Она была идеальной.

Шинобу заперлась в своей лавке. Внутри все колотилось и бушевало. «Что это было только что?» – думала она про себя. Красивое кимоно уже не было таковым, покрытое грязными пятнами. А заколка едва держалась в волосах. Сняв ее, она направилась в небольшую деревянную пристройку для омовения на заднем дворе. Смывая смазанную бэни на губах, заметила как вода будто окрашивается в цвет крови, тогда еще интенсивнее стала стирать оставшуюся пудру на лице. Девушка не понимала почему так отреагировала, если ей не нравится он, то почему согласилась пойти? Почему проводила с ним каждый вечер? А если нравится, то почему убежала? Она бессильно откинула голову на край деревянной купели, и сознание мгновенно утащило её обратно, в ту полутемную, душную нишу храма. Доума не просто целовал, он подчинял каждый дюйм тела. Его горячее, требовательное дыхание обжигало, в то время как язык властно и глубоко проникал внутрь, исследуя рот с дразнящей, неторопливой уверенностью. Этот порочный контраст его обжигающего нёба и мертвенно-холодных губ заставлял плавиться. Он целовал напористо, до умопомрачения, лишая возможности сделать вдох, выпивая стоны до капли. Сильная ладонь скользнула по шее, пальцы грубовато, по-хозяйски зарылись в волосы, фиксируя голову и заставляя выгибаться навстречу его ласке. Доума прижимал к себе так крепко, что сквозь слои шелка она почувствовала насколько рельефное у него тело. Когда его свободная кисть скользнула ниже, уверенно оглаживая изгиб талии и сминая податливую ткань кимоно на её бедре, Шинобу едва не потеряла рассудок от накатившей истомы. Каждое мимолетное прикосновение его ледяных пальцев к обнажающейся коже казалось одновременно пыткой и чистейшим блаженством, пьянящим сильнее любого макового отвара. Резко открыв глаза, тяжело и прерывисто задышала. Вода в кадке уже остывала, но она вся горела, соски затвердели, а между бедер разливалось тягучее, мучительное тепло. Ей было до безумия стыдно за то, как легко и грязно она желала этого чудовищного господина. Выйдя из купальни, она наскоро набросила на себя простую домашнюю юкату.  Сон никак не хотел приходить, в голову лезли самые развратные мысли, которые даже сама девушка не ожидала от себя. Прошло несколько мучительных дней, в течение которых гость не появлялся. Внутри Шинобу всё сильнее разгоралась глухая, ядовитая злость. Собственная гордость сироты, привыкшей полагаться только на себя, была жестоко уязвлена. «Значит, я была для него лишь секундной забавой, — с горечью думала она, с силой растирая коренья в ступке. — Стоило остановить его, как этот праздный господин потерял ко мне всякий интерес. Он просто хотел использовать меня, как и всех остальных». Она презирала себя за то, что позволила своей броне дать трещину. Но как и всегда, когда туман с залива особенно плотно окутал весь город, знакомый морозный аромат лотоса заставил её сердце пропустить удар. Засов на двери куса-я тихо, без единого звука скользнул в сторону. В полумраке комнаты соткался его высокий силуэт. Шинобу резко поднялась, её взгляд был колючим. — Зачем вы здесь, Доума-сан? – процедила она, скрестив руки. — В вашем великом храме закончились прихожанки, готовые слушать ваши сладкие речи? Если вам нужна была лишь податливая кукла, то вы ошиблись дверью. Доума не ответил сразу. Он остановился в шаге, и девушку окутало морозным коконом. — Ты действительно думаешь, что я здесь ради этого, Шинобу-тян? – его бархатный шепот заставил её затаить дыхание. Он медленно протянул руку, и бледные пальцы коснулись её пылающей щеки, нежно очерчивая контур лица. — Я не приходил, потому что твои слова напугали меня. Ты заставила меня чувствовать то, чего я никогда не знал. Я боялся разрушить то хрупкое, что есть между нами. Ты для меня — единственное живое существо в этом сером мире. Его голос вибрировал от такой гипнотической искренности, что вся злость Шинобу мгновенно испарилась, уступая место безоружной слабости. Она завороженно смотрела на эти переливающиеся переливы, понимая, что окончательно тонет. — Доума... — выдохнула она, теряя прежнюю строгость и торопливо отводя взор. Этого тихого, надломленного вздоха ему оказалось достаточно. Доума уловил его чутко, среагировав на едва заметное колебание воздуха, но в его глазах не было и капли обиды или упрека. Наоборот, все те долгие дни, что он не появлялся, мужчина отчаянно скучал по ней, по её колким ответам и этому тихому голосу. Он прекрасно понимал, почему она тогда испугалась близости и убежала, и сейчас вернулся вовсе не для того, чтобы демонстрировать характер. Ему просто до боли хотелось снова оказаться рядом и успокоить её растрепанные чувства. Мужчина очень долго смотрел на её дрожащие губы, на то, как она упрямо отводит взгляд, пряча за напускной злостью свою растерянность. В этот миг желание поцеловать её стало невыносимым – не ради забавы, а чтобы этим безмолвным жестом доказать, что он здесь, он вернулся и больше никуда не исчезнет. Сделав плавный шаг вперед, он лишил девушку пространства, заставив отступить, пока прохладное дерево стены не коснулось её лопаток. В его движениях отсутствовала прежняя поспешность, которая так сильно напугала её в прошлый раз. Изменив своей обычной хаотичной напористости, он склонился к ней с пугающей, почти благоговейной осторожностью, словно этот хрупкий лекарь могла снова бесследно исчезнуть от одного неловкого вздоха. Прикосновение к губам было невероятно нежным, едва ощутимым – мимолетное касание, заставившее Шинобу замереть. Мужчина словно без слов просил у неё прощения за то, что заставил её так долго ждать и изводить себя мыслями в одиночестве. Он овевал её лицо своим прохладным дыханием, бережно и медленно углубляя поцелуй. Доума едва заметно отстранялся и вновь возвращался, бережно очерчивая контуры её губ, ласково выманивая ответное, неосознанное движение. И когда девушка, не выдержав этой сладкой пытки, сама чуть подалась навстречу, позволяя своей обиде окончательно растаять, его язык скользнул внутрь – бережно и ласково, сплетаясь в каком-то гипнотическом, неспешном ритме. Шинобу почувствовала, как многодневное напряжение уходит, превращаясь в чистую, звенящую слабость. Тело предательски отказывалось повиноваться, соскучившись по нему не меньше. От этой вкрадчивой ласки по коже разлилась сладкая нега. Мужчина мягко заключил её в объятия, прижал к себе, и сквозь тонкий хлопок одежды девушка отчетливо ощутила его леденящую грудь, которая теперь казалась единственным спасением от внутреннего жара. Его свободная рука медленно потянула за край пояса. Узел оби ослаб, и полы одежды бесшумно разошлись, обнажая бледную кожу под его потемневшим, завороженным взглядом. Мужчина опустился ниже, лаская грудь так трепетно, что Шинобу прерывисто задышала, выгибаясь навстречу прохладному дыханию. Его ладонь оглаживала изгиб бедра с такой неторопливой нежностью, что каждый укол этого холода отзывался внутри неё обжигающей вспышкой. Когда он коснулся её самой интимной точки, Шинобу тихо вскрикнула, утыкаясь носом в его плечо. В его движениях не было грубости – только чуткое, сводящее с ума умение слушать её и мягко направлять. Эта разница между её пылающей кожей и его аккуратными, ледяными руками доводила до изнеможения. И когда они наконец полностью доверились друг другу, это было так плавно и глубоко, что Шинобу почудилось, будто они растворяются друг в другe, сгорая и замерзая одновременно. Доума бережно увлёк её за собой прямо на расстеленный на полу мягкий футон, не прерывая поцелуя ни на секунду, словно боялся разорвать