Капитан (Не)Удача

      — Почему ты мне, блять, не позвонил?!       Рабочий понедельник хватает за грудки, так же как Чанбин пытается вытрясти из сержанта хоть одно адекватное слово помимо несвязанных оправданий. О погоне на северной трассе капитан узнает моментально, только переступив порог участка, хотя доложить об этом деле ему должны были ещё вчера. За всю ночь патрули так и не вычислили местонахождения зелёного «Изумруда», зато владелец красного Порша уже через час после импровизированной гонки с полицейскими сидел в камере временного пребывания.       На допрос никто из сотрудников не решился — Чанбин перегрыз бы им глотки за самодеятельность. Выместив свой гнев на праведнике в лице Чонина, который «хотел как лучше», капитан отправился в комнатку для дознаний.       — Знатно тебя отделали. Расскажи мне то, чего я не знаю.       Папка с документами с угрожающим звуком приземляется прямо на стол перед разбитым лицо Ли Минхо. Тот сидит едва здоровый, с многочисленными ссадинами и повсеместной усталостью вдоль обтянутых джинсами ног.       — Через полчаса здесь будет мой отец. Прощайтесь со званием, капитан.       — Отлично. Тогда я расскажу ему о дтп в прошлый понедельник и вот об этом, — зип-пакет с порошком ложится поверх бумаг. Чанбин размеренно открывает его, мизинцем цепляя несколько миллиграмм, и проверяет на деснах. Немеет. — Кокаин? Да ты больной, Ли Минхо. Хочешь умереть в двадцать?       — Не твоё собачье дело.       Дверь в допросную бьётся об дубовый косяк громче выхлопов из тюнингованных труб новенького Порше. Минхо поджимается весь, даже упавшие с головы волоски готовы запрыгнуть обратно, врасти в кожу вновь, как и он сейчас врастает страхом в обивку стула.       — За полчаса я способен буду тебя тут убить. И мне будет плевать, как там дальше.       — Я понял. Я расскажу, — жизнь дороже какого-то Хван Хенджина. — Он живёт на малом проспекте, как раз по маршруту автобуса 4419. За торговым центром. Не знаю, снимает или своя, но деньги ему нужны. За последний заезд он должен был получить сто миллионов. Патруль перехватил нас уже на финише, он снова выиграл.       — И что, получил свои деньги?       — Нет, я свернул, а он, видимо, где-то скинул тачку. Я честно не знаю, где именно.       Полчаса заканчиваются быстрее обычного — Минхо не глупый парень, а всего лишь адреналиновый (и просто) наркоман, что совершенно неудивительно для подобных богатых пижонов. Со следствием он согласился сотрудничать, поэтому техники ещё до приезда отца установили в его мобильный прослушивающее устройство. Остаётся только ждать. Снова.       Целый день капитан катается на служебной машине по району, прочесывая мигалками кварталы и тёмные закоулки. Заброшенные многоэтажки, куда вчера свернул японец, они с Чонином обыскивают особенно тщательно: ничего, кроме свежих чёрных следов от резины и запаха гнили.       Вечернее смс от неизвестного номера заставляет Чанбина утолить голод не только ментальный, но и физический. У той медсестры он все-таки взял номерок, поэтому теперь обязан (вынужден) сопроводить её и себя на вечерний променад в ближайшее от больницы кафе. Со убеждает себя, что причина одна — благодарность за тяжёлый труд и особое отношение к особому пациенту. Но, как в любом досудебном деле, всегда найдётся и другой предлог к совершению поступков.       Чанбин намеревался проверить, бессознательно и бесконтрольно, бьётся ли так же быстро его сердце при виде замечательной молодой девушки в красивом платье, или сердечная тахикардия у него только от образа юных студентов (одного) в больничном рубище?       Странно видеть медсестру «по гражданке»: расплетенные волосы, нежного цвета одежда, лёгкая тень усталости после смены, перебиваемая едва ли заметным макияжем. Изысканная девушка со скромной улыбкой, вплывающая в вечернюю приглушенность кафе в без пяти минут восемь — даже раньше, чем они договаривались. Капитан судорожно потирает ремешок дешевых часов, отбивая на несвежем паркете очередную чечетку ступней. Перед ним стоит одинокий стаканчик увы не ободряющего напитка, но за последние дни хоть немного силы восстановить удалось, поэтому поддерживать их дополнительными порциями эспрессо было бессмысленным.       