Карнавал порока

Октябрь, 2014 год.

Я пытался вспомнить. Мое подсознание находилось где-то в петле, в подвешенном состоянии, маневрируя между попытками воссоздать детали и забыть все как очередной кошмар. Я никогда не думал об этом. А если сказать честнее: я боялся думать об этом. Хотелось стереть из памяти те дни, но сейчас они старой пластинкой прокручивались в голове, тщетно надеясь напомнить моменты, которые я мог упустить. И, если дома мне удавалось хоть немного забыться, то на новой должности от Морлея это выходило очень плохо. Первую же выручку пришлось полностью отдать за кредит на новый телефон. Короче говоря, это был очередной день, когда все валилось с рук и шло не так. Хотя, в принципе, мои первые рабочие будни на новом назначении в Оксфорде, на удивление, проходили гладко. Из клиентов, как ни странно, одни студенты. С ними куда приятнее иметь дело. Всю ночь я убил на встречи в темных переулках с передачей товара, а утром ноги привели меня в какой-то захудалый бар на отшибе города. Первые солнечные лучи я встретил именно там, засыпая с головной болью и жаждой на потрепанном кожаном диване. Около семи часов охрана выкинула меня самым грубым способом, который был возможен. Кое-как, на ватных ногах и стреляя сигареты по пути, я добрался до автобусной остановки и поехал домой, предвкушая стакан ледяной воды из-под крана и мягкую подушку на матрасе. И по приезде провалился в беспокойный пьяный сон. Пробуждение было еще менее приятным. Чувствовал себя убитым. И морально, и физически. Я дотянулся до бутылки с водой, жадно выпивая её целиком в наивной надежде заглушить жажду. Взгляд невольно зацепился за мигающее уведомление на экране мобильного: Энди: как тебе идея напиться сегодня? Конечно же, потрясающая. Мне откровенно нужно было забвение хотя бы на какое-то время, чтобы заглушить вой сирен в голове и мысли, что не давали покоя. Я: место, время? Энди: подгоняй к семи в «Лунный блюз», я выступаю до половины восьмого. Не знал, что сосед, помимо работы и колледжа, занимается чем-то ещё. Мне было сложно представить его лицо без какого-либо выражения в софитах небольшой сцены очередного захудалого клуба, где обычно принято нутро выворачивать и всего себя отдавать на растерзание не особо-то и благодарной публике. Для меня данная информация была диссонансом, особо не вязалась, впрочем, именно поэтому я и дал положительный ответ, более охотно, чем сам предполагал. Я откровенно не любил клубы. Точнее говоря, ненавидел их, будучи в состоянии трезвости. Но стоило паре стопок крепкого алкоголя оказаться внутри, как я с неимоверным энтузиазмом соглашался на поездку в любое сомнительное место, подобное «Лунному блюзу». Пил все, что горело, курил все, что дымилось, и танцевал до полного физического бессилия. Какое-то особенное и непередаваемое чувство наступало утром, когда город только-только начинал просыпаться, ранние солнечные лучи проникали сквозь пыль на пустых дорогах, а я направлялся домой, выкуривая одну сигарету за другой, пошатываясь от количества алкоголя в крови. Было в таких утрах что-то спокойное и одновременно обессиленное. Необычное восприятие подобного похмелья. А сейчас я был трезвым. И мне там не нравилось. Но это дело можно легко и быстро исправить. Энди курил у входа с каким-то парнями. Он не особо участвовал в их разговоре, лишь кивал иногда на какие-то реплики, от которых его собеседники разрывались хриплым гоготом. Увидев меня, идущего по направлению к ним, Миллер отсалютовал и направился навстречу. – Думал, не успеешь, – признался он. – А я думал, ты играешь только на акустике на кухне. – Еще пару месяцев назад я был солистом в «Девяти кругах». А сейчас иногда даю уроки баса и заменяю участников других групп. Как сегодня, – буднично бросил он, возвращаясь в компанию остальных. К моему собственному удивлению, я прекрасно знал «Девять кругов». Вопросов стало ещё больше. Один из которых: почему он ушел из группы, что имела все надежды выйти из популярности в