ту невидимую нить, что наконец связала их снова. Полностью обнажённая, лишённая последних покровов одежды, Шинобу почувствовала себя беззащитной в этой душной полутьме, но в его взгляде не было опасности. Каждое его прикосновение к её открытой коже было долгим, изучающим и трепетным. Он медленно оглаживал ладонями её тонкую талию, опускался к бёдрам, заставляя тело покрываться мурашками от невыносимого, но такого желанного контраста температур. Доума целовал её ключицы, шею, опускался к груди, оставляя после себя дорожку из прохладных, невесомых укусов. Шинобу судорожно сжимала пальцами его плечи, выгибаясь навстречу и полностью теряя контроль над собственным дыханием. Из её вырывались тихие, рваные вздохи, которые она больше не пыталась прятать. Он двигался с ней в едином, неспешном ритме, постепенно сплетая их тела в темноте лавки. Мужчина перехватил её ладони, бережно переплетая свои длинные пальцы с её тонкими пальцами лекаря, и мягко прижал их к полу по обе стороны от её головы, полностью подчиняя её этому гипнотическому движению. Живот сводило приятной, мучительной судорогой, и с каждым новым, более глубоким и ласковым нажимом внутри Шинобу тугим узлом стягивалось невиданное ранее напряжение. Развязка настигла её внезапно, когда его ладонь вновь скользнула между ними, усиливая ласку в самой заветной точке. Девушка резко выгнулась в его руках, шумно втянув воздух, и всё существо пронзила мощная, парализующая волна удовольствия. Она крепко зажмурилась, увлекая его за собой в этот сладостный омут. Доума глухо, хрипло застонал, теряя остатки самообладания. Сделав последнее, сокрушительно нежное движение, он замер, утыкаясь лицом в волосы и тяжело дыша, пока мир вокруг них окончательно не растворился в ночной тишине. Мужчина не спешил отстраняться. Он остался лежать рядом, бережно прижимая Шинобу к своей прохладной груди и укрывая тонким одеялом. Его длинные пальцы лениво и любовно перебирали растрёпанные пряди, спадающие на лоб, пока дыхание постепенно становилось ровным. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь далёким стрёкотом цикад. Шинобу отдыхала, безмятежно уткнувшись носом в его плечо. Тот липкий страх, который когда-то заставил испугаться и сбежать, теперь полностью исчез, вытесненный его безграничной бережностью. Сейчас же окутывала лишь сонная, умиротворённая слабость. — Я так скучал по тебе, Шинобу, – тихо, почти невесомо прошептал Доума, нарушая молчание. Его губы нежно коснулись её макушки. — Каждый день думал о твоей лавке, о твоих удивительных руках… Извини, что дела задержали меня так надолго. Мне безумно не хватало твоего голоса. Девушка лишь сильнее зарылась лицом в его плечо, пряча робкую улыбку и чувствуя, как внутри разливается тихое, абсолютное счастье от осознания того, что он вернулся. В этой тишине не было привычного для живых людей стука сердца, но убаюканная лаской она списала всё на собственную усталость и его странную прохладу. — Я больше не оставлю тебя одну, – тихо, но с какой-то странной, пугающей уверенностью пообещал он, целуя её в висок. — Теперь я буду с тобой всегда. Навсегда, Шинобу. Что бы ни случилось. Девушка замерла на секунду, а затем из её груди вырвался тихий, искренний смешок. Она слегка отстранилась, чтобы заглянуть в его лицо, и мягко покачала головой: — Какое глупое обещание, Доума... Что значит «навсегда»? Мы ведь обычные люди. Наша жизнь слишком коротка, и никто из нас не знает, сколько зим ему отмерено. Рано или поздно смерть всё равно разлучит нас. Она говорила как истинный лекарь – трезво, спокойно принимая мимолётность человеческого века. Шинобу ждала, что он согласится с её очевидной правотой или переведёт всё в шутку, как делал обычно. Однако Доума ничего не ответил. На его губах лишь заиграла загадочная, едва заметная улыбка, а в глубине глаз промелькнуло что-то непостижимое и бесконечно далёкое от человеческого понимания. Он просто снова притянул её к себе, утыкаясь подбородком в макушку, и продолжил плавно поглаживать по спине, оставляя свои истинные мысли скрытыми в ночной тишине.

