Карнавал порока

Август, 2014 год.

Было больно. Но не так, как проявляются удар под дых, огнестрельное ранение или столкновение лица с асфальтом. Онемевшие, ноющие мышцы стянуло, неприятные ощущения заполнили тело настолько, что казалось, будто они разливаются даже по венам. Это первое, что я испытал, когда тонкая полоска электрического луча сверкнула сквозь щель приоткрытых век, которые тоже потяжелели, словно ресницы залило клеем. И полностью открыть глаза стоило таких усилий, что в тот момент думалось: это наверняка самое трудное, что когда-либо приходилось делать. Надо мной нависал плиточный потолок в мелкую кремовую крапину с белым карнизом. Свет был приглушенным, но не выключенным полностью – пара ламп с левой стороны горели ржаво-желтым тусклым сиянием. Специфический запах ударил в нос. До сознания донеслось надоедливое пиликанье приборов. Больничная палата. – Очнулся? – он задал вопрос, якобы это было не так очевидно. Слова слышались, как через толщу воды, отбиваясь от свода черепной коробки где-то внутри и крушась об ее стены. Требовалось приложить очередные усилия, чтобы их значение доходило до мозга. Базовые вещи вдруг сделались сложными, а обычное понимание и анализ происходящего – и вовсе непосильной задачей. Было больно. Я медленно кивнул, насколько позволяло лежачее положение. Тело раздавалось мелкой противной дрожью, а глаза слезились даже от тусклого больничного освещения. Я попытался опустить взор, чтобы оценить ущерб, отмечая, что любое движение глазных яблок отзывалось покалыванием в височной области. Катетер на локтевом сгибе. Плотный корсет из бинтов вокруг торса. Сдавливание в голове и такой мерзкий привкус и сухость во рту, что неизвестно: очередной отходняк от наркоза или отключка в захудалом клубе на отшибе города. Мысли путались, сплетаясь в неровный узел макраме, и то, что было до больничной койки, я вспоминал очень слабо. Но снова находился здесь, под внимательным изучающим взглядом Доктора Лонгмана, которого, как мне казалось, уже никогда не встречу. Он успел значительно постареть за те два года, что я его не видел. Абсолютно каждый человек, что возникал на моем пути, так или иначе, был самым настоящим монстром, но Доктор Лонгман – самым безобидным. Я всегда видел в нем Дуллахана [1] – Предвестника Смерти. От него невозможно защититься. Спрятаться. Сбежать навсегда. Его слова слишком редко сулили что-то хорошее. Лонгман был посредником между мной и будущими проблемами, но никак не их основным источником. Простой информатор, предупреждающий о наихудших последствиях. Ну, и, конечно, вечная привычка распахивать двери без стука, словно нарочно игнорируя любые личные границы, постоянно заставая врасплох, и невозможность скрыться от его внимательного взгляда лишний раз напоминали мне злобного духа из ирландских поверий. Я сглотнул вязкую, горькую слюну, когда светло-карие глаза прошлись по моему лицу. – Что произошло? – говорил хрипло, как-то нечленораздельно, словно заново учился владеть даром речи. – А это ты мне объяснишь, как только действие препаратов сойдет, – он поправил очки на крючковатом носу. Угрожающе. Захотелось, чтобы их действие не прекращалось никогда. У меня не было ни сил, ни желания разжевывать причины нахождения здесь, в его клинике, и побега двухгодичной давности. – Какое сегодня число? Сколько я нахожусь здесь? – спросил я и невольно закряхтел. Доктор Лонгман кивнул на стакан воды, стоящий у изголовья кровати. Кое-как я поднялся на локтях, одним большим глотком осушая содержимое сосуда и ощущая, как сильно забились мышцы и насколько непослушными были собственные пальцы. – Соленая, – прокомментировал, отставляя стакан обратно на тумбу. Все действия выходили куда более медленными и неуверенными, чем обычно. – Тебе кажется, – убедил Доктор, записывая что-то в синюю папку с историей болезни. Очень внушительную папку с историей болезни. – Назовешь хотя бы одну причину, почему я не должен сейчас же сообщить полиции о том, что ты здесь? Он серьезно? Видимо, несмотря на состояние, даже мое лицо выдавало отношение к