впрочем, если бы вдруг Рашель отчего-то обратилась к нему затем, чтобы узнать, что он о чем-то думает, он бы и слова о том, что не станет ей помогать, не сказал. Правда, сказал бы о том, что он явно не тот мудрец - а спрашивать советы только у таких и надобно, особенно если этот самый спрашивающий не дурак, вернее, не дура -, который ей нужен, да и вообще не мудрец. Но ведь это совсем другая история. Именно по этой причине мысли мальчишки и заняли совершенные глупости, если вовсе не пустота, а потом и всплыл какими-то отблесками иногда видных где-то вдали— если ночью смотреть в окно с открытыми ставнями, хорошенько прищурившись, - огоньков или звезд, которые, говорят, видно ночью из колодца, хоть сам он не проверял; вопрос: «Станет ли сестрица поздно вечером петь в своей комнате, как и раньше»? Слишком уж она не изменилась за год, чтобы не вспомнить обо всем, что только получится. Про звезды, по слухам так хорошо видные из колодца в любое время дня, к слову, больше Гийом не думал, как и про то, что опыта в таких созерцаниях у него нет. Не думал, хотя - честно говоря - сделать это ему следовало, и поскорее. А ведь это была уже не другая история, а та самая, в которую он сам ввязался даже до сегодняшнего дня.