Она была идеальной.

Ночной город замер, скованный вязким, липким оцеплением. Шаги по пустым улицам кажутся слишком громкими в этой мертвой тишине. Отель уже близко, но реальность начинает истончаться, точно старый шёлк, обнажая под собой пласты иного бытия. Серые стены домов не исчезают – они расцветают золотом призрачных бумажных фонарей. Воздух густеет, наполняясь ароматом цветущей сливы и сладковатым дымом уличных жаровен. Вместо формы охотника плечи обволакивает прохладный шёлк кимоно, расшитого серебром.  В праздничной толпе мир сужается до одного человека. Спутник идёт рядом – статный, в строгом, но дорогом одеянии служителя храма. Его рука бережно придерживает за локоть, заставляя сердце замирать. В этом моменте нет места мечам. Есть лишь целительница, обретшая друга и опору в лице того, кто посвятил себя Богу. Его самоотверженность вызывает лишь искреннее восхищение. — Посмотри на них, Шинобу-тян, – голос, мягкий и мелодичный, вплетается в звуки флейт.  — Праздник скоро закончится, фонари погаснут, и все разойдутся по домам. Моя работа в храме учит меня, как хрупки такие мгновения. Но мы с тобой... мы понимаем их истинную ценность, не так ли? Он склоняется ниже, и дыхание обдаёт кожу морозом, но в одурманивающем мареве прогулки этот холод принимается за благородную бледность уставшего святого. Его слова о бесконечных молитвах кажутся неоспоримой истиной. Видение осыпается пеплом, стоит коснуться двери. Реальность возвращает в звенящий покой рёкана. Канаэ спит, сопение сестры – единственный якорь в пространстве. Опустившись на колени, пальцы нащупывают в рукаве хаори металл веера. Извлеченный трофей обжигает ладонь ледяным касанием. Этот предмет теперь не только оружие, но и слово красная нить, связывающая с ним. Забытье не приходит. Сознание пытается собрать обрывки прожитого дня воедино. Тот взгляд в храме, касание пальцев, то самое видение, где золото огней былых времен плавилось на серых улицах... Память подбрасывает фрагменты прошлого, которые теперь больше не кажутся просто снами. «Он не просто узнал меня, – думает Шинобу, при взгляде в пустой потолок. — Он ждал. Целый век ждал, пока я вернусь, чтобы снова надеть на меня этот шёлк. Его слова, его оправдания... всё это одна и та же ложь, растянутая на столетия». Приходит осознание самого страшного: работа лекаря в прошлом была не случайностью, а частью его культа. Пока она врачевала тела, он поглощал души тех, кого она пыталась спасти. И чем больше разум анализирует это, тем сильнее мрак в комнате начинает сгущаться, приобретая фантомный, едва уловимый запах камфоры. Явь наконец сдается. Ладони сжимают шершавый камень тяжелой ступки. Хруст перетираемых кореньев отдается в запястьях – ровный, медитативный ритм. В полумраке плывет пыльца высушенных трав. Сейчас жизнь целительницы измерена лишь весом этих сборов. Фусума за спиной движется беззвучно. Оборачиваться нет нужды. — Снова врачуешь мир, пока он спит, Шинобу-тян? – голос Доумы струится, напоминая движение потока под толщей замерзших вод. Гость подходит ближе, заставляя пламя свечи испуганно дрогнуть. — Прихожане сегодня были особенно безутешны, – вкрадчиво продолжает он.  — Столько боли пришлось принять в себя... Я едва нашел силы, чтобы явиться после службы. — Тебе не стоит так изнурять себя, Доума, –следует тихий ответ. Работа продолжается, движения остаются размеренными.  — Ты кажешься бледнее обычного. Даже для того, кто проводит дни в молитвах. — Разве? – он наклоняется, и радужные глаза вспыхивают.  — Может быть. Но рядом с тобой все становится таким безмятежным. Ты спасаешь плоть, я – души. Мы делаем общее дело, мой лекарь. Разве это не то, о чем мы мечтали? — Мои снадобья лишь отсрочивают неизбежное, – в голосе звучит усталость.  — А твой храм обещает вечность. — Но без твоего искусства у них не останется времени, чтобы услышать меня, – он замирает в миллиметре от плеча, не прикасаясь, но обдавая кожу холодом.  — Скажи, ты ведь никогда не откажешь в помощи тому, кто попросит, верно? Даже если этот кто-то – я? — Мой долг – помогать всем, кто страдает, –пальцы на мгновение замирают. — Знаю. И именно за это я так ценю тебя. Но кто позаботится о лекаре, когда его силы иссякнут? Не прогоняй меня. Оставайся здесь навсегда. В этом мгновении нет ни смерти, ни долга. Только мы и запах полыни. Глаза открываются. Рассвет еще не наступил. Тело лежит неподвижно. Ладонь непроизвольно тянется к клинку. Вскакивать нет сил. Приходится лишь медленно прятать кисти под одеяло, пытаясь скрыть от самой себя улики того, что в глубине души готовность служить ему всё еще жива. На краю подушки остается лишь едва заметная россыпь инея.