Она была идеальной.

Шинобу стояла посреди коридора, тяжело дыша. На губе всё ещё саднило от укуса, а во рту ощущался металлический привкус собственной крови. Дождь за стенами продолжал неистово барабанить, смывая последние шансы на погоню. Она медленно коснулась пальцами места укуса. В голове пульсировала одна мысль: «Это был не человек». Та скорость, с которой гость растворился в ночи, и тот холод, исходивший от его кожи, не оставляли сомнений. Но почему он не убил её? Зачем этот пугающий, почти ритуальный поцелуй? Вернувшись в комнату, она плотно задвинула сёдзи и опустилась на колени рядом с футоном. Сестра Канаэ всё так же безмятежно спала, не подозревая, что смерть только что стояла в паре шагов от неё. Шинобу почувствовала приступ леденящей вины что будущая охотница, не смогла ничего сделать. — Эти глаза… цвета радуги, — прошептала она, глядя на свои дрожащие руки. — И эта жуткая, вечная улыбка, застывшая в темноте. Я видела его в храме. Девушка вспомнила как разговаривала сегодня с ним в храме, как смотрел на нее не то с восторгом, не то с вожделением. И то что сейчас произошло, как будто уже происходило… — Эти сны, и он. Неужели это все как-то связано?! — задавала Шинобу себе риторический вопрос. Пазл пытался сложиться в ее голове, но не как бы не старалась, этой картине не хватало деталей. Она знала, что должна разбудить сестру. Но слова застряли в горле. Как объяснить Канаэ, что демон не просто проник сюда, а проявил к ней нечто, похожее на… нежность? Это казалось безумием. Шинобу подняла с пола одеяло, которое так заботливо хотели поправить. Оно пахло холодом и слегка уловимым, сладковатым ароматом лотосов. — Почему я не закричала? Почему моя рука не потянулась к клинку сразу, как только я почувствовала его присутствие? — этот вопрос жег сильнее, чем укус. Ответ крылся где-то в глубине тех самых снов, где она видела себя в белом кимоно, идущую навстречу тому же ледяному туману. Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь щели сёдзи, Шинобу уже приняла решение. Она не скажет Канаэ все. Лишь небольшую малость правды. Она сама вернется в тот храм. Если этот демон — часть её забытого прошлого, то только она должна поставить в этой истории точку. Она поднялась, аккуратно сложила одеяло и подошла к зеркалу. Укус превратился в крошечные багровые точки, похожие на лепестки. Шинобу коснулась кончиками пальцев и прошептала в пустоту комнаты: — Я приду сегодня вечером. И в этот раз буду готова! Утро в отеле начало с запаха свежезаваренного зеленого с мятой чая, и приготовленных онигири. На улице уже во всю уже светило солнце, делая капли на деревьях маленькими сверкающими бриллиантами. Шинобу сидела за маленьким столиком, поджав под себя ноги. После прошедшей ночи есть ей вообще не хотелось, и это заметила сестра. — Шинобу-тян, почему не ешь? Может тебе принести твои любимые имбирные цукудани? Если не хочешь онигири. — Канаэ, ты слишком переживаешь. Не нужно. Я просто не хочу есть. Попью чая. Спасибо. — Эти кошмары не дают тебе покоя! Может обратимся к госпоже Томаё? Она сама демон, и точно знает что делать. — Нээ-сан. Не нужно, если бы это действительно было что-то важное и серьезное, я бы сказала. Ночь выдалась тяжелой из-за непогоды и поездки. — Кстати — воскликнула старшая — ты же вчера была в городе, и собиралась пойти в храм. Что-нибудь удалось узнать? Шинобу замерла, а вместе с ней как-будто и сердце. В голове пронеся гость, что так недавно навещал ее. И его схожесть с тем предводителем в том храме. Но рассказать обо всем она не могла, ведь хотела сама докопаться до правды. Смерив свое дыхание ответила: — Ничего конкретного, сестрица. Местные толпами ходят в этот храм, говоря что Доума-сан дитя, посланное им с