***

Следующее утро снова встретило тишиной и опустевшим футоном. Стараясь не думать о том, что Доума вновь уклонился от расспросов, Шинобу собрала плетёную корзину и отправилась на рынок. Под ногами шуршал мелкий гравий, а вокруг раскинулись деревянные ряды с черепичными крышами, где торговали рисом, тканями и привозными товарами. Ей нужно было пополнить запасы лавки редкими кореньями, сушёными ягодами и свежим воском. На рыночной площади, вопреки обычной утренней суете, царила странная, гнетущая атмосфера. Прохожие двигались быстрее обычного, а у прилавков то и дело собирались кучки шепчущихся людей. Шинобу сразу почувствовала неладное. Подойдя к палатке старого торговца, у которого она всегда брала дикий имбирь, девушка заметила, как у мужчины дрожат руки, когда он перекладывает товар на циновке. Рядом с ним стояли две женщины в простых юката, испуганно оглядываясь по сторонам. — …говорят, уже третью за эту луну утащили, – донёсся тихий, дрожащий шёпот одной из них. — И ведь все они были из тех, кто поднимался в тот храм на вершине холма. Молодые, чистые девы… ушли вознести молитвы и не вернулись. — Да уж, слухи ходят жуткие, – покачал головой старик, заметив подошедшую Шинобу, но не прекращая разговор. — Снова в наших краях девушки пропадать стали. Именно те, кто искал утешения на том холме. Родственники в слезах, староста уже поговаривает обратиться к стражникам, да только толку-то… Ни звука, ни следов не оставляют. Шинобу замерла, так и не дотянувшись до связки сушёных трав. Упоминание храма на вершине холма, где Доума, по его собственным словам, целыми днями принимал последователей, отозвалось внутри леденящим уколом. Его вечные отговорки, безупречно свежий вид по вечерам, отсутствие сна и эти внезапные исчезновения, идеально совпадающие по времени с прошлыми слухами о пропажах…Пазл в её голове ещё не сложился до конца, ведь она всё ещё считала его человеком. Но семя горького, пугающего подозрения уже было прочно посажено в её мысли. Девушка крепче сжала ручку корзины, чувствуя, как внутри зарождается смутная тревога. Весь оставшийся день в лавке превратился в затяжную, изнурительную пытку. Руки Шинобу машинально отмеряли сушёные травы и растирали порошки, но мысли были бесконечно далеки от привычных забот. Каждый раз, когда за окном раздавался случайный шорох или стук, она вздрагивала. Тревога, посеянная утренними слухами на рынке, разрасталась внутри неё, словно ядовитый сорняк. В голове настойчиво крутились слова торговцев о пропавших девушках и храме на холме. Она пыталась убедить себя, что это глупое совпадение, но его странный ночной образ жизни теперь представали в совершенно ином, пугающем свете. Когда на лавку опустились густые сумерки, а затем и глухая ночная темнота, прохладный сквозняк так и не разворошил занавески. Доума не пришёл. Одиночество давило на неё, а горькая обида на его очередное исчезновение смешалась с нехорошим предчувствием. Не в силах больше сидеть на месте и изводить себя догадками, Шинобу накинула своё тёмное хаори, заперла двери лавки и решительно направилась к выходу из города. Ей нужно было увидеть всё своими глазами, доказать себе, что она ошибается, и развеять эти удушающие подозрения раз и навсегда. Подъём на вершину холма по крутым каменным ступеням, окружённым вековыми деревьями, казался бесконечно долгим. Ночной воздух становился всё холоднее, а тишина вокруг давила на уши. Когда впереди наконец показались массивные деревянные ворота культа Вечного