Чанбин как-то совсем отчаянно улыбается своей новой (старой) знакомой, по-джентельменски отодвигая стул напротив своего места — манеры, манеры, манеры. На старте разговор о пустом совсем не идёт, выбор меню разбавляет накал напряжённости таким же обреченным молчанием. Официант уносит с собой последние надежды укрыться за картонной стеной от неловкости, поэтому первые секунд сорок двое просто молчат, уставившись друг на друга и одновременно вникуда. Девушка действует первой, хватаясь спасительно за жёсткий волос, что прицепился на футболку-поло у капитана.       — У тебя есть собака?       — Почему ты думаешь, что собака? — Со привык больше спрашивать, специфика профессии даёт свои плоды.       — Кошачьи волосы мягче и меньше.       У Чанбина сильный соперник: медсестра это наблюдатель, обязанный подмечать каждую мелочь и спасать, когда необходимо. А капитану сегодня очень нужно, чтобы его спасли. Годы заточения в крохотных метрах участка, мужицкие разговоры и подавление в себе эмпатии — спутники полицейской планетки, на которой Со живет, отгородившись от мира телевизором по вечерам и прогулками с собакой по парку.       Они вдруг оба сходятся в разговорах о своём одиночестве: она рассказывает о бесконечных сутках в больнице, он о интересных случаях задержаний и своем любимом анекдоте. Назвать собаку совсем не девичьем именем Пирог Чанбин придумал будучи в дребезги пьяным, она дала своему немецкому льву кличку Ахтунг в честь успешно сданного экзамена по оказанию первой помощи.       Наэлектризованный мешковатостью воздух постепенно стал разряжаться, тёплая еда «с ножа» не царапала горло, в отличии от дешёвых булок для перекуса в участке. Им нисколько не противно обсуждать за столом стригучий лишай или прививки в ветеринарных клиниках, потому что оба повидали столько, что аппетит способен нарушить только лишь неуместный вопрос.       — У тебя кто-то есть?       Чанбину кусок говядины встаёт поперёк трахеи — вот-вот подавиться и задохнется. Есть ли у него кто-то?       Смешная собака на пороге квартиры, пару долгов по коммуналке, миллион «висяков» и студент-практикант в трёхместной палате в окружной. Все, что он имеет сейчас.       Нужно ли капитану ещё хоть что-то?       Да.       Но, к сожалению, ни девичья улыбка напротив, ни её мягкий словно апрельское солнце голос, ни каштаны волос по плечи. Ему нужно одно — увидеть ещё хоть раз Сынмина в сознании. Сказать, как сильно жалеет о всех немых и громких подколах, о рабочих придирках, о молчаливом прощании прошлого понедельника и просто молчании. Сердце вдруг снова заводится в неумолимой скорости, Чанбин даёт себе клятву посетить кардиолога, но только сначала сухо ответить на вопрос своей собеседницы — коротким кивком и отведенными в сторону глазами.       — Тот парень, из триста седьмой палаты. Он твой брат?       Аромат горячего, осадок сока на языке, специи в несвежем салате — все вдруг становится странным и до жути невкусным. Аппетит испорчен окончательно.       — Нет, работаем вместе.       Медсестре ничего объяснять не нужно: она видит, когда пора прекратить копаться в чужих внутренностях, чтобы не показаться бестактной — издержки профессии. Тема вновь отвлекается на собачьи мотивы: на этот раз выбор корма и дискуссии из серии «какая поилка лучше: обычная или электрическая?».       Время как раз подходит к своему логичному завершению, расход неумолимо грядёт на порог сегодняшней приятной компании. Чанбин предлагает девушке довезти ту до дома, и уже трясясь в своей старой машине битые двадцать минут жалеет о своём совестливом решении: поговорить им не о чем, музыка по радио играет ужасная, а свой личный плейлист на первом свидании не показывают. Хотя с другой стороны, Сынмин знал его почти наизусть. Особенно его бесила привязанность капитана к мотивам из фонка, Ким называл их «электроудавкой» для настоящей музыки. Интересно, как он сейчас?       У самого подъезда видавший виды Самсунг предательски садиться, сигнализируя о своей смерти короткой вибрацией. Оно и к лучшему — информационная изоляция на ночь капитану не помешает. Со скидывает с натуженных ступней ботинки, совсем забывая поставить их на тумбочку в прихожей, и проваливается в сон, забыв поменять из уличной одежды все, кроме широких джинс.

