Капитан (Не)Удача

      Субботний рассвет окрашивает солнечным заревом пустынный квартал, где ночью произошла очередная бытовая драка (тяжкие телесные, ничего нового). Капитану приходится вновь посетить окружную, отекшими пальцами выкрапывая протокол на помятом листочке.       Усталость наваливается неподъемным весом на натуженные плечи, гасит сознание — Чанбин едва ли стоит на ногах, от стеночке к стенке перебираясь в соседнее отделение.       Гостеприимством Сынмин не обзавёлся, в отличии от его нового соседа: добродушного дядьки лет пятидесяти, который все не успускает возможности зацепить медсестру и сыграть партеечку в шахматы. Он не шугается человека в форме, пристреливая свою новую жертву хитрым прищуром, но утренние процедуры не ждут. Пациент отправляется на уколы, как-то совсем тоскливо одаривая палату томным вздохом. Чанбин землится на уже насиженное место, потирая закостенелую поясницу.       — Никаких изменений со вчера, капитан, — вбивает медсестра гвоздем в гробовую крышку.       Сынмина кормят все так же, через специальный зонд и при помощи парентеральных смесей. Капитан половину свободной от работы ночи читал о ней в интернете — на вкус отвратительная, но крайне питательная. А это все, что ему сейчас нужно.       До конца смены считанные минуты, в участок (в целом) можно не возвращаться, а аккуратно заправленная соседняя койка манит ароматом дешёвого кондиционера и чистоты. Никто не удивится, если Чанбин вновь останется спать в хлорных больничных стенах.       Вибрации телефона усердно пытаются вернуть капитана в сознание, вырвать из сладких грёз о скорейшем сне — на том конце провода майор вещает ему абсолютно несвязываемые в голове речи.       — Да понял я, понял. Можно мне теперь отдохнуть?       Фокусируясь на одной точке, на череде острых углов линий на датчиках, Чанбину вдруг кажется, что они на секунду стали больше. Кривая сердцебиения лишь на мгновение поднялась в своей верхушке, о чем-то сигнализируя.       — Позже перезвоню.       И вновь удар. Нет, не показалось — пульс действительно подскочил. Скрипя липучками на грязной форме, капитан дистанцируется к постели ближе, даже немного привстав, и смотрит сквозь закрытые веки прямо студентику в душу.       — Сынмин?       Вопрос как-будто в пустоту, в изоляцию больничной палаты, в панорамные окна и в жидкости в трубках. Реакции ноль. Чанбин морщится от невесомого, но такого реального ощущения чего-то призрачного, что можно легко упустить. Он не хочет, поэтому пробует вновь.       — Студентик?       Сынмин, его тело, его пульс, весь он реагирует на казалось бы такое привычное, лёгкое слово. Обращение, которое капитан так часто произносил, что потерял этому слову счёт и значение.       Так просто?       Неужели выдернуть Кима из цепких лап аморфного сна было так просто?       — Ты меня слышишь?       Со готов поклясться погонами, что впалые веки подернулись, лишь на секунду, в той части вселенной, где время останавливается на пороге пропахнущей хлоркой палаты. Это похоже на игру истощеного разума, на новомодное слово «флешбек», дежавю, обыгранное так драматично, что любой зритель, наблюдавший за ними, расплакался бы. Но здесь кроме них двоих — никого.       — Я пытался поиграть с ним в шахматы, но он какой-то неразговорчивый.       Возникший из дверного проёма дедок ломает стрелку невесомой надежды капитанского компаса, сжимает руку в локте, останавливая вовсе не кровь — останавливая жизненные ритмы внутри. Диаграмма показателей на приборах больше не скачет, ветер сквозняком шпарит сквозь приоткрытые окна, но дрожания в ресницах больше не видно. Момент упущен, предчувствие неумолимо гаснет.       Догорает пеплом уже в стенах дома, после наконец долгого сна. В тёплой постели неуютной от грязи комнаты тихо сопит Пирог, потирая лапой свою пушистую мордочку — ей тоже снится кошмар. В своих страшных грезах Чанбин представляет похоронный картель, черную рамку поверх весёлого фото, на котором практикант Ким Сынмин улыбается ярко, до подступающих к глазам слез. Видéнье ощущается дурной шуткой, но вполне перспективной реальностью, судорогой в ногах и немым скулежом сквозь носовой храп. Будь проклят Морфей и его царство кошмаров.       Капитан просыпается с ощутимым холодом на щеках — то ли пот, то ли слезы (не различить). Запах множества могильных цветов застревает в носу травящей дымкой послеобеденной дрёмы. Сегодня не четверг, и Со точно не хочет, чтобы это сон стал вещим.       Всю ночь перед воскресеньем полицейские рапорты копились на одиноком столе кабинета, в них — десятки сводок из автосервисов. Пустые и бессмысленные, «Изумруд» пропал без следа. Вероятно, «залег на дно», как говорит прожженый работой Банчан.       