малых кругах на мировую сцену? Но спрашивать я решил позже, шагая за ним. Энди наспех представил меня парням из «Черных будней», мы обменялись быстрыми формальными рукопожатиями, и имена я не запомнил, да и не пытался. Они настраивали технику, пока я опрокидывал дешевое пойло за барной стойкой, обсуждая с барменом политику и мигрантов во Франции. Алкоголь начал брать свое, люди подтягивались, неоновые вывески становились ярче, голоса – громче. Я заказал сет шотов, когда заметил, что вся стойка заполнилась, а парень с длинной лакированной челкой объявил, что скоро начнется разогрев, рассыпался в благодарностях организаторам и выдал какую-то локальную шутку. Я не понял, но люди на танцполе заликовали в одобрении: не мне судить, удалась ли его речь. У Энди на сцене с гитарой наперевес было самое скучающее выражение, которое мне только доводилось видеть. Но это только до тех пор, пока барабанщик за его спиной не подал сигнал. Я никогда не видел, чтобы лицо человека так преображалось за долю секунды. Песни сменяли друг друга, а Миллер скакал по сцене как заведенный, со всем спектром эмоций, который вообще был доступен публике для распознавания. Слова песен я слышал плохо, они больше походили на срывающийся крик, тонули в одобрении толпы и, даже отбиваясь от стен, не доставали до какой-то смысловой нагрузки. Энди улыбался людям в зале, пел свою часть с неистовым блеском в глазах и устраивал настоящее шоу на потеху аудитории, которая оказалась вполне себе благодарной. Я залпом выпил все три шота, отправляясь прямо в гущу танцующих тел. Даже в столь стесненных условиях они умудрялись делать что-то отдаленно похожее на слэм, выкрикивали знакомые песни и наслаждались моментом. Я быстро подхватил общее настроение, будучи уже не в самом трезвом состоянии, не успев заметить, как оказался в кругу какой-то компании, разливающей в пластиковые стаканы сильно пахнущую жидкость из бутылки, завернутой в бумажный пакет. Мы о чем-то переговаривались, выпивали запретный алкоголь, который нельзя было проносить, танцевали под каждый трек. Я чувствовал иллюзию сплоченности, какую обычно ощущаешь в такое время в подобных местах, стирая свои кеды о пол. Это помогало забыть: о том, кто ты, о том, кто эти люди, что будет завтра и было вчера. Очередная минута забвения в обмен на утреннюю головную боль. И сейчас это таяло в шуме голосов и громкого баса. Но все имеет свойство когда-то заканчиваться. Мы ещё немного постояли в отведенном для курения месте с парнями из «Будней», обсуждая концерт. Ночная прохлада хорошо трезвила разум, буквально была глотком свежего воздуха после нескольких часов нахождения среди толпы. – Миллер, просто огромное тебе человеческое спасибо! – солист с разгорячёнными щеками лихорадочно тряс руку Энди. – Мы бы точно провалились без баса сегодня. – Да ладно тебе, – он явно пытался высвободиться. – Серьезно! Своих все равно не забыл, – барабанщик одобряюще похлопал соседа по плечу. – С тобой рассчитались? – Да – Миллер кивнул и, предвещая последующий вопрос, добавил: – Не обидели. Парни присвистнули, растягивая рты в одобрительных улыбках. – Ну, ещё бы, – солист откинул с глаз длинную челку, успевшую знатно растрепаться от прыжков на сцене. – Ты даже думать не стал, в тот же день приехал! И выдал то, что, а? Да я тебя таким со времен «Кругов» не видел! Барабанщик ткнул его локтем, и тот прикусил язык. Понимание о лишне сказанном отразилось в карих глазах. Разговор сразу стал мне интересен. Люди, с которыми я был все это время на танцполе, крикнули что-то на прощание, я махнул им рукой вслед. – Как я и говорил сегодня, мы нового басиста ищем, если надумаешь... – Я больше не играю, – Энди прервал его, возвращаясь к привычному каменному выражению лица. – Спасибо большое за доверие, но у меня много учебы и работы, чтобы полноценно возвращаться к музыке. А подвести кого-то я не хочу. – Да какая тебе медицина, – солист явно был не из тех людей, кто умеет затыкаться вовремя, и слово «нет» в