Рая, Шинобу глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеный стук собственного сердца. Главные двери святилища оказались незаперты, лишь слегка приоткрыты, словно приглашая войти. Внутри не горело ни одной свечи, и вся огромная зала тонула в глубоком, вязком мраке. Шинобу сделала несколько осторожных шагов по гладкому деревянному полу. Из глубины храма, из-за плотных шёлковых ширм, донёсся странный, чавкающий звук, сопровождаемый хрустом, от которого у неё по спине побежали ледяные мурашки. Пахло сыростью, благовониями и... чем-то приторно-сладким, тяжёлым, от чего к горлу сразу подкатила тошнота. Девушка протянула дрожащую руку и медленно, бесшумно отодвинула тяжёлую ширму. Реальность рухнула в одно мгновение, превращаясь в кромешный, первобытный кошмар. Она не могла закричать – воздух застрял в её лёгких, намертво сковав грудную клетку. В центре залитой лунным светом комнаты, прямо на окровавленных татами, сидел Доума. Но это был не тот нежный мужчина, который ласкал её прошлыми ночами. Его рот был разорван в жутком, неестественном оскале, обнажающем острые, звериные клыки. В его руках было зажато безжизненное, полностью обнажённое тело молодой девушки. С омерзительным хрустом Доума с корнем вырвал её хрупкую руку, и фонтан густой, тёмной крови брызнул на золочёные стены алтаря. Пол вокруг него представлял собой страшное месиво: разорванная плоть, скользкие, синеватые кишки валялись в лужах крови, а изуродованные конечности других жертв были хаотично разбросаны по углам, словно остатки жуткой трапезы. Доума замер, держа в зубах кусок окровавленной плоти. Он медленно повернул голову на звук отодвинутой ширмы. Его радужные глаза встретились с её расширенными от ужаса зрачками. Время словно остановилось. Они оба замерли, пригвождённые друг к другу взглядами. Всё его лицо, волосы и одежда были густо залиты свежей, дымящейся кровью. Шинобу стояла неподвижно, как каменное изваяние. Её ноги налились свинцом, разум отказывался обрабатывать увиденное, а перед глазами всё плыло. Человек, которому она доверилась, оказался монстром, пожирающим тех самых пропавших девушек. Доума резко отбросил истерзанное тело в сторону. На его лице вместо привычной маски легкомыслия отразилась дикая, почти человеческая паника. Он не хотел, чтобы она видела его таким. Мягко, смахивая с губ чужую кровь, он змеёй скользнул к ней по скользкому от внутренностей полу. — Шинобу... Шинобу, подожди, это не то, что ты думаешь! – его голос звучал хрипло, умоляюще, теряя прежнюю уверенность. Он протянул к ней свои ледяные, испачканные в чужой плоти ладони и судорожно схватил её за плечи, пытаясь удержать. Его пальцы, покрытые липкой, багровой жижей, намертво вцепились в её белоснежное, чистое кимоно. Доума лихорадочно заговорил, пачкая дорогую ткань, оставляя на её груди и рукавах страшные, тёмные разводы от крови и внутренних органов жертв. От его резких движений эта тёмная кровь ложилась на ткань причудливыми, рваными пятнами, пачкая её чистоту своим кошмаром. Шинобу стояла неподвижно, зажатая в его мёртвой, удушающей хватке. Её всю трясло, но вопреки первобытному ужасу, сковавшему тело, из её груди не вырвалось ни крика. Напротив, когда она наконец заговорила, её голос прозвучал пугающе спокойно и очень тихо – этот неестественный, ровный шёпот. — Твоя кожа... – тихо произнесла Шинобу, не отрывая взгляда от его испачканного кровью лица. — Каждую ночь, когда ты обнимал меня, она была неестественно, мертвенно холодной. Я списывала это на ночную прохладу, на усталость... Но лекарь внутри меня знал, что живое человеческое тело не может так долго оставаться льдом. Доума умоляюще смотрел на неё, его радужные глаза лихорадочно блестели, а пальцы ещё сильнее сжали её плечи. — Ты никогда не появляешься на солнце. Ни