Тверд и незыблем. Мителшпиль.

Под мерный стук копыт лошади Дик размышлял, сколько лет в Багерлее ему грозит, если всё вскроется, но даже это страшило не так сильно, как предполагаемый разговор с эром. Успокаивало только то, что в Олларии он будет значительно раньше Рокэ, а значит, успеет еще пожить. Может быть, даже встретится с королевой или, например, всё-таки украдет у маршала бутылку вина. Хотя вряд ли кражей можно считать то, что ему никто никогда не запрещал брать, а еще вряд ли ему хватит одной бутылки. К приезду оруженосца Первого маршала отнеслись без удивления, к пояснениям о том, что он заехал по пути из родового замка в Олларию повидаться с друзьями — с пониманием, и послали порученца за Арно. — Окделл! — закричал тот издалека, только завидев друга, — Леворукий и все его кошки! Ричард Окделл! — Арно! — Ты надолго? Мне когда сказали, я даже не поверил, — Савиньяк горячо обнял друга, всё ещё лучась от радости встречи, — Вот это сюрприз! Почему не написал в последнем письме? — Да я и не знал… Под удивленным взглядом Арно пришлось рассказывать тому всю историю. Савиньяк то хмурился, то кивал, но когда дошло до пересказа разговора с Гретхен, начал смеяться так, что едва устоял на ногах. — Кухарка! Подделывает подорожную за подписью Первого маршала Талига! — Да потише ты, — зашипел на него Дик, — Я и так пока ехал, думал, с ума сойду. Едва не развернулся в Олларию — до нее-то у меня бумага настоящая, да там и не спрашивает, считай, никто, если один едешь. А сержанту послал бы письмо, мол, так и так, сам вернулся, не извольте беспокоиться. — Но думал обо мне и продолжал ехать? — хитро улыбнулся Арно, — Маршал тебя убьет, как пить дать, убьет. — Лучше он меня, чем я Наля, — мрачно сказал Дик. — Да, вот это скверная история, — серьезно подтвердил Арно, — Ты надолго? Я так понимаю, желаешь поскорее убраться, чтобы не привлекать внимания? — Завтра же утром. — Тогда пойдем ко мне. Меня по случаю твоего приезда освободили на весь день, закроемся и не будем никого пускать. Ну ты всё-таки лихой! Слушай, а Суза-Музой точно был не ты? А то я уж теперь думаю, вдруг всё, что я о тебе знал, было ложью… — Это точно был не я, — хохотнул Дик, — Но я же не писал тебе про Манрика? А Эмиль? Нет? Тогда слушай… Арно хохотал под стать своему брату, то есть всё-таки схватился за стену, чтобы устоять. Мимо прошел какой-то офицер, с усмешкой на них посмотрел, но ничего не сказал. Дик на всякий случай, терзаемый всеми подозрениями сразу, всё-таки поторопил Арно, чтобы тот быстрее повел их к себе. — Со Штанцлером надо кончать, — таков был вердикт Савиньяка после того, как Дик пересказал всё, что не влезало в письма. — Отлично сказано, друг. — Сам понимаю, — буркнул Арно, — Дорак небось каждый день с этой мыслью просыпается, а воз и ныне там. При упоминании кардинала Дик привычно скривил лицо. — Знаю, да, он из того же болота. Но честное слово, Дик, если бы мне надо было выбирать, в чей лагерь вступить, я бы выбрал Дорака. Он хотя бы руки марает за Талиг, а не… слушай, я вообще не уверен, что ему так уж сдалась эта Талигойя. Мне порассказывали про Штанцлера и Алису Дриксенскую, так я зарекся вообще в столицу надолго возвращаться. Лучше как Эмиль жить. Воюешь, когда надо — заезжаешь, когда не надо — держишься от этого болота подальше. — А что там с Алисой? — удивился Дик. Сам он про Алису слышал только то, что она была королевой-регентом, которая своими действиями едва не развалила страну. Он мог бы даже назвать несколько конкретных ее действий, которые к этому привели, но никогда не слышал, чтобы рядом с ее именем упоминали эра Августа. Это, впрочем, ни о чем не