данному вопросу, потому что на лбу Доктора Лонгмана пролегла глубокая складка недовольства. – Вы не сочтете это весомым аргументом, – зато честно. Мужчина молча закрутил замок капельницы. Физраствор, подвешенный на держателе, перестал капать. – Скорее всего не сочту, – он снисходительно кивнул. – Но мне действительно нужно объяснение, почему ты заявляешься сюда, будучи в списках «пропавших без вести», несешь какую-то чушь и заваливаешься на пол. – Я не очень хорошо себя чувствую, как вы могли заметить, – я демонстративно упал на подушку, практически сразу пожалев об этом. Даже удар о мягкую поверхность раздался в голове таким треском, что казалось, кости внутри переломались. Доктор Лонгман явно всеми силами подавил желание закатить глаза. – Спасибо, что подлатали, – добавил я. – Я уйду завтра, как только смогу подняться и... – У тебя закончились лекарства, и ты решил вернуться? – резко прервал он с неизменным выражением на лице. Я промолчал, смотря на него снизу вверх. С подобного положения его тень казалась еще более угрожающей, чем раньше. Доктору Лонгману не нужен был этот ответ. Он просто поджал губы и посмотрел на настенные часы в углу палаты. Маленькая стрелка отмеряла девять. – Дежурная медсестра предупреждена о твоих выходках, – как бы невзначай сказал мужчина. – Советую выспаться, потому что завтра утром тебя ждет сеанс, раз уж пришел сюда со страховкой на старое имя. А еще тебе очень повезло, что в анализах мы не нашли никакой запрещенки, иначе разговор был бы совсем другой. С этими словами Дуллахан захлопнул свою папку и направился к выходу. – Джон! – окликнул я, и он резко обернулся. – Спасибо. Доктор улыбнулся уголками губ, устало и непринужденно, и покинул палату.

***

Ночью я избавился от катетера, вылез из постели и на шатающихся ногах отправился к единственному окну в палате. Жалюзи скрывали город, где вязкая тьма, расчерченная редкими огнями желтых фонарей и отражением машинных фар в лужах на мокром асфальте, опустилась на дома и жителей. Судя по виду, положили меня в восточное крыло, знакомое, наверное, больше всех остальных частей клиники. Время на настенных часах уже перевалило за шесть утра, когда я нашел рюкзак в шкафу около входа. Вещи наверняка были досмотрены, но не так тщательно, чтобы обнаружить фальшивое дно, куда всегда пряталась запасная пачка сигарет. Мой цветастый полосатый носок висел поверх датчика дыма, пока я курил в приоткрытое окно, провожая мрачным взглядом проезжающие мимо редкие машины. Я ведь не отказывался от курения несмотря ни на что: ни на болезни, ни на местонахождение, ни на возможные последствия. Мне кажется, что я брошу эту привычку лишь тогда, когда забьется последний гвоздь в крышку моего гроба. И то, уверен, похоронят меня с пачкой сигарет. Я курил от нечего делать. Завитки дыма над головой были просто очередной фоновой картиной для собственных мыслей. Да и здесь всегда невыносимо скучно. За весь период моего отсутствия это не изменилось. Мне были знакомы каждая каталка с грубой кожаной обивкой и зловонным запахом от антисептика, любая трещина в полу и любое пятно на стене. Все лица врачей, чьи походку и движения рук я умел распознавать из тысячи. Я помнил тембр их голосов и степень строгости взглядов от очередной выходки. Я знал здесь всё. От графика кварцевания процедурного кабинета до оглавления любой папки в ящиках Джона Лонгмана. За предыдущие годы у меня было достаточно времени, чтобы все изучить. Когда часовая стрелка подошла к двенадцати часам дня, я наспех избавился от всех улик небольшого преступления и вернулся в постель, доставая из тумбочки потрепанный томик какой-то безызвестной книги с больничной библиотеки. Буквально через пару минут в палату вошла санитарка, чтобы сообщить о том, что Доктор Лонгман ждет меня. Его кабинет не был давящим, как у других мозгоправов, с которыми мне приходилось сталкиваться. Просторный и светлый, с большими панорамными окнами, книжными стеллажами с цветными корешками папок с историями болезни, зелеными листьями крупных пальмовых цветов, небольшой кофемашиной