его лексиконе отсутствовало. – Тебе вот, где быть надо. Большим пальцем он указал на стену «Блюза». Но Энди лишь покачал головой. – Я свой выбор сделал, – он был непреклонен. – Музыка останется моей отдушиной. Боюсь сделать хобби работой и потерять к ней весь интерес. Парня явно такой ответ не устроил, он хотел сказать что-то ещё, но барабанщик, предчувствуя очередную волну попыток, прервал его: – Если надумаешь – всегда знаешь, где мы. Да и просто так приходи, даже если не надумаешь. С тобой там было куда веселее. Энди кивнул в знак благодарности и даже попытался выдавить что-то по типу улыбки, но это совершенно не походило на то, что я видел сегодня на сцене. Мы обменялись очередным рукопожатием, и парни отправились в сторону черного входа, чтобы убрать инструменты. Клуб продолжил работать в обычном режиме, и мы с соседом решили вернуться обратно за стойку. – Буду некорректен, – сходу предупредил я, опираясь на столешницу в ожидании джин-тоника. – Почему ты ушел из «Девяти кругов»? Его лицо не изменилось, он точно ожидал от меня подобного. – Буду некорректен, – Энди перенял коктейль у бармена. – Как тебя на самом деле зовут? – Вопросов нет. – Вот и поговорили. Но любопытство не было удовлетворено. Теории заменялись одна другой. Если бы я имел такой же талант к музыке, как Миллер, последнее, что бы я сделал – покинул группу, которая с такой скоростью набирала популярность. А значит, произошло что-то действительно серьезное, раз уж он настолько кардинально сменил сферу деятельности. Я обернулся на толпу, опираясь на барную стойку и опрокидывая шот. Привкус дешевого спирта обжег язык, в горле неприятно засаднило. Я хотел было затащить Энди в центр каких-то безумных хаотичных движений на танцполе, но мой взор зацепился за недовольное лицо, искаженное ухмылкой. Он сидел среди компании своих друзей, затуманенным алкоголем взглядом пытался прожечь меня насквозь. Не нужно иметь идеальную память, чтобы сразу узнать столь колоритного «плохого» парня в окружении такого же контингента и пары девушек в чересчур коротких юбках. Его рука с подбитыми костяшками лежала на бедре одной из них, пока она что-то выговаривала ему на ухо, явно обеспокоенная внезапно сменившимся настроением своего спутника сразу после того, как он заметил меня среди разношерстной толпы в неоновом свете. Ноя Камата не было даже в моей личной классификации монстров: он являлся просто мудаком. Мысленно я выругался, когда он махнул головой в мою сторону, указывая своим друзьям. – Ну, ни на секунду не сомневался, – я повернулся к компании спиной, опуская лицо чуть ли не к самой стойке, в наивных надеждах, что он слишком пьян, чтобы начать очередную разборку. – Ты о чем? – Энди посмотрел в ту сторону, не меняя положения головы, благо, его расслабленная поза это позволяла. Видимо, уже успел понять, что, если у меня есть подобная реакция, значит она оправдана. В конце концов, такое уже происходило в Эденбридже. И причина была одна и та же. – Ной Камата. Я спал с его девушкой, – я быстро ввел его в курс дела, наспех опрокинув еще один шот. Энди выругался, так же отвернувшись к стойке. – Я бы тебя убил, но давай свалим? – Хотел предложить то же самое. Энди одним глотком допил свой алкоголь, оставив несколько купюр на барной стойке, и мы направились в сторону выхода, локтями расчищая себе путь через потную дрыгающуюся толпу. Но, как только до дверей оставалось каких-то нескольких метров, низкий зов, способный перекричать музыку, донесся до меня. – Надо же, какая встреча! – Ной демонстративно развел руками, обтянутыми кожаными рукавами, говоря невнятно и куда медленнее обычного. Его японский акцент и без того резал слух, даже когда он был трезв, а сейчас это и вовсе было практически невозможно различать. – Ты думаешь, если вы будете переписываться шифром, я не узнаю, с кем она встречалась? – медленно ворочая языком, говорил он, с вызовом приближаясь ближе. – Не понимаю, о чем ты, – я прикидывал весь ущерб, который он мог бы