Тверд и незыблем. Мителшпиль.

Валентин сам предложил встретиться, чего за ним раньше не наблюдалось. Придд, несмотря на то, что их вдвоем сначала чуть не убили, а после они напились и перешли на «ты», держался отстраненно. Это можно было бы принять за занятость — Дик тоже иногда носился целыми днями по городу и ни о каких друзьях и трактирах не вспоминал — но Валентин скорее просто был таким человеком. Сгорая от любопытства и предполагая дуэль, Дик появился в «Белой гончей» немного раньше обозначенного в письме времени. Валентин, впрочем, уже сидел на столом. — Граф, — поприветствовал его Дикон, — Я надеюсь, что вы вызвали на дуэль целый гвардейский полк и теперь хотите отплатить мне услугой за услугу, позвав с собой на верную погибель. Большие светлые глаза взглянули на него, и Дику показалось, что смех в них всё-таки плещется. Где-то глубоко на дне, как и положено спрутам. — Ну что вы, герцог, — отозвался Валентин, — Я не люблю повторять за другими, так что полк вызывать вам. Дик рассмеялся. — Закажем вина? — Валентин кивнул, и Дик подозвал хозяина трактира. Придд предпочитал белое, так что он попросил «Слезы», — Итак, дело не в дуэли. Жаль, потому что у меня для тебя подарок, и будь это дуэль, это было бы еще более символично. Кольцо он рассматривал с интересом, от его взгляда не ускользнула и гравировка. — Надеюсь, что так, — задумчиво изрек он, — У меня для тебя письмо. Особа, его написавшая, доверилась нашей чести, и я намерен любой ценой сохранить ее тайну. Письмо? Тайное письмо от некой особы? Судя по решительному взгляду Валентина… это может быть только королева. Дик удивленно посмотрел на друга, который смотрел на него отнюдь не дружелюбно. Скорее, воинственно. — Я, право, не ждал никакого письма, тем более доставленного с твоей помощью, — честно признался он, — Но, разумеется, в вопросе сохранении тайны ты можешь на меня рассчитывать. Взгляд Валентина переменился. Неужели он ожидал другого ответа? Придд протянул конверт, запечатанный алым воском. Коронованный леопард и роза! Он угадал! — Говорила ли известная нам обоим особа что-либо насчет ответа? — Нет. — В таком случае благодарю за оказанную услугу, — Дик сунул письмо во внутренний карман. — Не стоит. Ты мне ничем не обязан. — Но за вино расплачусь всё равно я. Возражать Валентин не стал, но долго они не просидели. Дик пересказал пару историй про однокорытников, а потом и про Герарда, Придд удивился, как иногда причудливо сыновья не походят на своих отцов, и на том и разошлись. *** Счастье, что он не решил открыть письмо уже дома, а не утерпел и сделал это, едва Валентин покинул трактир, потому что королева удостаивала его встречи, а времени оставалось не больше часа. Прокляв всё на свете за то, что, идя на встречу с другом, он не озаботился привести себя в порядок, Дик поискал на улице хотя бы чистильщика обуви и отправился в аббатство. Его снова встретила мать Моника. Дик поздоровался и нырнул в знакомый проход меж стен и кустарников. В прошлый раз королева держала в руках ветку акации, сейчас же она перебирала в руках легкий голубой шарф. Дик припомнил, как засмотрелся на нее издалека в ту первую встречу наедине, и она походила на несчастную пленницу, сейчас же, к его удивлению, перед ним была королева. — Ваше величество желали меня видеть? Дик поклонился как мог изысканно. — Мне передали, что вы хотели бы видеть сестру при дворе. Почему же вы сами не обратились ко мне? Ему почудилась какая-то холодность в ее словах. Обратиться самому?! Дикону даже в голову не пришло попросить об аудиенции. Она — королева, он — оруженосец, если она желает его видеть, он прискачет с любого конца страны, но просить самому… — Я не посмел тревожить вас заботами о моей семье, когда вы заботитесь о