в углу и виниловым проигрывателем. Доктор Лонгман всегда смотрелся в нем как-то несуразно в потрепанном свитере, воротник которого выглядывал из-под белого халата. Он выглядел как что-то чужеродное, совершенно из другого времени в этом современном минималистичном помещении. Словно анахронизм для собственной обители. Я вошел сразу с рюкзаком и плащом, перекинутым через локоть, словно давая понять, что задерживаться не намерен. Доктор Лонгман оторвался от бумаг, когда я опустился в кресло напротив, но мой внешний вид комментировать никак не стал и даже акцента на нем не сделал. Явно ожидал. – Извини, кофе не предлагаю, – он сложил руки в замок и опустил на них подбородок с седой щетиной. – И как к тебе теперь обращаться? Я выудил из кармана плаща новый паспорт и протянул в развернутом виде. Врач мрачно прошелся глазами по фотокарточке и напечатанным данным. Уголки его губ, словно поневоле подрагивая, поползли вверх. Джон точно пытался сдержать нервный смех. – Дориан Уэйн, – зачитал он вслух. – Боюсь спросить, где твоя башня. – Очень смешно, – ответил я и наспех убрал документы обратно в карман. – Будете допрашивать? Не знаю, для чего я задал вопрос. Прекрасно же знал, что ответ будет положительным. – Не без этого, – спокойно продолжил Доктор Лонгман, складывая пачку бумаг в выдвижной ящик стола. – Но, как понимаю, никаких причин твоего столь долгого отсутствия я не услышу. Я молча смотрел на него. Выжидающе. Любой вопрос, Доктор Лонгман. Я был готов дать ответы на любые вопросы. Кроме этого. – Ты очень рискуешь, возвращаясь сюда, – продолжил он. – Если я правильно понимаю, Британию ты не покидал. Ты остался в Лондоне? Хотелось сказать ему, что мне уже не десять, и так легко вывести на чистую воду, задавая наводящие вопросы, не получится, но предпочел промолчать. От его рассуждений погода не меняется. – Хорошо, – со вздохом и каким-то неистовым отчаянием в голосе Джон поднялся с кресла, подходя к небольшому столику и ставя электрический чайник. – Тогда, может, поговорим о твоем здоровье? – А что тут говорить? – я откинул голову к белому потолку. – Теперь я чувствую себя прекрасно, раз уж вы не отказали мне в помощи, благодаря старой страховке. – Я не отказал тебе в помощи, потому что ты в ней нуждался, – поправил он, доставая две белые чашки. – Это моя работа. – Как вам угодно, – глаза невольно закатились от его альтруизма. – Я смогу получать необходимые лекарства? – Конечно, – Доктор Лонгман медленно разливал чай в кружки. Полупрозрачная дымка поднималась к потолку, а запах чабреца наполнил кабинет. – Действительно вернулся в Лондон, потому что лекарства кончились? Если честно, это было больше похоже на утверждение, а не вопрос. – Срок моего рецепта истек, – сообщил я. – Доставать препараты больше не было возможности. Пришлось приехать обратно. Джон кивнул, протягивая мне чашку с горячим напитком. Пальцы обдало приятным теплом, и мелкая дрожь стала постепенно униматься. – Клэрис подняла на уши всю клинику, – Доктор Лонгман вернулся в кресло, внимательно наблюдая за моей реакцией после этих слов. – Надеюсь, ты встретился с ней, когда пересек границу города. – Нет, – честно ответил я, отхлебывая чай с края. – Пока что это ни к чему. Вы сообщите ей, да? Он продолжал смотреть на меня, не моргая. Тяжелый взгляд было сложно выдержать, но за несколько лет тренировок я с усилиями справлялся. – А почему не должен? – Потому что мое дело закрыто, – быстро ответил я, ставя чашку на столешницу. – И, если хорошо поискать, существует могила на имя того, кто числится в списках «пропавших без вести». И это больше не я. – Но судя по тому имени, что вписано в бланке, ко мне пришел и не ты, – подловил он, слегка усмехнувшись. – Поэтому у меня нет ни одной причины не сообщать Клэрис Блоссом о твоем возвращении и местонахождении. – Мы не договоримся, да? – понял я, отводя взгляд в сторону панорамного окна, где солнце золотило верхушки крон деревьев, что еще виднелись с этой высоты. – Ты сам не идешь со мной на компромисс, – Доктор Лонгман поднес чашку к губам, делая несколько