нам нанести с учетом четверых крупных друзей за спиной. И даже его пьяное состояние не давало никакой форы. – Зато видел, что твоя рука лежала на чужой заднице. И она явно принадлежит не твоей девушке. Энди посмотрел на меня тем самым взглядом, безмолвно умоляющим заткнуться. – Тебя это касаться не должно, – ни толики раскаяния в голосе. – А моя личность тебя как-то касается? – лучшая защита — это нападение, даже если в этом случае это было полное безумие. – Что за двойные стандарты? – Тебе, видимо, прошлого раза не хватило... – Ной с вызовом начал закатывать рукава, совершенно не изменившись в лице, но предвкушение драки словно отрезвило его разум, проясняя сознание. Машинально я сделал несколько шагов вперед и только приоткрыл рот, чтобы ответить, когда сжатый кулак Энди пролетел мимо меня, врезаясь в челюсть Ноя, заставляя его пошатнуться в сторону от неожиданности. Хирургическая точность. Энди толкнул меня локтем, и мы выбежали из клуба, пока шестерки Камата не успели среагировать. Сосед явно жил по правилу: «Если драка неизбежна – бить надо первым». Только вот он не подумал о том, что нужно делать после этого удара. Зато он объективно оценивал ситуацию: пять мускулистых парней против двоих пьяных с бессонницей. Ну, да, шансов было ноль, если не минус. Холодный осенний ветер ударил в лицо, когда мы выскочили на улицу, убегая за угол так быстро, как только мог позволить алкоголь. Шум клуба остался за спиной и исчез, уносимый воздушными потоками, но скорости мы не сбавляли. Было странное чувство дежавю. Завернув в какой-то богом забытый двор с симпатичным видом на сквер, мы наконец-то остановились, жадно глотая влажный воздух. Энди поднял на меня полный осуждения взгляд и, переведя дух, наконец-то заговорил: – Хватит. Всех. Провоцировать. Надо вовремя затыкать свой рот. – Это ты его ударил, – заметил я, разваливаясь на сырой скамейке и устремив взгляд в полуразрушенный неработающий фонтан. – Потому что иначе они бы загасили тебя толпой, – он приземлился рядом, складывая ноги в больших армейских ботинках по-турецки и добавил: – И меня вместе с тобой. – А так ты произвел эффект неожиданности, и мы успели скрыться, – я нащупал мятую пачку сигарет в кармане плаща. – Какая разница, что я сделал, если все закончилось хорошо? – В том, что это была чистой воды случайность, и все могло бы закончиться иначе, – его тон сменился, он говорил словно с маленьким ребенком, объясняя, почему небо голубое. – Почему вообще ты постоянно сталкиваешься лбами с подобными типами? – Без понятия, – наконец-то влажный фитиль выдал несколько искр, и я смог поджечь сигарету. – Конкретно он бесится, что я пару раз был с его девушкой. Не знаю, почему именно на меня, с учетом количества всех её... друзей с привилегиями. Лицо Энди исказилось какой-то смесью эмоций из удивления и непонимания. Это изменение в мимике было почти неразличимым и растаяло так же быстро, как и появилось. – Ой, тебе ли не знать о подобной фривольности, – я хлопнул его по плечу, давая понять, что заметил искажение. – Я просил больше не поднимать эту тему, – он дернулся, скидывая мою ладонь. – Если бы я знал, что у неё есть парень... – Не переспал бы с ней из-за мужской солидарности? – я усмехнулся. – Она бы пошла к кому-то другому. Энди совсем закрылся, устремляя пустой взгляд куда-то вглубь сквера и затягиваясь слишком глубоко. Его мораль всегда казалась мне серой и лишь шутки – черными, но я списывал это на специфику получаемой профессии. Однако все темы, что касались отношений или любви в признанном обществом понимании, задевали его, словно разрывая миокард. Мой сосед не походил на того, кому разбили сердце в старшей школе. И никакой прекрасной девушки рядом с ним почему-то не представлялось. Поэтому я ставил, что корни этой проблемы идут из детства, и, скорее всего, со стороны матери. Впрочем, это не было столь важно. Мы имели факты на лицо: внутренняя ожесточенная борьба, такая же, как между Добром и Злом. – Слушай, я не собираюсь