В участке на сутки заступает Чонин, ароматом чужого (майорского) парфюма кружа головы молодым сотрудницам. Ему почему-то зачастую везёт — происшествий в его дежурство почти не бывает, за исключением не стоящих внимания мелких краж. Весенний сезон для карманников является золотой жилой, а для растяп-потерпевших путем за новым телефоном (потому что старый стащили).       Вечером патрульная служба в лице одетого «по гражданке» Джисона разрывает его телефон на куски. Новость красной строкой бежит по всему отделению: темно-зеленый японец замечен на ночной трассе северного округа. Помятый бампер, разбитое лобовое и правая дальняя фара — все сходится.       Патрульная машина с мигалками на полной скорости рвёт резину на шинах. Всем дорожным постам объявлен план перехват.       Изумрудная гоночная хасанит вдоль неосвещенной полосы, по встречке. Пустая дорога под стертыми колесными дисками струится опасной и кривой до ужаса линией, делимой между двумя людьми. Минхо, в целом, не глупый, но азарт застилает ему глаза кровавой пеленой от разбитого об руль лба. Он берет свой реванш. Вновь, терзая безлюдную трассу ревом машин.       Хенджин подыгрывает его алчной разрушительности, перекрывает путь к кислороду, к победе — выезжает на обгон, блокирует, сжимая кожаную обивку ручника хищной хваткой. Цифра сто миллионов горящим баннером свербит у него прямо перед глазами. Богатый мальчик сделал высокую ставку на собственный выигрыш, но «Изумруд» ни за что не уступит. Вместо крови в жилах обоих — чистый адреналин, в ушах столпы дыма, а на асфальте чёрные потертые полосы. Финиш вот-вот, за круговой развилкой, главное правильно вдать по педалям.       Полицейский картель выезжает на перекресток, едва уворачиваясь от сносящего ветра тюнингованных тачек. Хваленый разворот патрульный Хан Джисон выполняет филигранно и мастерски, вступая в трио азарта на бешеной по меркам обычной легковушки скорости. Нагоняет японца быстро, пока Чонин орет в громкоговоритель приказное «остановиться, прижаться к обочине» — протокол нужно соблюдать. Протокол никому из этих двоих не интересен.       Минхо ретирует свой красный порш в направлении севера, Хенджин — круто сворачивает налево, скрываясь за дорожной пылью и мраком неосвещенной промзоны. Дальний свет фар бороздит заброшенный сектор в поисках зелёного пятна, но японец умело прячется в закаулках и, вероятно, в подземной парковке, про которую мало кто знает. Новенькие молодые патрули — тем более.       В тишине замкнутого помещения Чанбин готов сидеть бесконечно долгими часами, вкрадчиво вслушиваясь в монотонный треск аппарата ИВЛ. Но вчерашнее мимолетное чудо, надежда и нелепое стечение обстоятельств дали понять, что простого молчания в больничном одиночестве не достаточно. Капитан решается.       Однако, прежде чем решиться — долго думает. О себе, о своём личном отшельничестве, о долгих годах взаперти с сигаретным дымом и рабочим столом. Об эмоциях, что бьют струями при виде мальчика в белой рубашке: совсем юного, по-детски наивного, с горящей готовностью ко всему в щенячих глазах.       Думает о плюше брелка на его рюкзаке, о множествах ноющих просьб и попыток вымолить себе стоящее дело вместо голимого «висяка». Пытается найти ответ в глубине чёрствой души, погрязшей в болоте судебной системы, отыскать истину в закромах подсознания, возомнить себя таким же юношей, только немного небритым и гипер уставшим.       Получается не с первой попытки. Не с первой кружки кофе в бессонную ночь. Не с первого взгляда на фотографии когда-то любимой девушки. Внутри Чанбина что-то надламывается — с хрустом. Так же, как трещит монитор с диаграммами пульса и дробью цифр давления. Он решается, сам себе не доверяя, груженный похлеще тяжеловоза противоречиями, чувством «неправильности».       Решается: берет за руку бережно, словно великую всемирную ценность, с миллионом наклеечек «осторожно, очень хрупкое». На теле Сынмина вместо них синяки и подживающая корочка ран. Поддевает мизинец мизинцем, контрастностью обдавая себя изнутри. Пальцы Сынмина тонкие, едва гнущиеся, в то время как на свои толстопузы он ни в жизнь не найдёт кольца. Вкрадчиво смотрит сквозь толщу бессознания, разглядывая слишком заметные вены на полупрозрачной коже.       Сынмин должен проснуться. Сейчас. Не на секунду, не на мгновение, что застывает здесь весенним морозом из окон. Насовсем.       Датчики с монитора загораются красным, заводятся в бешеном ритме какого-то адского танго. Пульс вдруг пищит, как ужаленный, бешенством расходится до самых кончиков пальцев — они рефлектно дергаются, словно пытаются ухватиться. Кровяное давление окрашивает цифры высокими показателями, несметным адреналином расползается вдоль всего его тела. Сынмин нарушает покой больничной палаты, спящего дедушки, паникой заводит каждую клеточку внутри у Чанбина.       — Я здесь. Пожалуйста, возвращайся.