больших глотков. – Ведь все, о чем я тебя прошу, просто поговорить со мной. Объяснить свой поступок. Я хочу просто понять тебя. Последние слова звучали так печально и отчаянно, что я невольно прикусил внутреннюю часть щеки. Надежда скользила в его карих глазах и мерцала потухающими углями былых дней, но я не мог ничего ему сказать. – Я не имею права, – все, что я сумел из себя выдавить и добавить: – Для вашего же блага. Доктор Лонгман мне не верил. Я бы тоже не поверил. Отчаяние сменилось каким-то странным разочарованием, он шумно втянул воздух в легкие и сменил вектор диалога: – И где же ты сейчас живешь, мистер Уэйн? – Доктор Риз сдала мне одну из комнат в Хакнее. С ее племянницей и каким-то русским парнем. К слову, о Докторе Риз, – невольно мой взгляд упал на общее фото с врачебного консилиума с изображением знакомых лиц. – Не подскажете, где она? Все квартирные вопросы решались через новоявленных соседей, она сама не выходит со мной на связь. – Она отсутствует по семейным обстоятельствам, – сообщил он, кажется, более чем удовлетворенный моим ответом. Наверняка считал, что я живу где-то в подворотне или в подвале, а питаюсь крысами или чем менее съестным. – А где именно, не подскажете? – это была наглость, но за попытку денег не брали. – Конфиденциальная информация, – ровным тоном произнес Лонгман, неодобрительно щурясь. – В таком случае, мне пора, – я поднялся с кресла и накинул плащ на плечи. – Дел навалилось. И раз я обновил страховку, обязуюсь появляться на сеансах два раза в неделю, как и раньше. Всего доброго! Чувствуя тяжелый взгляд на затылке, я направился в сторону выхода, но Джон окликнул меня: – Дориан, подожди, – я чуть повернул голову, боковым зрением подмечая, с каким вызовом он смотрит на меня. Такая смена настроения на морщинистом лице редко сулила что-то хорошее. Что-то неприятное растекалось по капиллярам, заставляя кровь замедлять поток. – Я не знаю, зачем тебе понадобилась Доктор Риз, но есть информация, которую мне не следовало знать. Я искренне хотел, чтобы ты поделился этим сам, но на диалог ты не пошел, – его голос стал стальным, словно совершенно ему не принадлежащим, каким-то незнакомым. – После твоего побега многое изменилось, Дориан. И я искренне хотел обойтись без подобного шантажа. Я обхватил дверную ручку ещё сильнее, открывая замок. Костяшки пальцев побелели и неприятно заныли. Подсознание сиренами приказывало бежать, но я не сдвинулся с места, словно подошвы кед приросли к светлому ламинату. Я не понимал, о чем именно он говорит, но проверять не было желания. Дверь под натиском моего тела уже почти открылась, когда уверенный и спокойный голос вдруг произнес: – Я знаю, с кем ты связался. Его слова буквально разрезали кабинет напополам. Тяжело сглатывая, я медленно повернулся всем корпусом, стараясь не выдать своим лицом никакого напряжения. Воздух вдруг уплотнился, стал проникать в легкие с трудом и болью. Он блефовал? Не хотел заканчивать разговор так просто, без полученных ответов и какой-либо информации? Но у меня не было гарантии, что сейчас его телефон не на прослушивании, что в кабинете не поставлены жучки и что сейчас, стоит перешагнуть порог, меня не ткнут лицом в пол и не увезут в следственный изолятор. Клэрис уже могли сообщить, она могла ждать за дверью или у выхода с клиники. Я был в полной заднице. Впрочем, ничего нового. – И, если я не пойму причин, я не смогу стоять в стороне, – внезапно продолжил Доктор Лонгман. – Мне придется либо сдать тебя полиции, либо изолировать от общества. Конечно, если ты мне сейчас сам не расскажешь, в чем дело. Потому что историю я услышал только с одной стороны. Он говорил с кем-то из них. Внезапное осознание чуть не выбило землю из-под ног. Казалось, что тени в углах вдруг стали живым воплощением самых страшных кошмаров, подбираясь ближе и ближе к венам на шее, намереваясь лишить всей крови. – Медицинская этика для вас шутка? – ни один мускул на моем лице не выдавал того, что я готов был просто унестись и спрятаться где-то среди стен незнакомых городов, лишь бы никогда не