читать морали о нравственности и целомудрии взрослому человеку, – я затушил окурок о поверхность скамейки. – И тем более – брать на себя ответственность за поступки самостоятельного члена общества. Её выбор быть в этих отношениях и тянуть это из года в год. Её выбор выводить его на ревность мерзкими способами, а потом приходить ко мне за утешением. Меня не волнуют причинно-следственные связи такого поведения, я за чувства других и, тем более, их действия ответственности не несу, а голосом разума выступать не собираюсь. – Может, она считает, что у неё нет этого выбора, – он цокнул в неодобрении. – Оставаться в отношениях с полнейшим мудаком, который измывается над тобой и изменяет – не выбор? Тогда что, по-твоему? – Созависимость. Привычка. Проецирование детских травм, – начал сосед, и я понял, что, если его не остановить, список может быть бесконечно долгим. – Господи, Миллер, избавь меня от этих новомодных проблем, – я выудил еще одну сигарету. – Если тебя что-то не устраивает – уходи. Если тебя не устраивает, а ты остаешься – ты выбрал это. – Если бы все было так просто – семейные психологи лишились бы любого заработка, –справедливо заметил он, выкидывая окурок в мусорный бак. – А что в этом сложного? Перестать строить из себя жертву? Действительно. – Ты делаешь то же самое, – Энди обернулся ко мне, дожидаясь реакции. – Да, не в отношении людей. Но ты винишь обстоятельства и считаешь, что ты это не выбирал. Но все, что происходит – результаты твоих действий, провокаций, неумения держать язык за зубами и лезть на рожон. И даже не спорь со мной, ты прекрасно знаешь, что я прав. – Это совершенно разные вещи, – я встал со скамейки, параноидально озираясь по сторонам. – Обстоятельства ты не можешь контролировать, а отношения с людьми – да. – Знаешь, мама мне всегда говорила, что, если ты ошибся, не так сложно начать исправлять свою ошибку, как сознаться в ней самому себе, – он улыбнулся, как-то печально и болезненно. – Всю суть я понял слишком поздно. – Я, видимо, до сих пор не осознал... – А ты более предсказуем, чем я думал, – он усмехнулся, закидывая голову к мрачному небу, затянутому серыми тучами. – Успел меня изучить? – Тяжело не изучать человека, с которым живешь в одной комнате. – И что же ты успел заметить? – Ты агрессивный чудак с повышенным самомнением, бытовой инвалид и алкоголик. Тебе плевать на все, что происходит с людьми вокруг тебя, скорее всего ты социопат или имеешь подобные наклонности, пренебрегающий чувствами окружающих. Манипулятор, ловко перекладывающий вину на кого угодно, только не на себя любимого, и тщательно подчищающий за собой следы. Параноик с суицидальными наклонностями. А ещё считаешь всех вокруг себя конченными мудаками. Да и себя, в целом, тоже. Но это, к слову, и отличает тебя от других мудаков. Ты в этом признаешься. – И чем я думал, съезжаясь с медиком... – И ты очень одинок. Не то, чтобы это сильно тебя заботило, конечно. Не знаю, что именно у тебя там случилось, но гадать не хочу, – он замолчал, словно в ожидании моей неоднозначной или даже агрессивной реакции. Но получил никакую. – Подробностей спрашивать не буду. Меньше знаю – крепче сплю и меньше скажу на допросе. – Мне нравятся твои приоритеты, – я ткнул его локтем в ребра. – И, кстати, спасибо. – Не делай вид, что это искренне. Я быстро привыкаю. А к тебе с твоим образом жизни привыкать явно не стоит. Какое-то время мы шли молча. Алкоголь совсем испарился под стрелами проливного дождя, возвращая уму ясность, а телу – мелкую неприятную дрожь от прохлады. Мы направлялись в сторону дома, когда возле набережной за спинами раздался свист. Я выругался, оборачиваясь. Ной Камата шел впереди своих друзей, разминая шею и улыбаясь так победно, словно ставка на скачках отыгралась. – Эффект неожиданности сработал, говоришь? – Энди мрачно смотрел перед собой, собирая волосы на затылке и готовясь к неминуемой стычке. – Ладно, признаю, – отозвался я, скидывая плащ. – Надо было вовремя заткнуться.