небес. Чтобы даровать им рай на земле. Это все странно, и я бы хотела снова пойти туда. Я разговаривала с ним, и он предложил сегодня провести мне экскурсию вечером по городу. — Странно, почему не днем? Боится внимания? — в глазах Канае промелькнула смесь тревоги и любопытства. — Не думаю что это, хоть он и ссылался на дела, но и вчера службу он проводил ближе к сумеркам. Поэтому и планирую пойти туда одна, чтобы как следует все разузнать. Старшая сестра вскинула брови, и поднялась из-за стола: — Шинобу, что если это ловушка?! Мне нужно идти с тобой! — Это может вызвать больше подозрений, к тому же, он может оказаться просто сумасшедшим нарциссом, ведя людей в заблуждения своей верой. Ты же знаешь что вороны всегда с нами. Я всегда буду на связи. Шинобу подошла к сестре и обняла ее за плечи, пытаясь успокоить. Канае обняла в ответ, и сказала: — Хорошо только береги себя, и будь аккуратна. Я буду неподалеку, патрулировать город. — Хорошо, Нээ-сан, постараюсь вернуться к ужину. Ты тоже береги себя! — сказала Шинобу на прощание, поцеловав щеку сестры, уйдя в их общую комнату.

***

Девушка стала собираться. К сожалению клинок нет возможности взять с собой. Ведь тогда было бы понятно с какими намерениями она пришла. Но вспомнив что вчера на рынке купила веер вытащила из сумки. И так как Шинобу не смогла бы им отрезать голову, решила смазать пластины ядом глицинии и положить оружие в рукав хаори. С тихим щелчком она сложила веер и скользнула им в широкий рукав своего хаори. Тяжесть холодного металла успокаивала. Выйдя из отеля, направилась в сторону храма. Пускай времени до встречи было предостаточно, девушка хотела основательно осмотреть окрестности, и если что найти выходы отступления. Шинобу двигалась бесшумно, стараясь слиться с туманом, окутывающей подножие горы. Её взгляд, острый и подмечающий каждую деталь, методично исследовал местность. Храм Вечного Рая располагался на возвышенности, окружённый густым лесом, который казался естественной стеной. Поднимаясь по извилистой тропе, Шинобу вдруг осознала, что её окружает неестественная тишина. Она подняла голову и замерла: кроны вековых кедров и криптомерий сплетались над головой в настолько плотный, многослойный шатер, что небо полностью исчезло из виду. Здесь, в лесу, окружавшем храм, царили вечные сумерки. Даже в полдень сюда не проникал ни один прямой солнечный луч. Лишь тусклый, мертвенный свет просачивался сквозь густую хвою, создавая иллюзию глубокого вечера. Это было не просто зданием, это было центром искусственной ночи, тщательно выстроенной самой природой под чьим-то чутким руководством. Это объясняло, почему он мог позволить себе встречать гостей у ворот — для демона его уровня этого рассеянного, едва живого света было недостаточно, чтобы сгореть, но вполне хватало, чтобы поддерживать маску благочестивого настоятеля. Шинобу замерла у подножия храмовой лестницы, подавив в себе инстинктивный порыв выхватить веер. Она рассчитывала на лишний час, чтобы скрытно изучить задворки и выходы, но Доума уже стоял наверху, словно сотканный из этого вечного сумрака. «Он знал, — холодная догадка прошила её насквозь. — Он знал, что я приду раньше. Знал, что я буду искать лазейки». Она быстро взяла себя в руки, надев маску кроткой паломницы, и начала неспешный подъем. Доума наблюдал за каждым её шагом, лениво помахивая золотым веером. В густой тени вековых кедров его радужные глаза светились почти фосфорическим блеском. — О-о, Шинобу-тян! Какое рвение, — пропел он, спускаясь ей навстречу. — Ты пришла даже раньше, чем пропели горные птицы. Неужели тебе так не терпится приобщиться к нашему раю? — В вашем лесу так легко потерять счет времени, Доума-сан, — ответила она, смиренно склонив