говорило. Дик, как показывал опыт, много о чем не слышал. — Ну он же начинал при ней. И лихо начинал! Чуть ли не ее доверенным лицом был, а потом, нет, ну ты представь, кем надо быть, чтобы быть ближайшим соратником Алисы, но умудриться от нее откреститься так, что комар носа не подточит. Дик только ошарашенно кивнул. — При этом, к кому не подойди, спроси, кто у нас главный радетель за великую Талигойю, тебе же любой дурак на Штанцлера укажет. А спросишь подробнее, так всё делал не он! Борн? Не он. Твой отец? Тоже не он. Если бы на него что было, Дорак его бы живьем съел. Арно пнул стул, тот с глухим звуком впечатался в стену. Когда Дик читал письмо, то не подумал об этом, но сейчас, слыша друга и его интонации, понял, что для него это тоже личное. Борн застрелил его отца, хоть Арно того почти и не застал. Дику повезло больше — он своего отца помнил хорошо. Или меньше, тут с какой стороны посмотреть. Они так ничего и не решили. Перебрали, кто мог бы желать Ричарду смерти, и остановились на Конильярах. Потом снова вернулись к Штанцлеру, обсудили бездействие Дорака, которому следовало бы Штанцлера уже давно отравить, и Алву с Лионелем, которые тоже считаются его врагами, и тоже ничего не делают! В дверь постучали. Дик вскочил, но Арно тут же его успокоил: — Хватит с нас этой дряни, Ричард, — заговорщицки сказал он, — У меня для тебя тоже сюрприз. Он подлетел к двери и распахнул ее, сам отходя в сторону, чтобы Дик смог рассмотреть возникших на пороге братьев Катершванцев. — Рихард! — прогремели они хором и ввалились в комнату. — Йоганн! Норберт! — Господа! — торжественно произнес Савиньяк, размахивая двумя бутылками вина, по одной в каждой руке, — Приказываю всем найти бокалы и пить! — Есть! — все трое одновременно отдали честь и расхохотались. Арно открыл бутылку, зазвенели бокалы. В комнате было тесно для четверых, но это их ничуть не смущало, друзья обнимались, хохотали, немного вина разлилось на пол, Савиньяк с ногами забрался на подоконник, Дик оседлал стул, а братья залезли на кровать. — За что будем пить? — спросил Йоганн, когда вино оказалось в бокалах. — За дружбу! — провозгласил Ричард и счастливо улыбнулся. — И за поддельные подорожные! — расхохотался Савиньяк, поднимая свой бокал. *** Блас встретил его дома с выражением лица, почти в точности скопированном у соберано. Хуан и бровью не повел, но Хуан скрытен, как Леворукий, а вот Блас позволил немому вопросу отразиться у себя на лице. — Пришлось уехать раньше, — развел руками Дик, — У меня разыгралось воображение в Надоре. — Вам показалось, что там небезопасно? — серьезно уточнил Блас. Забрав у Дика шляпу и плащ, он уже сопровождал юношу к его комнатам. — Мне показалось, что у кого-то есть планы на мое там пребывание, я решил их нарушить. Ну, что сделано, то сделано. Если герцог по прибытии меня убьет, проследи, пожалуйста, чтобы мои вещи доставили сестре. — Старшей? — с улыбкой уточнил Блас. — Ей, — подтвердил Дик. — Пойдем к ювелиру, закажу ей хоть что-нибудь, а то стыдно завещание писать: фамильный кинжал, кольцо да шпага. По городу он предпочитал перемещаться теперь в компании слуги. Не из соображений безопасности — Алва может говорить что угодно, но с теми бандитами, что напали на него когда-то в переулке у «Острой шпоры», сейчас он справился бы без особого труда — но в присутствии кэналлийца к нему вряд ли подойдут какие-нибудь посланники от эра Августа. В эти дни в Олларии, впрочем, было не найти молодого бездельника счастливее, чем сам Дик, несмотря на всяких там кансилльеров и их планы. Он был предоставлен сам себе, и в этом было что-то упоительно прекрасное — заводить