одного раза я не видела тебя при дневном свете. Ты приходишь только тогда, когда на город опускаются глухие сумерки, и исчезаешь до первых лучей. В абсолютной, кромешной темноте моей лавки ты ориентируешься так же легко, как зрячий человек в полдень. И ты никогда не спишь. Но самое главное... Она сделала короткий, прерывистый вдох, чувствуя, как его грудь плотно прижимается к её собственной. — Сердце. Я так долго лежала у тебя на груди, Доума. И я не слышала ни единого стука. Ни одного удара. Твоя грудь совершенно неподвижна. Там нет жизни. Ты мёртв внутри. Чудовище... Доума, слушая её тихую, безжалостную речь, затрепетал. Паника на его лице сменилась странным, фанатичным одухотворением. Поняв, что скрываться больше невозможно, он заговорил быстро, горячо, отчаянно пытаясь оправдаться перед ней, заглушить её логику своей безумной верой. — Да, Шинобу! Всё верно, я не человек! Но неужели ты не понимаешь? – его голос вибрировал от благоговения, пока его пальцы судорожно сжимали ткань её кимоно. — Все эти люди... все эти молодые девушки, которые приходят в мой храм на вершине холма... они идут ко мне сами! Они несчастны, они слабы. Их жизнь полна страданий, недугов, забот и вечных проблем. Мир людей слишком жесток к ним! Он сильнее прижал её к себе, лишая малейшей возможности отстраниться или сделать шаг назад. Мужчина заблокировал ей любые пути к бегству, намертво удерживая на месте своей неестественной, сокрушительной силой. — Я не убиваю их, Шинобу. Я спасаю их! Соединившись со мной, растворившись в моём теле, они навсегда избавляются от боли. Они обретают истинный, вечный покой, которого никогда не нашли бы на этой земле. Это великое милосердие! Я дарую им рай, становясь их вечным пристанищем! И тебе... тебе я тоже хотел подарить это спасение... Шинобу даже не попыталась вырваться из его хватки, понимая, насколько бесполезно сопротивляться этому физическому превосходству. Она лишь медленно подняла голову. В её взгляде не было прежнего тепла – только бесконечная, выжженная дотла пустота. — Неужели... – так же тихо, почти беззвучно спросила она, прерывая его безумный монолог. — Неужели ты и меня хотел сожрать, Доума? Этот тихий, лишённый эмоций вопрос подействовал на него сильнее любого удара. Сила, с которой Доума только что сжимал её плечи, мгновенно испарилась. Его пальцы соскользнули вниз, оставляя последние страшные разводы на испачканной ткани, и мужчина с тяжёлым глухим стуком упал перед ней на колени прямо в лужу чужой крови. Шинобу не двинулась с места, сверху вниз глядя на то, как это пугающее, всесильное существо внезапно ломается у её ног. Из его радужных глаз крупными каплями покатились искренние, горькие слёзы, прокладывая дорожки на окровавленных щеках. Доума судорожно обнял её колени, утыкаясь лицом в подол её испорченного кимоно, и заговорил взахлёб, срываясь на отчаянный, умоляющий плач: — Нет... Нет, Шинобу, клянусь тебе, только не тебя! – его плечи судорожно вздрагивали, а голос дрожал от первобытного страха потери. — Я никогда бы не причинил тебе вреда! Пожалуйста, умоляю, не оставляй меня, не смотри на меня так, словно я для тебя мёртв! Я не смогу без тебя... не смогу без твоей любви! Он поднял на неё своё заплаканное, испачканное лицо, и в его взгляде осталась лишь чистая, обнажённая паника. — Ты не понимаешь, каково это... Жить сотни лет в вечной, леденящей пустоте, где нет ни единого чувства! – Доума лихорадочно сжимал пальцами края её одежды, словно утопающий, цепляющийся за последний шанс на спасение. — Всё моё существование до встречи с тобой было бессмысленным, пустым кошмаром. Я ничего не чувствовал, Шинобу! Ни радости, ни печали, ни тепла! Но когда я рядом с тобой... когда ты улыбаешься, когда ты злишься на меня или ласкаешь... во мне словно что-то