Она была идеальной.

Тишина. Запах воска и ладана. Тени от растаявших свеч – это все, что сейчас окружало Доуму в его пустом храме. Но единственное, что по-настоящему терзало его – её уход. Неужели она снова сбежала, когда была так нужна ему! В девичьих глазах он видел только непонимание и ужас, но в его памяти всё ещё жила та, в которую он когда-то влюбился всем своим небьющимся сердцем.

***

Всё началось той ночью в роще. Доума медленно шел по тропе, наслаждаясь холодным воздухом, пока не увидел её. Шинобу сидела на коленях, её белое кимоно казалось призрачным пятном в лунном сумраке. Она была полностью поглощена работой, серпом срезая стебли редких трав. Свеча в маленьком фонаре рядом с ней уже догорала, но девушку это не беспокоило. Подойдя как можно тише, Доума произнес: — Что такая прелестная девушка делает в столь поздний час в таком опасном месте? Его голос прозвучал мягко, почти ласково, разрезая ночную прохладу. Она лишь на замерла на миг, продолжая своё занятие. Медленно повернула голову, окинув незнакомца ледяным, пронизывающим взглядом, лишенным страха. — Собираю то, что расцветает лишь в тени, – ответила она в тон ночному воздуху. — А вы, господин, ищете, кому бы помешать в столь важный момент? Доума улыбнулся, прикрыв лицо изящным веером. Его радужные глаза весело сузились, поймав блик затухающей свечи. — О, я просто паломник, привлеченный светом в этой глуши. Но знаете... в деревне неподалеку шепчутся, будто здесь по ночам бродит лесной дух. Кажется, старейшины даже упоминали её имя... Что-то на «Ш»... Неужели они ошиблись, и это была просто очаровательная, но очень сердитая девушка? — Старики вечно всё путают, – холодно бросила она. Шинобу одним плавным движением поднялась с колен, поправляя складки своего кимоно. – Имя Шинобу не имеет ничего общего с вашими сказками, так что оставьте легенды для тех, кто в них нуждается. Она тут же прикусила губу, поняв, что в ответ на его напускную вежливость невольно выдала себя. Доума просиял. — Шинобу... – он произнес это тягуче, пробуя имя на вкус, словно умэсю. — Какое благородное имя. А я Доума. И раз уж мы избавились от формальностей, Шинобу-тян, было бы верхом невоспитанности оставить тебя одну в этой тьме. Она потянулась к тяжелой корзине, но Доума, оказавшийся рядом с пугающей быстротой, мягко перехватил ручку. — Позволь мне помочь? Твоя корзина слишком тяжела для такой хрупкой девушки. Они двинулись по извилистой тропе. Путь через рощу казался бесконечным – туман стелился у их ног, скрывая корни деревьев. Доума намеренно замедлял шаг, заставляя её идти почти вплотную к себе, чувствуя исходящий от неё аромат глицинии и свежесрезанных трав. — В народе говорят, – начала она, сохраняя дистанцию, — что земля в это время отдает растениям накопленную мудрость. Но на деле всё проще. Днем солнце делает соки трав едкими, а в ночной прохладе они успокаиваются. Чтобы снадобье лечило, а не убивало, нужно ловить именно этот покой. В этом нет магии – лишь знание природы. — Ты лишаешь ночь её таинства, Шинобу-тян, – промурлыкал Доума. Он внезапно остановился под плакучей ивой, чьи ветви серебрились под луной. Шинобу едва не врезалась в него, и он склонился к её уху: — Посмотри, как луна целует лепестки в твоей корзине. В этом нет пользы, только красота. Ты ведь видишь её? Шинобу застыла. Его холод, странный и неземной заворожил её. — Красота не накормит голодного, Доума-сан, – прошептала она, стараясь вернуть голосу твердость. — Идемте, моя лавка уже видна. Они остановились у невысокого порога куса-я. Желтый свет одинокого фонаря, висевшего над дверью, боролся с наступающим туманом, выхватывая из темноты лицо Доумы. Шинобу повернулась к нему, чтобы забрать корзину, и оцепенела. Вблизи его глаза казались чем-то запредельными: радужные переливы в них жили своей жизнью, лишенные зрачков и человеческой теплоты, они напоминали застывшее сияние далеких звезд. — Благодарю за помощь, Доума-сан, – тихо произнесла она, стараясь не выказывать охватившего её странного трепета. — Признаться, я не ожидала встретить в этой роще столь... необычного попутчика. Надеюсь, ваши шелка не сильно пострадали от росы. Доума бережно поставил корзину на деревянный настил. Он не спешил уходить, глядя на неё с тем самым мягким, но пугающим любопытством. — Шелка – это лишь прах, Шинобу-тян, – он галантно поклонился, и полы его богатых одежд коснулись земли. — Но эта прогулка была куда ценнее любого золотого шитья. Он сделал