приятелей, рассказывать в трактирах о варастийской кампании, ловить на себе восхищенные взгляды девушек… Услышав о дебатах кардинала и агарийского проповедника, Дик сразу решил, что туда пойдет. Кардинала он видел только во дворце, а слышал и вовсе только однажды — в будуаре королевы, куда вторгся вслед за Алвой в ее день рождения. Как давно это было!.. Но в Нохе его ждало разочарование — вместо кардинала выступал епископ Авнир. Он не спорил и не пытался убедить, а лишь так исходил злобой, что Дику показалось, будто у того вот-вот пойдет пена изо рта. А вот Оноре… В своей жизни Дик слышал только отца Маттео и увещевания Мирабеллы Окделл, но этот свящнник, он говорил о людях, как о детях Создателя и, кажется, любил их такими, какими они были: несовершенными, растерянными, иногда злыми, иногда чрезмерно добрыми, жадными, щедрыми, правдивыми, лживыми. Дик почувствовал гордость от того, что и сам является эсператистом, а не олларианцем. Не будучи сам праведником, Дик прикидывал, как бы случайно столкнуться с посетившей дебаты Марианной и бароном. Случайно задеть барона при выходе, узнать знакомое лицо, завести ни к чему не обязывающую беседу и продолжить путь с ними и, быть может, получить приглашение, которое он, конечно, примет. — Дикон! Окрик заставил обернуться, хотя юноша и так знал, кого увидит. К нему неумолимо приближался Наль. Дик вспомнил, как в Варасте они однажды стояли с Феншо, и так же неумолимо к ним приближался Жиль Понси. От этого воспоминания стало еще гаже. Ричард с большим трудом выдавил из себя улыбку: — Решил вот послушать. Не знал, что ты уже вернулся из Надора. — Да как же! — воскликнул кузен, — Я поехал сразу как поправился, на следующий день. Но угнаться за тобой не смог. — Извини, — мягко ответил Дик, — Мне надо было срочно уезжать, а то я бы тебя дождался. — А что случилось-то? — Наль… Извини, я дал клятву, что никому, — соврал он, — Лучше расскажи, как тебе диспут? Диспут, как ни удивительно, Наль слушал, и очень внимательно. Дик с тоской посмотрел, как покидают Ноху барон и Марианна, и принялся горячо поддерживать кузена в том, что преподобный Оноре победил по каждому пункту. Тот, решивший, что Дик ждал возможности исповедаться, решительно повел его к епискому напрямую. После довольно неловкого приветствия, где Наль не забыл напомнить священнику, что перед ним сын Эгмонта Окделла, они сели на лестницу, дожидаясь, пока пройдет очередь из детей, и, к счастью Дика, больше не говорили. — Ты хотел исповедаться, сын мой? Юноша вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял епископ Оноре. Клирик выглядел усталым, но глаза смотрели с искренней теплотой. Ричард невольно улыбнулся в ответ. — Да, отец мой. Странно, эти слова не были ложью. Герцог Окделл в самом деле хотел исповедоваться епископу из Агариса. — Идем со мной. Дик с готовностью поднялся. Епископ отвел его в густые заросли сирени, где пряталась одинокая скамья. Это ничем не походило на надорскую исповедь. Эсператист опустился на скамью и указал Дику место рядом с собой. — Ты мнишь себя грешным перед Создателем, Ричард Окделл? В чем? — Да, отец мой, я согрешил, — слова вырвались сами, и Дик почувствовал, как в горле при этом встает ком, — Я согрешил… — повторил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, но слова давались с таким трудом, словно каждое было тяжелым камнем, — потому что гневаюсь на своего отца и не следую путём, коим он хотел бы меня направить. Он видел меня продолжателем своих трудов, но я ступил на дорогу, которая оскорбляет его память и честь моей семьи. Я дал клятву, отец мой, и не нарушил её, но эта верность — словно измена моему