оживает. Только ты даришь смысл этому проклятому существованию! Только благодаря тебе я наконец чувствую, что я живу, что у меня есть настоящие, живые эмоции! Не забирай это у меня... Не бросай меня в эту темноту снова! Он продолжал стоять перед ней на коленях, заглядывая в её пустые, потемневшие глаза и беззвучно моля о прощении, пока вокруг медленно остывали тела его жертв. Шинобу сверху вниз смотрела на его трясущиеся плечи, на пальцы, судорожно сжимающие подол её испачканной одежды, но слова о его пустом существовании больше не трогали. Внутри будто умерло, оставив лишь звенящую, мёртвую пустоту. Она медленно опустила руку и слабо, едва ощутимо толкнула его в плечо, пытаясь высвободиться из этих отчаянных, умоляющих объятий. В этом жесте лекаря не было прежней ярости – только бесконечная, смертельная усталость человека, чья реальность разлетелась на мелкие осколки. Доума ощутил этот слабый толчок и не посмел удерживать её силой. Его окровавленные пальцы медленно разжались, безвольно соскальзывая с ткани её кимоно. Шинобу сделала первый шаг назад, прочь от залитого кровью алтаря. Из глаз, до этого сухих и пустых, наконец-то беззвучно покатились слёзы. Они медленно стекали по бледным щекам, падая на испорченное кимоно. Девушка не всхлипывала и не закрывала лицо руками. Она просто шла к выходу – медленно, покачиваясь от пережитого шока. Демон так и остался сидеть на коленях посреди жуткого месива, провожая уходящую фигуру застывшим, полным невыносимой боли взглядом. Он не побежал за ней, не попытался остановить, понимая, что своей страшной правдой навсегда уничтожил то хрупкое счастье, которое они едва успели построить в маленькой лавке. Шинобу бесшумно перешагнула порог святилища и вышла под холодный ночной свет луны. Она медленно спускалась по крутым каменным ступеням холма, оставляя позади безумную любовь и ужас, который теперь останется с ней до конца. Звук удаляющихся шагов затих, и массивные двери храма захлопнулись, отрезая последний глоток свежего ночного воздуха. Доума остался сидеть. Несколько долгих минут он не двигался, уставившись в пустоту перед собой, словно всё ещё надеялся, что Шинобу вернётся, что тихое, нежное присутствие снова заполнит этот удушающий мрак. Впервые за столько лет существования до его сознания дошла страшная, оглушительная мысль: она ушла. Навсегда. Внутри него словно разорвалась невидимая плотина. В безысходности которой он жил веками, вдруг закипела дикой, первобытной яростью и отчаянием, с которыми его демонический разум просто не умел справляться. Доума резко вскочил на ноги и издал жуткий, утробный вопль, от которого задрожали деревянные балки святилища. Этот крик быстро сорвался на судорожную, безумную истерику. Он схватился за голову, впиваясь острыми когтями в собственные волосы, и начал с силой рвать их, выдирая целые окровавленные пряди вместе с кожей. Из глаз непрерывным потоком лились слёзы, смешиваясь с чужой и его собственной кровью на щеках. — Вернись... Вернись! Шинобу! — хрипел он, задыхаясь от нахлынувших, ломающих его изнутри эмоций. Потеряв остатки самообладания, он бросился крушить всё вокруг себя. Одним мощным ударом руки Доума разнёс в щепки золочёный алтарь. Он ломал тяжёлые шёлковые ширмы, рвал их в клочья, крушил резные колонны и швырял огромные бронзовые курильницы для благовоний в стены, пробивая в них огромные дыры. Храм Вечного Рая за считанные минуты превращался в руины. Но внешнего разрушения ему было мало – эта удушающая боль требовала немедленного выхода. Доума обрушил всю свою ярость на самого себя. С безумным, леденящим душу смехом, перемежающимся с громкими рыданиями, он вонзил пальцы в собственную грудь, с хрустом разрывая плоть и ломя рёбра, пытаясь нащупать то самое сердце, отсутствие которого так спокойно