Triste esta el rey David

Одно из правил, которым пользуются не люди, а сама жизнь, было нашему герою (так он думал сам) известно. Это правило, когда полезное, а когда только мешающее, было проще простого: если успеешь вообразить себе, как пройдет твой день, всё пойдет как угодно, но совсем не так, как получилось представить заранее. Воображал ли он, впрочем, хоть что-то за день до, маленький хозяин большого дома вспомнить не мог, но что-то подсказывало, что всё-таки да, судя по тому, что случилось недавно и по тому, что ни словом ни с кем из прибывших у него больше обмолвиться не вышло. Как еще недавно он думал, будет ли Рашель петь вечером, так теперь ему не хотелось показываться на глаза хоть кому-то: с Андри Мартеном им делить в общем-то нечего, дядюшке наверняка хочется только того, чтобы он не мешал, раз всё порученное он выполнил, а Рашель… ей не сказать ни о чем, что сегодня пошло не так, казалось преступлением. Действительно: когда здесь, прямо перед твоим носом, пусть и не в буквальном смысле этих слов, находится человек, который точно что-то бы придумал в этом случае, молчать сложнее всего на свете. А надо: Рашель, конечно, что-нибудь придумает, но когда это «что-то» относится к кому-то вроде Шута, делать что угодно вряд ли что-то получится. Значит, лучше молчать и думать о чем-то еще. Этого-то как раз и не получалось. Стена перед мальчишкой была голая, темная и как будто блестящая, пусть о том, кажется ли это или нет, рассуждать было лень. Было понятно только одно: делать хоть что-то было, наверное, надо, но как и что, было неясно и даже лень. Продолжалось это состояние маленького хозяина большого дома несколько часов, показавшиеся несколькими минутами и прекратилось с решением, казавшимся ему самому более чем странным. Надо было пойти в чулан, чтобы хотя бы немного понять, что происходит и сколько будет происходить теперь, когда всё поменялось. Несколько минут, показавшиеся несколькими часами, в мальчишке росла решимость, а в его голове пробивался, как казалось, здравый смысл, на себя в таких обстоятельствах не похожий, но тут появилось еще одно доказательство того, что о сегодняшнем дне он все же вчера подумал. Сначала за дверью на его получердачную, пусть и не маленькую, комнату послышались едва различимые шаги, потом так же почти беззвучно открылась дверь, а - в завершение этому всему - в комнате очутилась Рашель. *** Несмотря на это, вид у маленького хозяина большого дома, очевидно, был все так же достоин статуи, как и минутой раньше. Иначе никак нельзя было объяснить первое, что сказала Рашель, если только дело было не в том, что начать беседу было надо хоть как-то: -Что-то случилось? Вчера? Сегодня? - тут маленький хозяин большого дома перестал понимать, что следует делать, когда всё на свете будто заставляет его рассказать о том, о чем надо молчать, если не вовсе сделать это одновременно со слезами и - не имея другого слова - рёвом. Именно по этой причине и воцарилось секундное молчание, которое прервала всё та же Рашель, будто по-неуместному задорно прищурившись: -Знаешь? Когда что-то не так, я обычно это вижу. Не знаю, почему, но все-таки вижу. - она присела на кажущуюся сиротливой (в первую очередь - оттого, что сам маленький хозяин большого дома сидел на полу, будто стремясь наказать себя за что-то совершенно неизведанное) скамью и оглядела мальчишку с ног до головы. - Давид, я - не отец, помнишь? О том, что она - не ее отец, Рашель не говорила никогда, а по данному при рождении имени она называла брата часто. И - несмотря и на то, и на другое - маленький хозяин большого дома тут же стал готов признать, что Рашель и его дядя мало чем схожи, причем так, будто ему об этом твердили не один год, и будто Давидом сестрица его звала до этого всего пару раз в какие-нибудь такие дни, которые он будет помнить вечно. Казалось (причем самому маленькому хозяину большого дома), что настало то самое время, когда следовало бы по крайней мере рассказать, во что влип, пусть и не требуя никакой помощи, более того, поклянясь, что он сам найдет выход, если он вовсе понадобится. Однако именно этого и не случилось: то ли всё это не было достойно того, чтобы вызвать волнение сестрицы (если бы в этот момент мальчишка бы хотел думать о себе так хорошо, как только возможно), то ли было приятно думать о том, что он сам решит всё, чем бы это «всё» ни оказалось (если бы именно тогда маленький хозяин большого дома начал размышлять о том, чего бы полезного или просто заметного он бы мог сделать поскорее). Во всяком случае, Давид - теперь вполне можно начать называть его именно так - на это ответил только одно: -Мне просто до сих пор не очень понятно, что