дому. Он замолчал, чувствуя, как учащённо бьётся сердце. Ни на одной исповеди в Надоре он не был так искренен. Там он говорил лишь то, что знал, от него хотят услышать. Глаза епископа смотрели на него с неизменной теплотой, и Дик, сглотнув ком в горле, продолжил: — Я позабыл долг перед своими сёстрами, коим обещал заботу и помощь, и оставил их одних перед лицом испытаний, которые должен был принять на себя я сам. Теперь же, в стремлении уберечь тех, кем дорожу, я стал лжецом, ибо если скажу правду — погублю и их, и себя. Я устал от постоянной лжи, отец мой, и не знаю, есть ли мне прощение. — Тебя терзает вина, Ричард, сын Эгмонта, ибо верность клятве и верность крови вступили в борьбу внутри тебя. Ты винишь себя в том, что отказываешься продолжать дело отца и не можешь простить себя за то, что твоя жизнь стала цепью лжи, сказанной во спасение. Но помни, Создатель видит не только слова, но и сердце, и судит не только поступки, но и их побуждения. Ложь, что оберегает ближних и не позволяет пролиться невинной крови, не есть грех перед Его лицом. Грех — предательство, зависть, злонамеренность, но не стремление защитить слабых и дорогих тебе людей. Я отпускаю тебе грехи твои, сын мой, ибо тяжесть твоих испытаний искупает твои ошибки. Преклони колени, Ричард. Я, слуга Создателя Милосердного, даю тебе отпущение. Иди с миром. *** Ричард решил сегодня остаться дома и посвятил время чтению «Истории двадцатилетней войны». Из одиннадцати великих битв он одолел три, прежде чем его нашел Блас. — Дор Рикардо, — позвал он с порога библиотеки. Кэналлиец старался казаться равнодушным и спокойным, но явно был взволнован. — Что случилось? — У черного хода ваш кузен, а с ним еще трое. Хуан собирался их выставить, но в городе беспорядки. Я решил, что вы, возможно, будете другого мнения. — Буду, — подтвердил Дик и встал, — Скажи проводить их в нижнюю приемную. Беспорядки? Блас высунулся в коридор и коротко что-то крикнул по-кэнналийски. — Черноленточники, — пояснил Блас, идя за Ричардом по коридору, — Говорят, что после диспута детям давали воду, а в ней оказался яд. Город обезумел. Если теперь эсператистов преследуют, то понятно, что здесь делает Наль. Возможно, он привел с собой друзей? Сейчас Ричарду было плевать на все разногласия между ними, если такие вообще имелись, а не привиделись ему с единственной целью — дать повод сбежать из Надора. В приемную он почти вбежал. — Наль, ты в порядке? — тут же спросил он, даже не потрудившись разглядеть под капюшонами незнакомцев, — Ты не ранен? — Ты уже знаешь про беспорядки, да? — казалось, кузен счастлив, что ничего не придется объяснять, — Это заговор, Дик. Я… У нас не было другого выхода. Здесь никто не будет искать, это же дом Алвы! Наконец убедившись, что Наль не ранен и ему не угрожает опасность, Ричард повернулся к незнакомцам. — Ричард Окделл, мы просим тебя об убежище. Человек отбросил капюшон. Перед Ричардом стоял преосвященный Оноре. — Да станет дом мой прибежищем для всех утомлённых и обременённых, ибо в милосердии своём не отвернусь от просящего, — процитировал Дик Книгу Ожидания, — Дом, правда, не мой, но мне не запрещено принимать гостей. Что происходит в городе? — Бунт, — с готовностью ответил Наль, — Понимаешь, Дик, это подстроил Дорак. Сказался больным, послал вместо себя Авнира… Его преосвященство Оноре выиграл диспут, к нему пошли люди, а черноленточники всё замечали. Дорак хотел избавиться от исповедующих истинную веру, а мы сами себя выдали. В эти слова не верилось. Но епископ стоял прямо перед ним, и Наль… Если уж Наль перешагнул порог дома Ворона, значит, в городе действительно беда. Алвы нет, Савиньяк