своей, — вежливо ответил Дик, — И доверился чутью того, кому более доверяю, чем себе. — Королева в первую очередь заботится о своих подданых, — тон ее смягчился, — А Катарина Ариго надеялась на вашу дружбу. Почувствовав укол совести, Дик снова поклонился. — Моя жизнь принадлежит вашему величеству. Она смерила его долгим, изучающим взглядом, будто бы решала, достоин ли он той предложенный год назад дружбы. Если бы сейчас Катари приказала ему уйти, он бы ушел, если бы сказала убить, он бы убил. На задворках сознания пронеслась мысль про Айрис — как же будет ужасно, если из-за него она откажет и ей. — Расскажите мне о вашей сестре, Дикон. Они вновь отправились на прогулку, как и в тот раз. Дик рассказывал об Айри всё то хорошее, что мог припомнить — что она веселая и добрая, что она храбрая и верная. Она вышивает и немного поет, прекрасно ездит верхом, и ей невыносимо жить в сером и холодном Надоре. Она бывает вспыльчива, но не со зла, а только когда происходит что-то несправедливое. — Таким девушкам тяжело приходится в столице, — заметила королева, — Я и сама была такой. — Айрис будет очарована вами и будет учиться у вас. Если позволите, когда я впервые вас увидел, то подумал, что вы из очень хрупких женщин, которых следует оберегать. Сказал и сразу же осекся, пытаясь придумать, как исправить положение. Оценивать королеву у него нет никакого права. — Да? — ее ничуть не смутила его бестактность, — И что же вы подумали потом? — Что на гербе Ариго — леопард, и вы — Ариго. Мне следовало вспомнить об этом сразу, этот герб подходит вам как никому другому. Удивительно, подумал Дикон, как ему удается найти слова для королевы, и как порой в других жизненных обстоятельствах он мычит, как осел. — Вас и не заподозришь в проницательности, — улыбнулась королева, так что Дик и не понял, согласна ли сама она с его словами или нет. — Я приглашу вашу сестру ко двору. Вы знаете, Дикон, что ей потребуется патронесса? — Если честно, ваше величество, я преступно мало знаю о дворцовых порядках. Да и о жизни в целом, если уж на то пошло. Но не беспокойтесь, я быстро устраню эти пробелы в своих скромных познаниях. Катари в задумчивости склонила голову набок. — В зависимости от того, к кому вы обратитесь за советом, вам могут порекомендовать разных женщин, — она подвела его к садовой клумбе и тронула еще не распустившийся бутон цветка, названия которого Дик не знал, — Вы должны найти для сестры ту, что будет заботиться в первую очередь о вашей сестре. Разумеется, у нее должно быть соответствующее происхождение, но титулованное дворянство необязательно. Мой вам совет, Дикон, не ищите ее среди знати. — Ваше величество, а может ли это быть вдова капитана Лаик? У нее есть дочь такого же возраста, а ее сына я рекомендовал монсеньору, и он поступит на службу фок Варзов. Сердце Дикона пропустило пару ударов в ожидании ответа. — Да, пожалуй, — согласилась королева, и он наконец выдохнул, — Как ее зовут? — Луиза Арамона. — А дочь? — Селина. — Хорошо. Они сделали еще круг по саду. Королева говорила о вещах, про которые Ричард и не думал, но теперь запоминал и с большим трудом представлял себе, где взять на всё это денег. Надо будет написать в Надор… Представление Айрис ко двору обещало быть разорительным. Им придется продать Бьянко, Наль не зря говорил, что конь стоит целого замка. — Вы хорошо помните наш последний разговор? — спросила вдруг Катари, вновь изучая какой-то цветок. — Конечно, ваше величество. Называть ее по имени он так и не решился, а она, кроме того раза, этого больше не предлагала. — Вы часто его вспоминали? Дику потребовалась секунда, чтобы сообразить, о чем она. Поняв, он тут же кивнул и добавил: — Дважды. Почему-то королева не желала говорить прямо, хотя