возвращаться. Потеряться, как старые фотокарточки, которые остаются в старой квартире от переезда, пропасть бесследно, как те самые дети Соддер, и начать все сначала, будто ничего этого и не было. Словно не я практически одним днем потерял жизнь, которая у меня была. – Не пытайся меня подлавливать, – он был совершенно невозмутим, и это раздражало. – Я получил данные сведения не на сеансе, а другими методами, а значит - я простой свидетель, а не твой лечащий врач. Кстати, бывший лечащий врач. Ты ведь был досрочно снят с лечения, к тому же, как ты уже и выразился – дело закрыли. Складывая руки на груди, я невольно усмехнулся. – А вы знаете, что свидетелей убирают первыми? – Можешь приступать, – он продолжал так же совершенно невозмутимо смотреть на меня, уже явно готовый к любой реакции. – У вас ведь так принято? Руки обессиленно повисли вдоль тела. Я не дышал. Пытался найти сотни решений, как лучше солгать в очередной раз, но все эти попытки были настолько же нелепы, как и ситуация, в которой я сейчас находился. Здесь, в этом кабинете, он мне не поверит. Вопросов слишком много, но, задавая их, я мог лишь больше себя потопить. Времени не было, а решение требовалось немедленно. И, в конце концов, у него было два года моего отсутствия, за которые он мог успеть найти абсолютно все, что угодно. С кем именно он говорил, какую информацию успел нарыть и сколько ему теперь известно? Я находился в очень плачевном положении. И, видимо, зря не согласился сотрудничать с самого начала. – Мне теперь необходимо рассказать вам все, как есть, и у нас будет бартер? – что-то похожее на надежду нотками отдавалось в голосе. – Или уже все готово для того, чтобы упечь меня за решетку? Вы же понимаете, что, если вы промолчите, можете себя считать моим сообщником. – А мне есть, что терять? – невозмутимо спросил он, указывая на кресло и совершенно игнорируя первую часть моего высказывания. Сглатывая слюну, которая стала кислой от подступающей желчи, я медленно сел. Доктор Лонгман мотнул головой в ожидании. И мне пришлось рассказать. От начала до конца. Слова лились сквозь время, под звук наручных часов Доктора Лонгмана и завывания прохладного августовского ветра, тонули и прятались среди кип бумаг, и каждая фраза казалась мне летальной. Ужасное чувство диссонанса, ошибки или спасения добавляло головной боли. Я запутался. Не знал, правильно ли поступаю. Но те крупицы какого-то остаточного доверия к человеку, что вытаскивал меня из костлявых лап смерти так часто, делали свое дело, удерживая на месте и заставляя продолжать после каждой затянувшейся паузы. Мне хотелось повернуть время вспять, уничтожить последние два года своей жизни, словно их никогда и не существовало: уговорить родителей уехать как можно дальше, скрыться от людей, их лиц и внимательных глаз. Исчезнуть. Раствориться. Сейчас я мечтал закрыть глаза и проснуться в далеком детстве от очередного кошмарного сна, прибежать в комнату родителей и попросить дать мне ночник, чтобы уснуть в неверном свете небольшой лампы. Чтобы мама, по своему обыкновению, с особой нежностью и заботой вновь объяснила, что никаких монстров не существует и никто на всем этом свете не заберет меня. Чтобы папа устало, но с неистовой добротой в глазах включил этот самый ночник и сел на край кровати, говоря, что посидит рядом до тех пор, пока я не усну. Но сейчас я жил в одном из своих кошмаров. И знал, что уже никогда не проснусь. – Все было бы куда проще, если бы ты просто пришел ко мне тогда, – ответил Доктор Лонгман после паузы длиною почти в четверть часа. Его голос казался чем-то новым после долгого монолога. – Это провокация? – челюсти сжались до боли. И на физическом уровне я готовился к наихудшему исходу событий. – Это искренность, – сразу поправил он. – И я бы не стал никуда тебя сдавать как минимум в дань уважения твоему отцу. Взгляд зацепился за фото в раме. Я предпочитал игнорировать эту часть стены все время, что здесь нахожусь. С черно-белого снимка на меня смотрели глаза родного человека, чье тело разлагается под землей. – А вы так хорошо знали