в лагере… — А городская стража? — Что стража? — в отчаянии выкрикнул Наль. — В Талиге всё решает кардинал! — Комендант Олларии подчиняется не кардиналу, — парировал Дик. — Его после диспута никто не видел! Может быть, он мертв или в тюрьме! — продолжал кричать Наль, — Дик, я сейчас уйду. Старым городом еще можно пройти, я никто и звать меня никак. Я — никто и звать меня никак, но ты должен укрыть его преосвященство. Они никогда не подумают про особняк Алвы. — Ты не уйдешь. — Дик, я… Я не могу! — Нет, — отрезал Дик, — ты не уйдешь. — Я должен найти эра Августа и предупредить! Он в Тарнике, я поеду к нему. Кому я нужен? Я не маршал, не герцог… — Зато я герцог, — перебил его Дик, — Твой герцог и твой сюзерен. И я говорю тебе, что ты не выйдешь из этого дома, пока в городе бунт. Блас, — окрикнул он слугу, — проследите, чтобы моему кузену подготовили комнату. Если надо будет, заприте. — Как прикажете, дор Рикардо, — Блас только кивнул, но Наль испуганно сделал два шага назад. — Прислушайся к его словам, сын мой, — вступил Оноре, — Ты не можешь подвергать свою жизнь опасности. — Я не… Я… Это дом Ворона! — Хватит! — рявкнул Дик и с трудом узнал собственный голос, — Ваше преосвященство, ваши комнаты сейчас подготовят. Если вам что-то понадобится, обратитесь к Бласу или Хуану. Где Хуан? — Дор Рикардо, — откуда появился Хуан, Дик не знал, — комнаты скоро будут готовы. Вы хотели меня видеть? Обычно при общении с молчаливым и строгим Хуаном, лицо которого, как правило, не выражало ничего, Дик терялся. Но сейчас было не до изображения из себя провинциального сироты — если в городе и правда бунт, и стража бездействует, то этого себе позволять нельзя. — Прошу меня извинить, — он коротко поклонился епископу и вышел в коридор в сопровождении Хуана, — Герцог Алва прибудет в Олларию только через два месяца, городская стража бездействует, а в Тарнике, возможно, никто еще и не знает… Нам есть кого послать к Савиньяку? Он сейчас должен быть в Мереции. — Если вам нужен посыльный, он найдется, — ответил Хуан. — Мне нужен посыльный, который хорошо стреляет. Но такой, я полагаю, тоже найдется? — Разумеется. Дик кивнул. Но даже если кто-то отправится сейчас, Савиньяк будет только через сутки, если вообще придет. Целая ночь! И он ничего не может сделать, ведь не может же он заявиться в казармы и заставить городскую стражу выполнять свой долг. Его просто не станут слушать, будь он хоть четырежды оруженосцем Первого маршала. Хотя Алва сделал бы это, даже если бы был всего лишь унаром, но до Алвы ему далеко, его дело — дом и епископ. — Я напишу письмо, — продолжил Дик размышлять, — Распорядитесь зарядить оружие. Не знаю, чего нам ждать, но лучше ждать вооруженными. — Я разделяю этот взгляд, дор Рикардо. В дом соберано без разрешения не войдет никто. Решительность Хуана успокаивала. То, что Хуан с ним не спорил, а был согласен, успокаивало еще больше. Пока Хуан раздавал распоряжения, Дик быстро написал письмо, всего несколько строк: в Олларии бунт, городская стража бездействует, коменданта никто не видел, герцог Алва вернется только через два месяца, а двор в Тарнике, и отдавать приказы некому. Дикон поставил подпись: Ричард, герцог Окделл, корнет армии Талига. Расплавленный воск, гербовая печать. — Кто пойдет? — спросил он Хуана, — Я хочу его видеть. Хуан не возражал и против этого. Они спустились к черному ходу, где уже ждал одетый Антонио. — Оружие при тебе? — спросил Дик. — Конечно. — Гони во весь опор. Если в Мерице тебя попробуют остановить, отвечай, что ты служишь Первому маршалу Талига. Обычно после этого быстро пропускают. Если нет — у тебя срочое донесение генералу