***

Нес выглянула из своей комнаты, перепачканная краской и в фартуке, перемазанном акрилом. Ее лицо вытянулось в недоумении, когда она рассмотрела нас с ног до головы, вытирая ладони о ткань. – И куда вы на этот раз влипли? – она указала размалеванной рукой, словно мы сами не поняли, что что-то не так. – Дориан решил, что спать с чужими девушками не наказуемо, – прокомментировал Энди, проходя на кухню и открывая нижние полки в поисках аптечки. Веснушчатый нос Нес сморщился, вызывая усмешку у меня на лице. – Жесть, – только и ответила она и обратилась к Энди. – А ты тут при чем? – А я под руку попался, – объяснил сосед, вытаскивая коробку из-под обуви, заполненную лекарствами, пластырями и бинтами на кухонный стол. Я сел на свое кресло, закидывая ноги на подоконник. Кожу неприятно жгло от ссадин. Нес села напротив, наблюдая за тем, как Энди обрабатывает костяшки перекисью. Ее клетчатая рубашка, видневшаяся из-за фартука, приходилась не по размеру, а лицо было каким-то осунувшимся. – Ты решила начать скидывать вес? – поинтересовался я, склонив голову набок, словно с такого ракурса было проще в этом убедиться. – У меня нет парня, я тебя не заинтересую, – съязвила она, вызвав нервный смех у Энди. Я фыркнул в ответ, от чего переносица заболела еще больше. – Кажется, мне сломали нос, – сказал я, аккуратно ощупывая повреждение и понимая, что деформация явно присутствует. – Хорошо, что не тошнит, – только и ответил Энди. – Я прогулял лекции по черепно-мозговым. – Смешно, – я открыл фронтальную камеру на телефоне, чтобы внешне оценить весь ущерб. – Да не ной ты, давай посмотрю, – он забрал устройство и сощурился, пока крутил мою голову в разные стороны, как у болванки. – Не, чувак, с носом я тебе не помогу. Тут в клинику, я не хочу рисковать. Я буквально взвыл от безысходности. Последнее, где бы мне хотелось провести сегодняшний вечер, было самым вероятным исходом. Но перспектива сломанного носа и впоследствии неверно сросшихся костей прельщала ещё меньше. – Может, тебе там заодно и ринопластику сделают? – Нес язвительно улыбнулась. – Ни за что! – протестовал я, убирая лицо от рук соседа. – Я б на твоем месте подумала... – Отлично у меня все с носом! Нес покрутила ладонью с раздвинутыми пальцами, показывая «пятьдесят на пятьдесят», состроив кислую мину. – Заодно откормят и расчешут, – продолжила она. – Ничего не знаю, всем женщинам, с которыми я был, все нравилось, – я попытался сморщить нос, но резкая боль отдала прямо в голову. – И сколько из этих женщин перезвонили тебе на утро? – она растянула губы в насмешливой улыбке. – Один-ноль. Она ведет, – Энди показал пальцами цифры. – Лонгману звонить? – А есть ещё варианты? Конечно, я знал, что вариантов не было. Пока я рассуждал о иных исходах, выдумывая что-то из области фантастики, Энди уже набрал номер врача, кратко объясняя ситуацию.