моего отца? – усмехнулся я, сильно сомневаясь в этом. – Достаточно, чтобы скорбеть об утрате и прощать все выходки его сына, – ответил Джон. На какое-то время между нами вновь повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь тиканьем часов и моим учащенным дыханием. Руки снова затряслись. – Дориан, прошу, успокойся, – Доктор Лонгман заметил дрожь в моих конечностях. – Они не знают, кем я тебе прихожусь. Они даже не знают, что мы как-то связаны, тебе не о чем переживать. Я сейчас говорил с тобой не как твой врач, сейчас я выслушал тебя исключительно как твой друг. Это было словно спусковым крючком. Он даже не понимает, о чем говорит! Зная эту информацию, Доктор Лонгман не только меня подставляет, он себя самого ставит под удар, даже не подозревая о том, насколько часто ситуация берет совершенно иной оборот. – И психотерапевт, и свидетель, и друг: сколько качеств в одном человеке. Я не вожу дружбу с мозгоправами, – я с вызовом придвинулся ближе, упираясь торчащими ребрами в край стола. – И не надо мне говорить таких громких заявлений: не потяните. Тогда он даже не догадывался, что все мои слова, сказанные с таким чувством безнаказанности, – полная лажа. Я поднялся с кресла и зашагал прочь, распахивая двери и уносясь вниз по лестнице. Словно бежал от всего, что произошло в этом кабинете. От слов, оставленных в его стенах, от боли в грудной клетке и от взгляда отца с черно-белой фотокарточки.

***

Дома пахло хвоей и какими-то благовониями. И не то, что пахло, а несло на весь лестничный проем. Я почувствовал запах еще до того, как вошел в квартиру. До меня быстро дошло, что сосед зажигает и жжет их пачками, чтобы маскировать запах сырости, сигарет и пота. Скинув плащ в коридоре в общую кучу вещей, я пошел прямиком по коридору, чтобы заварить кофе и прийти в чувство. В больнице отказались давать кофеин из-за операции на сердце. Кухня, точно так же, как и наша комната, была просто скопищем всякого хлама. До появления племянницы Доктора Риз мы жили на доставках и лапше быстрого приготовления, поэтому залежи картонных коробок из-под пиццы и упаковок вока так и копились грудами. Пустые банки из-под энергетических напитков нельзя было обнаружить только в ванной, и то, я не сомневаюсь, они скоро и там окажутся. Мой сосед, представившийся, как Энди Миллер, пытался держать хоть какой-то порядок только на собственной половине комнаты, но, откровенно говоря, получалось у него очень плохо. Подняв какие-то старые книги, усыпанные обертками от конфет, я сел на свое кресло, укутавшись в клетчатый плед, насквозь пропахший табаком. – Привет, – зазвучал английский с акцентом, сосед показался из дверного проема. – Выглядишь неважно. Я не нуждался в этом комментарии. – Тебя три дня не было, все нормально? – он говорил безэмоционально, чеканил слова, как монеты на станке. И лицо было непроницаемым. Высокая фигура тенью легла надо мной. Виски выбриты, черный ирокез небрежным хвостом перевязан на затылке, правая рука с пленкой, под которой кровоточила свежая татуировка. Желто-багровый синяк расплывался у правого глаза и уходил к скуле. Подобная внешность обычно вязалась с хулиганами или детьми улиц, но я жил со студентом медицинского, который все свое свободное время тратил если не на учебники по гистологии, то на гитару. Типичный представитель обманчивой наружности. – Я был в больнице, – мрачно сообщил я, вынимая чашку со свежесваренным эспрессо и выуживая пачку сигарет. – Серьезное что-то? – Энди облокотился о дверной проем, окидывая изучающим взглядом. Наверняка, как и все студенты медицинского, уже мнил себя врачом, способным сразу определить диагноз человека. А вообще-то, я ничего о нем не знал. Из общего у нас были лишь любовь к алкоголю и травке, разговоры обо всем неважном, типа политических взглядов, вере в мистику, мифологии и отношения к девушкам, но никогда о реальной насущной жизни. В принципе, именно такими диалогами мы и заполняли свободные вечера за круглым кухонным столом, отвлекаясь от каких-то личных проблем. Пока неделю назад не появилась новоявленная