Савиньяку от герцога. Какого именно герцога, не уточняй, лгать не нужно. Антонио кивнул, забрал записку и исчез за дверью. Ричард почувствовал, как подкашиваются ноги. Бунт! В Олларии бунт, в Олларии находится он, герцог, мать его, Окделл, но всё, что он может сделать — это запереться в доме и ждать. Совсем рядом убивают людей, его братьев по вере, а он ничего не может сделать, только ждать Савиньяка. — Хуан! — окрикнул слугу Ричард, — Сколько у нас людей? — Восемнадцать, дор Рикардо, — ответил Хуан, и Дик подумал, что тот, кажется, взволнован, хотя наверняка бы не поручился, — Девятнадцатым был Антонио. Соберано забрал большую часть с собой в Алвасете. — Восемнадцать кэналлийцев? — Дик решил его приободрить, а потому говорил преувеличенно лихо, — Тогда я перестаю бояться. Слуга одобрительно хмыкнул. С лестницы свесился Блас и что-то закричал по-кэналлийски, но, завидев Ричарда, перешел на талиг: — Лигисты, — сообщил он, — Полсотни у ворот, столько же со стороны Данарского проезда. С факелами. Дику захотелось закричать. — Они что-то хотят? — вместо этого спросил Ричард. — Пока нет. Они либо пришли за Оноре, либо обезумили настолько, что решили штурмовать особняк Ворона в его отсутствие. Беспорядки в городе всегда порождают мародеров. — Блас! Собери всех… да хоть бы в холле. Пойдемте, Хуан. Восемнадцать человек — это почти взвод, а он, Дик, командовал в своей жизни только Жилем Понси и еще двумя порученцами, Эдгаром и Луи. Хорошие ребята, кто бы спорил, но их было трое, и всё, что от них требовалось — кого-нибудь найти, да что-нибудь отнести, и всегда болтаться где-то рядом с Алвой. Он и сам рядом с ним болтался, кавалер, мать ее, Талигойской Розы. – Дор Рикардо, – запыхавшийся привратник казался озабоченным, – они стучат! Требуют… – Карьярра! Дальнейшую речь Хуана Дик не понял, но тот взлохматил на себе волосы, сбросил куртку, расстегнул рубаху и старательно потер глаза. — Я спал, — объявил он Ричарду, — этот олух меня поднял. Я спал после кувшина хорошего вина и зол, как закатные кошки. Сейчас я скажу всё, что думаю о тех, кто по ночам стучит в дом соберано. А дор Рикардо спит, и будить его я не стану. — Если Бернардо испугался, они могли уже понять. — Могли, — согласился Хуан, но отступать от своего плана не собирался. — Идите, — кивнул Дик, — Держитесь поближе к двери, вряд ли они будут стрелять, но мало ли. Блас, мушкет! Слуга с готовностью протянул ему заряженное оружие, уже стоявшее тут же у стены. Дик оглянулся в поисках подходящего окна, у которого можно легко отодвинуть штору, и встал рядом с ним, после чего кивнул Хуану. Что кричал Хуан, Дик не слышал, но вернулся он быстро, а люди, которых даже про себя Дик предпочитал именовать бунтовщиками, колотить по воротам перестали. Если здесь их столько, что происходит в остальном городе? Или все здесь? – Немного остыли, но не уходят, — сказал вернувшийся Хуан, — Они уверены, что епископ здесь, им кто-то донес. Но боятся. В другой дом уже бы ломились, но здесь дождутся света и пошлют к главному. Остальные слуги уже собрались в холле, все были одеты и выглядели решительно. Дик кивнул им и снова повернулся к Хуану. — Из дома возможно выйти мимо бунтовщиков? Тот кивнул, не вдаваясь в подробности. — Отлично. Пако, ты отправишься в казармы. Не знаю, что происходит, но мы должны попросить прислать сюда солдат. Анхель и Гонсало, — какое счастье, что почти всех здешних слуг он знал по именам, — по крышам лазать умеете? Действительно, чего это я. Пройдете по городу другим путем, я вызвал в столицу генерала Савиньяка, ему нужно будет понимать масштаб развернувшейся перед нами катастрофы. Залезайте