Дику, конечно, так было бы проще. Из страха или из привычки? Ему казалось, что сейчас они вступают на тонкий лед, а взгляд повернувшейся к нему королевы стал еще более внимательным. — Я рада, что вы представите сестру ко двору, — мягко улыбнулась королева, — Заранее уверена, что Айрис мне понравится, как и ее спутницы. Я люблю делать подарки друзьям, а мы, я надеюсь, друзья, хоть вы и обидели меня своим невниманием. Но я вас прощаю. А вы, Дикон, ни в коем случае не отказывайтесь от подарков. И вообще от того, что вам предлагают… Соглашайтесь на всё. По дороге к скамейке ее величество задержалась у розового куста и тихо, почти шепотом, процитировала: «Еще не роза — только тихий вздох» и действительно тихо вздохнула, и рассказывала про то, как увидела в день свадьбы Эгмонта Окделла, приняв его за короля, как ненавидит герцога Алву. Дик слушал и даже в нужных моментах что-то говорил, а думал лишь о том, что эру Августу он был бы способен простить всё, но не эту печаль на лице безупречнейшей из женщин. *** — Оноре убит?! Дику показалось, что ему не хватает воздуха. Перед глазами стоял епископ — вот они сидят в тени сиреневых кустов, вот Ричард исповедуется, впервые за долгое время искренне, вот Оноре скидывает капюшон плаща и звучит цитата из эсператии. Дик сам ее произнес, опять же, впервые за долгое время искренне. Ему хотелось закричать, что такие не умирают, но он знал, что такие умирают еще как. — Я бы не хотел обсуждать это убийство. Если захочешь, то сможешь всё понять и сам. Кто-нибудь знал, куда направились Оноре и его спутники? — Нет! — Дик закричал. В этом отчаянном крике слилось всё, но больше всего в нем было несогласия с самим фактом смерти священника. Штанцлер продолжал говорить, и Дик слушал и, кажется, сам что-то говорил. Только когда он услышал имя королевы, то вслушался в речь кансилльера. Он говорил об опасности для Катари Ариго, а Дик думал лишь про Оноре. Он говорил об опасности для Людей Чести, а Дик думал лишь про Оноре. О чем бы кансилльер не говорил — о Дораке, королеве, Вороне, хлебе из Варасты или войны в Фельпе, Дик думал лишь про Оноре. — Ты помнишь, как это было, Дикон? Когда солдаты пришли в Надорский замок? Вопрос о том дне, самом страшном дне в жизни Дика, привел его в чувство. Он помнил всё — как к нему прижимались сёстры, как их уводили, чтобы запереть подальше от солдат, как в коридор через комнату для слуг выбежала Гретхен и побежала к ним, как один из солдат схватил кухарку, и тогда сам Дик кинулся ей на помощь, но его тоже схватили. Еще он помнил шпагу на столе, которая так и осталась там лежать, никем не тронутая — шпага отца, с которой он вышел на дуэль с Алвой. — Это невозможно забыть, — хрипло сказал Дик. — Это повторится, — тихо сказал кансилльер, и отчаяние сквозило в его голосе, — Повторится с этими людьми и с их детьми. Дорак поручил расследование заговора Октавианской ночи старшему Колиньяру. Ты помнишь его сына? — Конечно. — Тогда представляешь себе и отца. Лицо Дика скривилось. Колиньяр продал бы родную мать, если бы за это прилично заплатили, не говоря уже о том, что у Эстебана напрочь отсутствовало понятие о чести. — Дикон, — тихо сказал кансилльер, — будь у меня хоть какая-то возможность добраться до самого Дорака, я бы её использовал, но к аспиду подходов нет. Любое разоблачённое покушение, любой пойманный заговорщик лишь ускорят неизбежное. Более того, с Дорака станется самому придумать заговор, «разоблачить» его и развязать охоту. У нас остался один выход. Единственный. Уничтожить Ворона. Без него Дорак притихнет. Варзов и Савиньяки — хорошие военачальники, но и только. Воевать сразу с Гайифой, Гаунау и Дриксен им не под силу. За них Фельп и Ургот платить не станут. Дорак без Алвы будет думать не о