соседка, неслабо поломавшая нам выстроенную пьяную коммуникацию в наивных попытках установить здесь собственные порядки. – Нет, – солгал я, мотнув головой. – Батибата [2] нет дома? Его проколотая бровь взметнулась вверх в непонимании. – Агнесса, – объяснил я. Девушка получила ассоциацию с мстительным демоном фольклора Илоков из-за тучности и откровенной надоедливости, раздражая своим присутствием постоянно. И не имела ничего общего со своей родной тетей. Меня в принципе наличие целых двух людей в квартире радовало мало, но, если Энди был обычно занятым и довольно сносным, то она виделась просто сумасшедшей в своих разноцветных безразмерных кофтах и со взлохмаченным гнездом кудрявых рыжих волос на голове. – Она на курсах, – задавать вопросов по поводу моей клички для нее сосед не стал. – Миллер, слушай, тебе Мэри не писала по поводу квартиры или чего-то еще? – какая-то глупая и наивная идея появилась где-то на задворках сознания. – Она не выходила со мной на связь даже во время въезда сюда. Это не то, что было очень странно: Доктор Риз – не самый приятный в общении человек и может не отвечать неделями. Но сейчас это совершенно не играло мне на руку. – Она мой психотерапевт, мы каждый день переписываемся, – Энди сел на кухонный диванчик напротив моего кресла и придвинул пепельницу на середину стола. – А что ты хотел? – Мне поговорить с ней надо, – отозвался я и добавил: – Лично. – Она в Эденбридже, – Миллер отыскал пачку сигарет среди завалов какого-то хлама на подоконнике и зажег фитиль, выдыхая тонкую струю дыма в приоткрытое окно. – У брата. Я не стал спрашивать, по какой причине ему было известно столько подробностей. Да и, честно говоря, интересовало меня это мало. Выудив телефон из заднего кармана джинсов, я принялся искать ближайшие рейсы до Эденбриджа, когда Энди внезапно предложил: – Я могу тебя подкинуть, если реально что-то важное, – он пожал плечами и снова затянулся. – На чем? – я оторвался от экрана телефона, подняв голову. Не припомню, чтобы сосед располагал каким-то средством передвижения. – У меня мотоцикл, – с нотками какой-то гордости произнес он. – Максимум за два часа доедем с учетом пробок. Энди отвел взгляд, явно прикидывая расстояние и производя расчеты. – Серьезно? Был бы благодарен, – и, к собственному удивлению, это было правдой. Я не особо хотел впутывать кого-то в данную историю. Но с ним это будет куда быстрее и легче. К тому же, Миллер являлся всего лишь сопровождаемым до дверей Мэри Риз и не более того, никаких подробностей он никогда не узнает. Эта мысль откровенно успокаивала. Да и времени у меня действительно было мало. И куда меньше, чем казалось. – Мне несложно, – Энди поднялся с диванчика, потушил сигарету о дно стеклянной пепельницы и направился в сторону нашей комнаты, бросив через плечо: – Возьму толстовку и второй шлем, спускайся пока. На улице было ветрено и как-то зябко. От солнца, светившего еще днем, пока я разлагался среди стен кабинета Лонгмана, не осталось и следа. Миллер вышел из подъезда в оливковом худи и протянул мне мотоциклетный шлем. – Только волосы завяжи, – посоветовал он и размашистыми шагами отправился за угол дома. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, на ходу убирая в пучок кудрявые волосы. Некоторые пряди так и остались висеть до середины шеи, недостаточно длинные для того, чтобы быть собранными. Я поравнялся с Энди, когда тот уже сидел на черном харлее, опираясь одной ногой об асфальт. Он проследил за тем, как я надеваю защитный шлем, и одобрительно кивнул: – Слушай, я не знаю, что там у тебя случилось, но судя по твоему виду – хуже уже не будет. Но хуже было. ___________________________________________________________________________ [1] Дуллахан — злобный дух в ирландской мифологии, представляющий собой чудовищного безголового всадника. [2] Батибат является мстительным демоном в фольклоре Илоков, народа Филлипин. Этих демонов обвиняли в причине роковой ночной болезни под названием бангунгот. Батибат принимает форму огромной, старой, толстой женщины, которая живет на деревьях.