на крыши повыше, осматривайтесь, потом расскажете. Кэналлийские слуги Алвы смотрели на него и кивали. Дик на секунду почувствовал себя в осажденном городе, а это не кэналлийцы — это рыцари, и город нужно удержать. Мотнув головой, он прогнал видение. Так, восемнадцать минус три — это пятнадцать. — Четыре добровольца! — Дик надеялся, что его голос похож на голос Эмиля у Дарамы, — Отлично. Займите комнаты на верхних этажах, окна должны быть в разные стороны… Хуан? Да, Хуан вам скажет, какие. Свечи не зажигать, сидите у окна, посматривайте. Еще четыре! Смените их через четыре часа, сейчас вы идете отдыхать. Если понадобится, потом меняетесь еще раз. Гидо, и Хавьер, вы дежурите в коридорах на обоих этажах. Если кто-то увидит, что к нам начинают ломиться, сообщите мне, без приказа не стрелять, но оружие возьмите. Луис, вы дежурите при наших гостях. Блас, ты при мне. Остальные тоже идут отдыхать. Всё, за дело. Хуан, распорядитесь, Пако, за мной. Пако не вернулся до утра. Вернулись Анхель и Гонсало, доложили об обстановке в городе — беспорядки всюду. Это была не просто охота за эсператистами, это был настоящий бунт, и нигде ни один из них не видел стражи. — Это я виноват, — сказал тихо Дик, когда двое кэналлийцев остались отдыхать, — Я впустил Оноре в дом, я же послал Пако. Если его убили… — Рикардо, — Блас положил ему руку на плечо, — Виноваты эти безумные люди, тот, кто устроил беспорядки, и стражники, которые ничего не делают. Плакать будем потом, если придется. Ричард надеялся, что не придется. Утром лигисты всё ещё бродили вокруг дома. Штурмовать особняк они не осмеливались, но все в доме понимали — этим и кончится. Понимали и были готовы, значит, ему тоже надо быть готовым. Кончита приготовила еды на всех. Ели прямо в холле, как солдаты. Дик устроился на лестнице, Блас сидел рядом с ним, Хуан на пару ступенек ниже. — Если озлобившиеся и гневные будут штурмовать дом, я выйду к ним, — за спиной раздался голос Дик обернулся, на пролете второго этажа стоял эпископ Оноре. — Ваше преосвященство! — спутник епископа аж задрожал от ужаса. — Хозяин этого дома — воин, — продолжил епископ, — Он знает, что если крепость нельзя отстоять, следует открыть ворота. — Пример неудачен, — Ричард отложил хлеб и встал, — Хозяин этого дома отстоял бы целую крепость с восемнадцатью людьми. Особняк отстою я. — Эти люди не уйдут, пока не убедятся, что нас тут не,т или пока не получат свою добычу. Нет, дети мои, я не стремлюсь взойти на костер, будем уповать на милость Создателя. — Если вы не стремитесь взойти на костер, то и не всходите, — Дик поймал себя на том, что ведет себя, как Ворон, — Это особняк Первого маршала Талига. В него никто не войдет, независимо от того, есть тут тот, кого они ищут, или нет. Я и сам эсператист, а значит, по их мнению, еретик. Ответить он не успел. — Дор Рикардо! — на лестнице за спиной Оноре показался Хавьер, — Трясут ворота. Требуют, чтобы их впустили. Епископ попытался было что-то сказать, но Ричард заговорил первым: — Вы не выйдете. Вы просили об убежище, вы его получили, так что помолитесь за меня, — ответа он дожидаться не стал и повернулся к кэналлийцам, — Блас, пистолеты. Хуан, всех к окнам. Я поднимаю руку, вы высовываетесь. Без приказа никто не стреляет, но мушкеты показываете. Давайте, ребята, за работу. Покажем господам, что значит штурмовать дом соберано. Если Антонио вышел из города, он должен быть уже у Савиньяка. Значит, к вечеру Эмиль будет на подходе к городу. Если он не придет, вечером Ричард пойдет в казармы сам. — Иди, сын мой. Мы будем молиться за тебя. Дик принял у Бласа пистолеты, проверил шпагу, лихо улыбнулся