нападении, а о защите. У нас будет время собраться с силами и что-то предпринять… Ричард молчал. Не может быть, чтобы Штанцлер просил его об этом. — Герцог Окделл, — кансилльер был бледен как полотно, — я вижу, ты всё понял. Убить Ворона предстоит тебе. Если ты, конечно, на это решишься. Ты — единственный Человек Чести рядом с кэнналлийцем. Ты и Катарина Ариго, но он ничего не ест и не пьёт в её присутствии, а кинжал в женских руках не более чем игрушка… И потом, мать, убивающая отца своих детей, это… это чудовищно. Она такого не вынесет. — Нет, я… Дик замолчал. Это был последний акт, до которого он дошел, сам не понимая, как именно. Но разыграть его Дик не может, он не Алва, не Придд, не Савиньяк, хотя вряд ли смог бы Эмиль, но Лионель смог бы точно, и даже Арно справился бы лучше него самого. — Я не смогу. — Ты убил Людвига, когда тот оскорбил твоего отца, но твоя рука не поднимется на его убийцу? — Штанцлер откинулся в кресле, — Что ж, я понимаю. Ты рано потерял отца, а Рокэ Алва — хороший покровитель. Он показал всем, что его оруженосец неприкосновенен, он даже, я полагаю, о тебе заботится. Ты отстроишь Надор, выдашь сестер замуж, женишься сам. Это будет хорошая жизнь, Ричард. Хорошая. — Я никогда не забывал об отце. Ни дома, ни здесь, ни в Варасте. Когда умер Оскар, когда его расстреляли, я смотрел на его тело и думал об отце, как будто снова его хоронил, — Дик шумно выдохнул, воспоминания о Феншо до сих пор причиняли боль, — Мне не победить монсеньора в поединке. — Сталь не годится, — понимающе кивнул Штанцлер, — Такого фехтовальщика не убить даже в спину. И ты не должен попасть под подозрение, это погубит твою семью. Дик не заметил, откуда кансилльер достал кольцо. Оправленные в золото алые камни тревожно сверкали и переливались. — Это — смерть, Дикон, — с благоговением произнёс кансилльер. — Быстрая и безболезненная. Если дважды нажать ногтем молнию, откроется тайник, а в нём две белые крупинки. Каждой хватит на бутылку вина. Человек ложится спать, утром его слегка лихорадит, он возбуждён и весел, к вечеру возбуждение усиливается, со стороны он может показаться пьяным. Затем приходит сон… Вот и всё. Ни мучений, ни кошмаров, ничего. Некогда женщины Великих Домов предпочитали позору яд из рук мужей и братьев. Перед тобой — реликвия дома Эпинэ. Признаться, я хранил её для себя. Это трусость, Дикон, но в молодости я побывал в Багерлее. Не как заключённый, как спутник вдовствующей королевы, посещавшей узников… Я поклялся, что живым туда не попаду… Морис Эр-При об этом знал, перед восстанием он подарил мне своё кольцо. Я не хотел брать, однако Морис сказал, что он, если не останется выхода, найдёт смерть на поле боя. И нашел. Как зачарованный, Дик смотрел на перстень, а в голове только звучал голос королевы: «Ни в коем случае не отказывайтесь от подарков и того, что вам предлагают. Соглашайтесь на всё». Она знала, она вне всяких сомнений знала. Её втянули в грязную игру, но в шахматах королева может ходить в любую сторону, вот она и пошла, не оглядываясь на тех, кто сидит за доской. Если бы не ее предупреждение, он бы сказал, что Окделлы не отравители. Он бы встал и вышел, забыв о том, сколько раз Арно говорил, что у них должны быть доказательства, но сложно, невозможно, немыслимо забыть слова королевы. — Не буду тебе мешать, Дикон. Пусть тебе подскажут совесть и сердце. Ты клялся отомстить за отца и хотел сделать это в поединке, но сейчас ты еще не готов, а если не сделать этого сейчас, потом всё потеряет смысл. Ворон выиграет войну, а Дорак начнет чистки, — он медленно, с явным трудом встал из-за стола, — Но если ты не сможешь, оставь кольцо на столе, в моем доме воров и предателей нет. И да поможет тебе Создатель. Перстень пришелся впору.