и безжалостно обнажила Шинобу. — Смотри! Смотри, я живой! Я чувствую! – кричал он в пустоту, вырывая куски собственного мяса и швыряя их на пол. Калеча себя с диким остервенением: разрывал лицо когтями, ломал собственные руки, превращая своё тело в сплошное кровавое месиво. Раны на высшем демоне затягивались почти мгновенно, но он тут же наносил новые, ещё более глубокие и страшные повреждения, желая лишь одного – заглушить эту невыносимую пытку физической болью. Однако регенерация возвращала ему прежний облик, снова и снова запирая его в безупречном, но проклятом теле. Обессилев от собственной вспышки безумия, Доума снова рухнул на колени посреди разрушенного, залитого кровью и заваленного обломками зала. Он судорожно хватал ртом воздух, содрогаясь от беззвучных плачущих спазмов. На его лице застыла маска абсолютного, человеческого горя. Он выл, раскачиваясь из стороны в сторону, и прижимал к груди испачканные остатки хаори, на которых всё ещё держался едва уловимый, родной аромат целебных трав её лавки. Доума принял решение. Разрушенный храм больше не имел значения, как и сотни лет его бессмысленного бессмертия. Он больше не хотел прятаться в темноте. Демон решил дождаться рассвета и выйти навстречу первому солнцу, чтобы сгореть дотла и прекратить эту невыносимую пытку изнутри. Но перед тем как исчезнуть навсегда, ему отчаянно, до боли нужно было увидеть её в последний раз. Всего один взгляд, чтобы запечатлеть в памяти черты перед тем, как обратиться в пепел. Он бесшумно соскользнул с холма, проносясь сквозь ночные тени, и уже через несколько мгновений оказался у лавки. Занавески на окнах не двигались, вокруг стояла гробовая тишина. Шинобу не могла услышать его приближения, но его собственный обострённый демонический слух был способен уловить дыхание даже через деревянные стены. Однако вместо привычного, ровного дыхания из глубины комнаты донёсся тяжёлый, прерывистый хрип и едва слышный всхлип, полный смертельной муки. Забыв об осторожности, он одним мощным ударом выбил деревянную дверь лавки и ворвался внутрь. Лунный свет падал на расстеленный на полу футон. Шинобу сидела на коленях, белоснежное кимоно быстро окрашивалось свежей, ярко-алой кровью. В руках был зажат короткий клинок, а рана в животе не оставляла шансов. — Шинобу! – дикий, безумный крик сорвался с его губ. Доума в одно мгновение оказался рядом, падая перед ней на колени. Его руки задрожали, когда он попытался зажать рану, из которой толчками выходила жизнь. Паника накрыла его с головой. — Нет, нет, нет, только не это! Зачем ты это сделала?! Пожалуйста, держись! – взмолился он, из его глаз снова хлынули слёзы. Он лихорадочно вспомнил о своей демонической крови. — Я спасу тебя... Я разделю с тобой свою кровь, ты станешь демоном! Ты будешь жить вечно, рана затянется, мы будем вместе! Пожалуйста, Шинобу, прими мою кровь! Он надрезал своё запястье, протягивая к её губам руку, сочащуюся густой, тёмной жидкостью. Шинобу, из последних сил удерживая уходящее сознание, слабо покачала головой. Она нашла в себе силы поднять руку и оттолкнуть его окровавленные пальцы от своего лица. В затухающем взгляде больше не было ужаса или отвращения – только бесконечная, тихая грусть и прощение. — Не надо, Доума... — голос был едва различимым, изо рта потекла тонкая струйка крови. Она из последних сил посмотрела в затуманенные слезами радужные глаза. — Я не хочу... такой жизни. Она сделала последний, мучительный вдох, и бледные уста тронула слабая, едва заметная улыбка. — Может быть... в следующей жизни... — прошептала она, и пальцы бессильно упали на окровавленное татами. — Когда мы будем обычными людьми... нас ждёт счастье... Голова безвольно опустилась на плечо, и последнее тепло покинуло хрупкое тело. Шинобу умерла на его руках.