шаг назад, медленно растворяясь в тенях, словно туман сам поглощал его высокую фигуру. — Я еще навещу тебя, маленькая травница, – прозвучал его голос, ставший тихим и вкрадчивым. — Ведь ты обещала мне, что ночь хранит секреты, которые нельзя увидеть днем. Я приду, когда луна снова будет на своем месте. Шинобу хотела что-то возразить, но на пороге уже никого не было – только холодный ветерок колыхнул подол её кимоно. Зайдя в лавку и заперев засов, она долго не могла уснуть, всё время возвращаясь мыслями к его радужному взгляду. На следующее утро, едва первые лучи солнца коснулись Исэ, Шинобу вышла на крыльцо, чтобы выставить подносы для сушки. Прямо на пороге, там, где вчера стояла корзинка, лежала лакированная шкатулка, инкрустированная перламутром. Девушка присела, осторожно открывая крышку. Её глаза расширились от изумления. На черном шелке лежал корень горного женьшеня-оборотня — растение, которое в этих широтах не встречалось вовсе. Оно росло лишь в далеких северных ущельях, до которых были сотни миль пути. Как он мог достать его за одну ночь? Это было физически невозможно. Рядом со священным корнем лежала ледяная шпилька-бабочка. Несмотря на утреннее тепло, она была обжигающе холодной, и капли росы на её крыльях не таяли, а превращались в крошечные алмазы. Как Доума и обещал, вернулся этим же вечером. Время тянулось долго, как густая патока. Сидя на циновке напротив Шинобу, его присутствие заполняло всё небольшое пространство. Запах сушеной полыни и горьких трав перемешивался с тонким, морозным ароматом, который девушка уже научилась узнавать с закрытыми глазами. Они вместе перебирали горечавку. Доума делал это с неестественной для мужчины его сословия грацией, длинными белыми пальцами отделяя сухие стебли. Шинобу наблюдала за ним исподлобья, то и дело возвращаясь взглядом к его лицу. При свете ламп радужные очи казались еще более инородными – в них застыл блеск, который не принадлежал живому человеку. — Знаете, Доума-сан, – начала она, ловко растирая корень в ступке, — в городе о вас говорят как о святом. Но я всё никак не могу понять: вы действительно так добры ко всем или вам просто нравится собирать коллекцию из чужих благодарностей? Доума тихо рассмеялся, и этот звук отозвался в тишине лавки легким холодком. — О, Шинобу-тян, ты слишком проницательна. А разве доброта не может быть просто красивым украшением? К тому же, смотреть на счастливые лица куда приятнее, чем на искаженные болью. Хотя, признаться, твоя вечная серьезность забавляет меня гораздо больше, чем любое почтение моих последователей. — Ваша «забава» когда-нибудь выйдет вам боком, – парировала она, бросив на него колючий взгляд. — Вы выглядите так, будто холод выпил из вас все соки. Бледный, ледяной... Удивительно, как вы вообще держитесь на ногах в наших краях. Она остановилась, глядя на его руки, и её голос стал чуть тише, потеряв привычную едкость: — Если вы решите остаться здесь чуть дольше, возможно, я научу вас греться не только от огня жаровни... В лавке повисла вязкая, напряженная тишина. Доума замер. В его сознании, привыкшем к иным правилам, эти слова отозвались совсем не лекарственным смыслом. Он медленно подался вперед, сокращая расстояние между ними. Шинобу почувствовала, как её обдало морозом, исходящим от его тела, но не отстранилась. — Учить меня греться? – переспросил он, и в его радужках вспыхнул опасный, почти хищный огонек. — О, Шинобу-тян, я боюсь, что мои уроки тепла могут оказаться слишком... изнурительными для такой хрупкой девушки. Ты уверена, что готова рискнуть? Шинобу почувствовала, как жар заливает её шею и щеки. До неё наконец дошло, насколько двусмысленно прозвучало её предложение. Она резко выпрямилась, едва не опрокинув ступку. — Вы... вы невыносимы! – выпалила она, судорожно хватаясь за пучок травы, чтобы занять руки. — Я имела в виду исключительно согревающие обертывание и имбирный отвар! Ваше воображение так же испорчено, как и ваши манеры. Пейте свой настой и помалкивайте, пока я не добавила туда чего-нибудь для усмирения вашей гордыни. Доума откинулся назад, не скрывая торжествующей улыбки. Её смущение было для него вкуснее любого лекарства. Он видел, как дрожат её ресницы и как она старательно избегает его взгляда, и это доставляло ему почти физическое наслаждение. — Как скажешь, маленькая травница, – промурлыкал он, прикрываясь веером. — Но помни: я очень внимательный ученик. И я с нетерпением буду ждать твоего «согревающего» приема.