голову. — Здесь царит такой покой... кажется, солнце совсем забыло дорогу к этим ступеням. Доума рассмеялся, и этот звук, чистый и звонкий, показался Шинобу неестественным в этой приглушенной тишине. — Солнце слишком грубо, оно обжигает истину, — он сделал приглашающий жест, увлекая её под своды главного зала. — Скажи, что привело тебя ко мне? Твои глаза вчера так жадно искали ответы. — Я видела, как много горожан стекается к вам, — Шинобу шла чуть позади, внимательно фиксируя расположение колонн и тяжелых занавесей. — Они выглядят такими... умиротворенными. Почти лишенными воли. Скажите, Доума-сан, как вам удается даровать им это забвение? Неужели молитвы здесь сильнее, чем в других храмах? Доума остановился у огромной курильницы, из которой валил густой, сладко-приторный дым лотосов. Он обернулся, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на искреннее сочувствие. — О, люди так слабы, Шинобу-тян. Они изъедены горем, страхом и мелкими обидами. Я лишь помогаю им сбросить этот груз. В моем храме они находят то, чего нет во внешнем мире — отсутствие боли. Разве это не то, чего ищешь и ты? Он подошел ближе, нарушая её личное пространство. Холод, исходящий от него, начал просачиваться сквозь ткань её хаори. — Твоя сестра... — он понизил голос до шепота, — она ведь тоже ищет покоя, не так ли? Почему ты оставила её в отеле? Ты боишься, что она увидит то, что вижу в тебе я? Шинобу почувствовала, как стальной веер в рукаве стал ледяным, словно впитывая ауру стоящего рядом демона. Упоминание Канаэ заставило её внутренне содрогнуться, но внешне она лишь смиренно опустила ресницы, скрывая вспыхнувшую в глазах ярость. — Моя сестра очень набожна, Доума-сан, — мягко отозвалась она, делая небольшой шаг в сторону, чтобы увеличить дистанцию. — Но её путь к истине лежит через молитву и тишину, а мой — через познание. Она осталась в отеле, чтобы подготовиться к вечерней службе, а я не смогла устоять перед вашим приглашением увидеть этот... необычный храм. Она обвела взглядом массивные колонны, на которых были вырезаны лотосы, подозрительно напоминающие застывшие в агонии лица. — Скажите, — Шинобу перевела взгляд на высокую пагоду, видневшуюся в глубине сада, — этот храм кажется невероятно древним. Неужели эти стены помнят еще эпоху Эдо? Архитектура поражает... такое ощущение, что здание строилось специально для того, чтобы удерживать прохладу и этот вечный полумрак. Кто был его создателем? Доума на мгновение замер, и его улыбка стала чуть менее широкой, приобретая оттенок странной, почти человеческой ностальгии. Он медленно раскрыл свой золотой веер, создав легкое движение воздуха, пахнущего инеем. — Какая ты проницательная, Шинобу-тян, — пропел он, снова начиная движение вглубь сада. — Этот храм перестраивался много раз, но его сердце... оно действительно очень старое. Я сам приложил руку к некоторым деталям. Мне хотелось создать место, где время не имело бы власти над красотой. Где лепестки не вянут, а люди не стареют в своих страданиях. Он остановился у небольшого пруда, вода в котором была черной и неподвижной. — Ты спрашиваешь о создателе? — он обернулся, и лунный свет, пробившийся сквозь густую хвою, отразился в его радужных глазах. — Можно сказать, что этот храм — воплощение одной очень долгой мечты. Мечты о спасении, которое не требует жертв... по крайней мере, явных. Тебе нравится этот сад? Горожане говорят, что здесь даже зимой цветут цветы. Шинобу подошла к краю пруда, незаметно проверяя, насколько быстро она сможет выхватить оружие, если Доума решит столкнуть её в воду. Шинобу остановилась у самой кромки черной воды, в которой, вопреки всем законам природы, плавали идеально белые лепестки. Холод, исходивший от пруда, казался материальным, он