слуге и пошел к двери. Озверевшая толпа пугала до дрожи. Это были не кагеты, это были люди, с которыми он сталкивался в лавках и трактирах, и они были не на поле боя — лигисты бились в ворота. Особенно усердствовал один, высокий и тощий. Когда они заметили на террасе перед домом человека, кричать начали только сильнее. Тощий человек тряхнул ворота со всей доступной ему силой, еще трое к нему присоединились. Железные ворота устояли. Пока. Ричард вскинул пистолет и выстрелил. Тощий упал. Толпа отпрянула и замолчала, но они и не думали расходиться. Блас, стоящий у его плеча, забрал этот пистолет и дал ему второй. — Я — герцог Окделл, оруженосец Первого маршала Талига, — громко объявил Ричард, — Это дом маршала. Чего бы вы ни хотели, сейчас вы уйдете. — По приказу его высокопреосвященства мы должны найти еретика! Вы укрываете его! — Армия Талига не подчиняется его высокопреосвященству! — крикнул в ответ лигистам Ричард, а потом вскинул вверх руку, — Заряжай! Он не обернулся, хотя очень хотел увидеть, как кэналлийцы открывают окна и высовываются с мушкетами. Должно быть, это была красивая картина. — Вы не посмеете! Наш долг — найти преступника! Кричали всё ещё лихо, но Ричард не мог не заметить, что от ворот толпа отдилалсь еще больше. Дальше вести переговоры он не собирался. — Взводи курки! — прокричал Дик. В повисшей тишине был слышен характерный звук. Толпа начала заметно рядеть. — Приклад к плечу! Несколько особо рьяных бунтовщиков — и те отошли от ворот подальше и теперь неуверенно переглядывались. А потом послышался топот копыт. Первым Дик увидел Алву. — То ли Создатель услышал, то ли Леворукий помог… — прошептал он Бласу. Тот шумно выдохнул. За спиной у Ворона было видно береты кэналлийцев — человек двадцать, но во главе с Вороном это была уже армия. — Ричард, доброе утро, — Алва не кричал, но говорил так громко, что даже стоявший у крыльца Дик его слышал прекрасно, — Не расскажете, что у нас здесь происходит? Нас штурмуют? — Монсеньор, в городе бунт, — а вот Ричарду пришлось кричать, чтобы его точно было слышно, — А вы, похоже, опять зашли в тыл противнику, спасли терпящую поражение армию и украли все лавры. — Ну, не преувеличивайте, — ответил маршал, — До поражения вам пока далеко. Решив, что больше ему уже ничего не грозит, Дик убрал пистолет и подошел к воротам. Так, по крайней мере, не придется кричать, к тому же кто-то должен их открыть. Блас пошел следом. — Гос… господин Первый маршал! – длинноносый черноленточник — видимо, главный, — обрел дар речи и решил заявить о своем присутствии, — У нас есть веские основания полагать, что в вашем доме скрывается еретик и отравитель. — Вот как? — маршал рассеянно потрепал коня по шее, — Я отсутствовал несколько месяцев, но, помнится, сих достойных господ к себе не приглашал. — Безбожный Оноре и с ним еще двое! Лигист старался говорить уверенно, но куда там! Дику стало смешно, но улыбка так и не коснулась его лица. Оноре и еще двое действительно были в доме. Четверо, если считать Наля, запертого в комнате. — Ваш оруженосец впустил еретиков и отравителей! Мы уйдем, только когда обыщем дом, иначе я буду вынужден доложить его высокопреосвященству… — Ричард, — прервал того Рокэ, — будьте добры, разгоните незваных гостей и откройте ворота. Дик отошел от ворот и обернулся к дому. Картина и правда была впечатляющей — почти в каждом окне был кэналлиец с мушкетом наизготове. — Целься! — крикнул Ричард, и больше десятка голов синхронно пригнулись к прицелу. — Стойте! — приказал за его спиной Ворон. Ричард обернулся, но говорил маршал не с ним, — Заберите вашего друга. Я не намерен хоронить чужих покойников.