сегодня случилось, только и всего. - тут он будто спохватился и стал говорить быстрее раза в два, - Но я… пойму, обещаю! Еще какое-то мгновение назад лицо молодой женщины было готово выразить тот задумчивый испуг, который был бы способен вызвать вопрос о том, не знает ли она сама, что именно здесь не так, но последние слова Давида заставили ее сначала улыбнуться, а затем и вовсе рассмеяться. Казалось, за исключением того, что известно маленькому хозяину большого дома, всё идет настолько своим чередом, насколько только это возможно. Выяснить, так все это или нет, предстояло скоро и всем без исключения в этом большом доме. *** На следующий день, утром, которое можно было бы назвать поздним, по одной из не самых изъезженных дорог неподалеку от того города, куда относительно недавно занесло Шута, ехали ишак и кляча. Последняя везла на себе человека, которого уже вполне себе можно было назвать стариком, в истертой неизвестного происхождения одежде и чем-то вроде капюшона на голове, а что до ишака, то его седоком был длинный и худой мальчишка в кажущейся слишком короткой для него желтой куртке и со взъерошенными, растущими на его голове как попало, темно-рыжими, почти каштановыми, локонами. Ехали - если только можно было так сказать в случае их скорости - те ишак и кляча до тех пор, пока седоки не решили остановиться. Быть может, мерный шаг обоих животных, пощаженных на время, продолжился всего лишь через несколько минут, однако в тот день, как и в прошлый, но для других людей, всё пошло не так. Может быть, тот высокий мальчишка, как и маленький хозяин большого дома, много думал о том, что он будет делать в этот день до его наступления, кто знает? Не знал этого и сам паренек, несколько месяцев назад заприметивший тут полузаброшенный колодец, и теперь надеющийся на то, что теперь уж он узнает, можно ли оттуда достать воды, и - главное - какой. Память не обманула: уже долгое время недостроенный колодец непонятного назначения действительно стоял на своем месте и поневоле заставлял поразмыслить о своей истории. Даже тогда, когда солнце высоко светило, а всё вокруг казалось ярче обычного, так что было больно смотреть (хотя, быть может, виной этому была всё же пыль, которую паренек обычно не замечал или же просто не ругал каждую минуту), хотелось думать, что там либо кто-то поселился, либо еще о чем-нибудь, достойном сказки, будь то говорящие, но бесполезные, лягушки или красавица, место которой на самом деле в море или - на худой конец - в реке. Думая и об этом, и много еще о чем, мальчишка приблизился к колодцу, когда увидел поблизости мирно жующую дорогую на вид куртку кобылу. Кобыла подняла голову, удивленно (по крайней мере, так могло показаться) взглянула на незнакомца и, повернувшись к нему хвостом, поспешила горделиво удалиться. Зрелище это, впрочем, недолго казалось юному путнику примечательным, в отличие от останков расшитой куртки, которую ему тут же стало жаль. Людей вокруг не было, но мальчишка не успел испугаться этого, помятуя о кобыле: он не знал ни одной истории, в которой бы что-то явно нежелательное прикидывалось бы лошадью и это не могло его не успокоить хотя бы на время. Вновь его внимание всецело поглотилось колодцем, в котором чем ближе он подходил, тем меньше виделось чудесного. Наконец, когда оставалось только попробовать набрать воды, чтобы понять, какая она (пусть догадки уже были, и не самые приятные), еще не вполне завершившееся детство заставило-таки путника набрать в грудь побольше воздуха и крикнуть в этот злосчастный колодец что есть мочи. Его «Эй!» - так сначала ему почудилось - будто бы просто-напросто вернулось к нему назад, пусть и почти неслышно. Не придав этому большого значения, мальчишка крикнул еще раз. Когда «Эй, ты!» затихло, послышалось что-то совершенно невозможное: «Кто ты»? Страх отнял у паренька всякую другую мысль, кроме желания испуганно, но как можно громче, ответить вопросом на вопрос: «А ты»? То, что он услышал после этого, могло бы изменить всю эту историю: для кого-то в худшую, а для кого-то - и в лучшую сторону. Дело в том, что юный путник услышал то, что и уверило его в том, что здесь кто-то есть, и едва не заставило подумать, что он спит: ответом из колодца было его собственное имя: «Давид!», и - если бы не продолжение этого крика - он бы побежал оттуда, не жалея ног. Однако кто-то из колодца вскоре добавил к этому более громкое, чем всё остальное, пусть как-то странно для такого места слышное: «То есть, человек я, человек»! Так приключениям еще недавно маленького хозяина большого дома, а теперь - пусть и волей случая - того, кого назвали «Эй, ты!», и стало суждено продолжиться благодаря еще одному Давиду.