пропитывал её обувь и заставлял пальцы в рукаве хаори неметь. — Зима… — тихо произнесла она, не оборачиваясь к нему. — Знаете, Доума-сан, в этом саду так тихо, что кажется, будто весна сюда просто не допущена. Ваши цветы прекрасны, но в них нет жизни. Они не пахнут солнцем, они пахнут… инеем. — Скажите, неужели в вашем сердце всегда царит такая стужа? — в её голосе прозвучала опасная нотка искренности, замаскированная под любопытство. — Горожане приходят сюда согреться вашей верой, но я чувствую здесь лишь лед. Неужели спасение, которое вы предлагаете, — это просто вечная заморозка их боли? Доума на мгновение замер. Его веер перестал покачиваться, и на его лице промелькнула тень подлинного удивления, которое тут же сменилось восторгом. Он подошел так близко, что Шинобу почувствовала холод его дыхания на своей щеке — того самого, что ночью обжигало её губы. Он протянул руку, словно хотел коснуться её волос, но девушка ловко ускользнула, держа дистанцию. Доума рассмеялся, и в этом смехе послышался треск ломающихся сосулек. — Люди так цепляются за свои мимолетные чувства... А ты? Ты ведь тоже вся состоишь из льда и яда, маленькая бабочка. Твоя улыбка холоднее моих лотосов. Кого ты пытаешься обмануть? Шинобу замерла, и её улыбка на мгновение стала почти прозрачной. Она медленно повернула голову к нему, позволяя подолу своего хаори коснуться ледяной кромки пруда. Стальной веер в рукаве казался сейчас единственным источником тепла, готовым вспыхнуть в её пальцах. — Почему вы так уверены в моей «ледяной» натуре, Доума-сан? — её голос прозвучал тихо, но в нём отчетливо послышался звон тонкого льда. — Мы знакомы всего один день… если не считать тех мимолётных мгновений в ночной тишине. Неужели вы судите о людях только по их маскам? Доума внезапно замер, и его веер перестал покачиваться. Его брови удивленно взлетели вверх, а в радужных глазах промелькнула искра подлинного, почти детского восторга. Он сложил золотые пластины с резким сухим щелчком. — О-о, Шинобу-тян! — воскликнул он, и в его голосе послышалось искреннее восхищение. — Так ты догадалась? Ты знала, что это я навестил тебя в ночной тишине, и всё равно пришла сюда сегодня? Совсем одна, в логово зверя, который уже однажды украл твое дыхание... Какая поразительная храбрость! Или это безрассудство? Он сделал шаг вперед, нарушая все границы приличия, и склонился к её лицу так низко, что их взгляды оказались на одном уровне. — Скажи мне, маленькая бабочка, зачем? Зачем ты идешь навстречу холоду, зная, что он может тебя заморозить? Неужели твое любопытство сильнее инстинкта самосохранения? — он прищурился, и его голос стал вкрадчивым, почти заботливым. — И что же так сильно тревожит твою душу, что тебе приходится пить лекарства каждую ночь? Шинобу внутренне похолодела. «Он видел флаконы на моем столике», — пронеслось в голове. Веер в рукаве казался сейчас тяжелым, как свинец. — Твое тело пахнет горькими травами и меланхолией, — продолжал Доума, вдыхая воздух рядом с её виском. — Эти снадобья... они ведь не лечат тело, верно? Они пытаются усыпить твою память. Но посмотри на себя — ты всё равно здесь. Ты ищешь во мне то, что не может дать тебе ни одно лекарство. Шинобу сжала зубы, чувствуя, как ярость вскипает под кожей, борясь с ледяным оцепенением. — Мои лекарства — это моё личное дело, Доума-сан, — процедила она, стараясь сохранить ровный тон. — А пришла я потому, что ответы, которые я ищу, не лежат на дне аптечного пузырька. Они здесь, в этом лесу, где не бывает полудня. — Ответы? — Доума рассмеялся, и этот звук эхом отразился от черной глади пруда. — Ответы всегда ранят. Скажи, ты готова променять свой уютный сон под действием трав на ледяную правду, которую я храню для тебя?