***

Визиты Доумы стали все чаще неизменными. Он появлялся в лавке ровно в тот час, когда Исэ окутывали густые синие сумерки. Садясь на привычное место напротив Шинобу, он по-хозяйски забирал у неё ступку или охапку трав, помогая в работе. Их общение превратилось в изысканный поединок: она подзадоривала его, высмеивая праздность богатого господина, а он отвечал лукавыми речами, наслаждаясь её острым языком. В один из таких вечеров Доума пришел с простым свертком. — Надень это сейчас, – буднично произнес он. — Мы отправимся на прогулку. В твоем белом кимоно удобно собирать травы, но оно слишком приметное для тех мест, куда я хочу тебя отвести. Шинобу с сомнением развязала бечеву. Внутри оказался тяжелый, прохладный шелк цвета предрассветного неба. — Доума-сан, это стоит целое состояние, — она нахмурилась. — Неужели вы приглашаете меня на свидание? Доума тихо рассмеялся, прикрыв рот ладонью: — Неужели ты думаешь, что это свидание? О нет, Шинобу-тян. А впрочем... если бы я назвал это свиданием, ты бы наверняка испугалась и не пошла. А так – ты ведь не отказалась, верно? Значит, твое любопытство сильнее страхов. Они вышли на улицы, где в самом разгаре был весенний праздник. Воздух был пропитан запахом сладкого сакэ и жареных каштанов. Повсюду слышался смех, стук деревянных сандалий и звон колокольчиков на палатках с леденцами. Дети носились с бумажными вертушками, а уличные актеры в ярких масках собирали вокруг себя небольшие толпы. Прогулка начиналась легко, и Шинобу даже позволила себе немного расслабиться, наслаждаясь огнями праздника. Но постепенно радостное настроение людей стало меняться. Стоило Доуме сделать шаг в свет фонариков, как веселье вокруг затихало, сменяясь благоговейным трепетом. Обычные горожане вдруг застывали, и в их глазах вспыхивал фанатичный блеск. — Это он... – шелестело в толпе. Люди начали падать на колени прямо на мостовую, преграждая им дорогу. Они тянули руки к Доуме, пытаясь коснуться его одежд, их лица искажало экстатическое обожание. Каждый встречный шептал о желании попасть в его храм, моля о спасении от земных бед. Праздник превращался в поклонение одному человеку. Он продолжал улыбаться своей безупречной улыбкой, но Шинобу заметила, как вечно веселое лицо постепенно меняется на раздражение. Чтобы не обидеть свою паству резким отказом, мужчина мягко увлек Шинобу за собой, лавируя между рядами фанатиков, пока они не скрылись в тихом, безлюдном переулке, заросшем старыми кедрами. Здесь, в тени деревьев, шум праздника стал глухим эхом. Девушка нащупала в рукаве кимоно листок бумаги и развернула его под тусклым светом. Почерк был идеальным: «Твой яд – в твоих словах, но твое тепло – в твоем труде. Позволь мне сегодня избавить тебя и от того, и от другого». Шинобу медленно сложила записку, чувствуя, как кончики пальцев холодеют. Текст был пропитан тем самым странным вниманием, которое она не могла до конца разгадать. — «Избавить от тепла»... – эхом отозвалась она, поднимая взгляд на Доуму. — Вы говорите так, будто мой труд – это тяжелая ноша, от которой я мечтаю избавиться. Но знайте, господин «святой», порой работа – это единственное, что удерживает нас от падения в бездну. Доума оттолкнулся от дерева и сделал шаг к ней. В этом безлюдном месте, вдали от фанатичных глаз, его присутствие ощущалось иначе — еще более тяжелее и прохладнее. — Ты слишком много думаешь о других, Шинобу-тян, – негромко произнес он, и радужные переливы стали глубже. — Но посмотри на свои руки. Они пахнут полынью и уксусом даже в этот праздничный вечер. Разве тебе не хочется хотя бы на несколько часов забыть о болезнях и долге? Просто... отдохнуть. Пойдем со мной. Мой храм совсем близко, там сейчас тихо. Я хочу показать тебе то, что скрыто от глаз простых людей. Шинобу помедлила. Логика подсказывала ей вернуться в безопасную лавку, но любопытство и этот странный, тягучий призыв в его голосе победили. Она кивнула. Тропа к храму Вечного Рая круто уходила вверх. Вскоре шум праздника превратился в далекий гул. Огромные кедры стояли вдоль дороги, словно молчаливые стражи. Когда они достигли ворот, Доума толкнул тяжелые створки, и те открылись совершенно бесшумно.