***

Лонгман рассматривал снимки на мониторе. Он явно был не рад меня видеть ночью в очередной раз. Главное, чтобы это не вошло в привычку. По крайней мере, в этот раз он находился на рабочем месте. – Нет у тебя никакого перелома, – он говорил медленно, словно сам не верил в результаты исследования. – Повезло, удар был сильный. Я выдохнул в облегчении. Мне наложили повязку. Смотря искоса, я уловил свое отражение в зеркале. Под глазами две багрово-синюшных гематомы, идущих от самой переносицы. Волосы растрепанные, запекшаяся кровь на губе. Вид, откровенно, был ужасный. Как только мы вернулись в его кабинет, я даже не стал садиться на кресло для пациентов, сразу же развалившись на диване лицом в декоративную подушку с принтом какого-то пекинеса. Захотелось громко в неё поорать. Впрочем, даже если бы я это сделал – никаких вопросов бы не возникло – все знали, где они находятся. Лицо болело, голова звенела, словно церковный колокол, и я бы продал душу, чтобы вернуть время на сутки назад и свалить из этого чертового клуба за минуту до того, как Ной нас увидел. Не сработал отвлекающий маневр Миллера, не сработал... Доктор Лонгман поставил две чашки кофе, усаживаясь за бумаги. Показалось, что он совершенно не обращает на мое присутствие никакого внимания. А, может, просто выжидает, когда я сам захочу поговорить с ним, чтобы не давить. Поговорить вообще-то я хотел. Но не о том, что произошло. А о кое-чем другом, о чем он точно не подозревал услышать. Впрочем, раз уж моя судьба распорядилась так, что сегодняшний вечер я вновь провожу в стенах клиники, почему бы и не воспользоваться возможностью узнать немного информации и, возможно, найти ответы на вопросы, которые я всегда боялся задавать. – Док, я могу спросить об отце? – спросил я, говоря прямо в подушку, словно давал самому себе шанс, что Доктор Лонгман ничего не услышит и я успею передумать. – Да, конечно, – спокойно ответил он. Я поднял голову. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и всегда, но тень замешательства промелькнула в светло-карих глазах за толстыми линзами круглых очков. – Я плохо помню последние его дни перед случившимся, – слова ощущались песком на языке. – Сколько я его помню, он постоянно работал, но после смерти Долорес практически всегда был дома. Конечно, все догадывались, к чему приводит лейкемия, но подготовиться к такому нереально. И я бы понял, если бы его состояние было депрессивным или разбитым, но оно было... параноидальным? Вы замечали подобное в его поведении? – Если честно, – Джон сложил руки замком, опуская подбородок. – Припоминаю что-то подобное. У всех разные реакции на потерю близкого человека. – В теории, его смерть могла быть кем-то спланирована? – поднимаясь на локтях, я сел на диванчике, одним большим глотком осушая кофейную чашку. – Я имею ввиду... мог ли он перейти кому-то дорогу, раскрыть то, чего было нельзя? Он ведь работал с довольно громкими делами... Доктор отвел взгляд, словно действительно крепко задумался над моими словами. Глубокая морщина пролегла между бровями, а губы сжались, как от зубной боли. Конечно, мои вопросы не имели такого эффекта, какой они производили на меня самого. Он думал, и мне казалось, что время протекает сквозь седину его висков, медленно, тягуче и невыносимо долго. Рассуждал ли он об этом ранее, строил ли собственные теории или хотя бы задумывался о таком событии? Или жил в уверенности, как и я сам, что это был всего лишь несчастный случай с историей о несправедливой смерти? Я пересел на кресло напротив, словно в наивной надежде на рефлекс. Джон не обратил на это никакого внимания. Но тут мой взгляд случайно наткнулся на яркое пятно среди белоснежных бумаг с черными линиями текста. Это была брошюра. Яркая глянцевая бумага с надписью, гласящей: «Социальная миссия психиатрии: новые вызовы!». Контактный номер телефона и адрес принадлежали Ирландии. Черным маркером была обведена дата конференции и написана какая-то заметка на иврите. Начало в последний день месяца. Я отвел взгляд в поиске раскладного календаря в кабинете. Он стоял возле монитора, отвернутый в сторону окна: пришлось пойти ставить пустую чашку из-под кофе на машинку, чтобы не вызвать подозрений. Взглянув через плечо, я действительно рассмотрел эту же дату, обведенную и на календаре. И та же подпись на иврите. Доктор Лонгман едет на конференцию в Ирландию. Это означало, что его не будет в клинике в эти дни. Идея родилась сама собой, когда он наконец-то заговорил: – В теории – да, но... – Спасибо! – резко выпалил я, закидывая рюкзак на одно плечо. – Это все, что я хотел услышать! – Дориан! – он окликнул меня у самого выхода и смерил непонимающим взором, явно начиная что-то подозревать. – Хорошего Вам вечера! – но останавливаться я уже не собирался. – Спасибо за нос.