Внутри храм поражал воображение. После скромной лавки Шинобу почувствовала себя затерянной в бесконечности. Высокие золоченые потолки, полы, отполированные до зеркального блеска, и огромные курильницы, из которых тонкими струйками поднимался дым драгоценного дерева. — Здесь так пусто... – прошептала Шинобу, осматриваясь с искренним восторгом. — Словно вы построили этот Рай, чтобы в нем действительно не было места ничему земному. Здесь... безупречно до жути. — Я построил его для красоты, Шинобу-тян, – Доума остановился и повернулся к ней. В этом полумраке его лицо казалось высеченным из жемчуга. Он медленно сократил расстояние и увлек её в глубокую нишу, скрытую тяжелыми парчовыми занавесами. Там, в полумраке, Доума резко, но бережно притянул её к себе. Его губы накрыли её в страстном, почти лихорадочном поцелуе. В этом жесте не было ничего от его обычной маски святого –только жадность и пугающий холод, который теперь обжигал её сильнее любого огня. Девушка почувствовала, как её привычная осторожность рассыпается. Она запустила пальцы в его длинные светлые волосы, отвечая на этот порыв с неистовой силой. Доума опустился к её шее, оставляя обжигающие следы на бледной коже, и его рука начала торопливо распускать узел пояса-оби. Шелковое кимоно, подаренное им, стало медленно соскальзывать с её плеч, обнажая хрупкие ключицы. В какой-то момент почти потерял контроль, его пальцы уже коснулись тонких завязок нижнего платья, и он на секунду замер, борясь с собственным жадным инстинктом. Этого промедления хватило Шинобу, чтобы очнуться. — Нет... – выдохнула она, отстраняясь и судорожно перехватывая полы сползающего кимоно. — Доума-сан, я не могу... Пожалуйста, позвольте мне уйти! Её щеки пылали густым румянцем, а в сиреневых глазах метался испуг пополам с растерянностью. Она почти бегом бросилась прочь из ниши, стремясь поскорее покинуть этот золотой плен. Доума остался стоять в глубокой тени парчовых занавесок, не делая ни шага вслед. В пустом золотом зале еще вибрировало эхо ее поспешных шагов, но вскоре и оно затихло, поглощенное безмолвием храма. Он медленно поднес руку к лицу, глядя на свои бледные пальцы, которые всего минуту назад касались ее живой, обжигающей кожи. На кончике его ногтя зацепилась тонкая серебряная нить – единственное, что осталось от ее наряда. Демон закрыл глаза, вновь вызывая в памяти тень ее испуганного взгляда. Шинобу могла и дальше верить в свои «причины и следствия», могла считать их встречу лишь случайной цепочкой действий на лесной тропе. Но Доума, глядя в пустоту зала, чувствовал нечто иное. Для него это не было случайностью. Это была связь, невидимая и прочная, как серебряные нити, что он подарил ей. Она могла бежать в свою лавку, прятаться за ароматами трав и горечью лекарств, но он знал: теперь они скованы одним холодом. Доума коснулся губ, которые все еще хранили тепло ее дыхания, и едва заметно усмехнулся. Судьба — это не то, во что верят люди, это то, что он сам создавал здесь, в тишине. Его тень, неестественно длинная и ломаная, неспешно поползла по золоченому полу, сливаясь с темнотой уходящей ночи.