***

      Если бы у Со Чанбина был выбор, он бы не проснулся. Ни сегодня, ни когда-либо.       Пирог уютно гнездилась над головой, превращая капитанскую шевелюру в шапку из торчащих волос и слюнявых хрюканий собачьего сна. Будильник не прозвучал, потому что изменник высоких технологий не в силах прийти в себя– Со так и не поставил телефон на зарядку. Предательский провод спрятался за тумбочкой вчера ночью, поэтому его никто искать не стал. Миллионами уведомлений и потоками вибраций можно было разбудить роту солдат, но к тому времени капитан уже отрёкся от утренней дремы и чистил зубы.       Возвращаясь в одиночество комнаты, Чанбин вдруг остановился в проёме и бросил взгляд за окна: полуночная гроза оставила свои следы посреди весеннего тепла – скошенные деревья, лужи и забитые водостоки. Атмосфера прескверная, как и ощущения за грудиной от трех пропущенных вызовов абонента Окружная. Сообщение в 2:35 от медсестры из кафе, короткое, ёмкое, выжигающее торфяные дыры где-то на самой сердечной мышце: «Он снова в реанимации».       Старый красный Форд паркуется криво настолько, что вызывает на больничной парковке затор. Лестничные пролеты кажутся бесконечной петлёй, в которой рискуешь застрять навсегда, остаться в белых стенах с призрачным лекарственным запахом. Капитан появляется на этаже спросони: взъерошенный, небритый, с гнездом вместо волос. Первое, с чем сталкивается – испуганный взгляд девушки, наполненный безграничной жалостью. Он мог опоздать. Он опоздал?       – Он жив, но состояние ухудшилось. Пневмония.       Констатирует врач, боязненно опустив руку на плечо – немое утешение, которое капитану навряд ли нужно (очень). Чанбин не слушает вовсе: о дедушке, что любит открывать окна; о слабом иммунитете, даже несмотря на лечение; об ухудшениях, связанных с пневмонией. Возникший звуковой вакуум душит похлеще, чем Пирог, лежащаяя всю ночь на натуженной шее. Со не слышит, и даже не пытается читать по губам. Не понимает, кто и почему играет с ним в столь жестокие игры. Винит себя за минутную слабость, за выключенный телефон и за то, что не навестил Сынмина вчера.       – Единственное, чем Вы можете хоть немного помочь, – слышится сквозь пелену безрассудных мыслей, – внести больше денег на его страховку. Тогда мы сможем дать ему более действенные антибиотики и купировать состояние быстрее.       – По-человески объясняй.       Порыв внезапной агрессии к миру (к самому себе) пригвождает врача к постовой стойке, пугая лица уставших медсестёр и санитарку, что парами хлорки пропитывает плиточные швы.       – Ему станет лучше от более дорогих лекарств.       Ошпаренное «я понял» Чанбин кидает уже стоя наполовину у лестницы. Ему ясно дают понять, что в реанимацию не пустят, даже при всех регалиях и должностях. Цена ушедших часов слишком высокая: для этого утра, для этого мира, для Ким Сынмина. И даже немытый виновник его пневмонии: старенький дедушка с шахматами и любовью к прохладе, не вернёт самое ценное, что есть в капитанской жизни – время.       Стрелка часов едва переваливает за девять, когда майор видит в своём кабинете разбитого во всех смыслах подчинённого.       – Мне нужен ключ от комнаты вещдоков.       Как единственный владелец заветной железки, майор Бан категорически строг к посетителям данного укромного уголка в отделении. Он не спрашивает у Со причин – не видит смысла. Просто протягивает звенящую связку в руки и с откровенным предупреждением смотрит в глаза, будто читает насквозь.       План у Чанбина созрел ещё по пути: взять из вещдоков пакет с героином, что недавно изъяли у местных барыг, через связи толкнуть его по заниженной стоимости и покрыть страховую. Сделать все, чтобы Сынмин выжил.       Уже в приглушенном свете комнаты среди полок страх берет за грудки, заставляя капитана замереть с пакетом дури в руках. Готов ли он на такие жертвы? Быть пойманным на «сбыте», отсидеть десять лет, если все вдруг свернёт не туда? Наверно готов.       – Ну и зачем тебе гера?       Майор – не глупый. Приятель, знакомый, начальник, и... друг?       Наверное друг. И чувствует безусловно каждую мелочь, каждую грязную мысль, каждый поворот в сторону на кривую дорожку, который сотрудники порой готовы совершить ради денег. Со излагает невнятно, потирая нос то ли от тревоги, то ли собачьих волос, но Крис все понимает. Всегда понимал. Его послужной список из-за сержанта Яна намного больше, чем люди себе представляют.       – Я дам тебе денег, много. Ты не обязан их возвращать, – Чан осекается. – Не сразу. Времени будет достаточно, пока ты работаешь. Объясни мне, зачем тебе оно надо?       «Ведь у него есть родители», «Ведь он не одинок» – слова без смысла, лишённые правды. Да, Ким Сынмин не один: у него есть семья (мать после инсульта и престарелый папа), у него есть друзья. Но одинок здесь вовсе не он – капитан, отчаянно цепляющийся за крошки надежды, что рассыпаются с каждой секундой по больничной постели. Без воды можно прожить трое суток, без еды – неделю, а без студента с понурой чёлкой и очками-обманками даже секунда будет адской пыткой. Чанбин вечно цеплял его, потому что завидовал. Завидовал бесконечной искре в глазах, юности в теле и наивному желанию сделать этот мир лучше. Завидовал по-черному, желал обладать, обзавестись таким же, быть тем, в ком нуждаются. Он видел эту нужду в студенческом взгляде, в его попытках выбить себе интересное дело, в тяге быть признанно честным.       И теперь прожить свою жизнь без всего этого – прожить бесследно. Капитан соглашается, тысячи раз обещая вернуть все как можно скорее, хотя знает, что это процесс затяжной. Этим же вечером круглая сумма на страховом счёте Сынмина позволяет врачам закупить все необходимое. Лечение начинается вновь.

***

      Километрами тянутся дни, бесконечные листы из аппарата для ЭКГ, полицейские сводки и рапорты на столе. Восьмые сутки без адекватного сна, третья неделя с тревогой на сердце.       – Пациенту становится лучше.       В медицинской карте эта фраза мелькает долгими предложениями в стиле «после введения антибактериальной терапии наблюдаются значительные улучшения» и дальше по списку. От вечных анализов крови на худеньком сгибе локтя уже синяки цвета нефти – не синие, почти чёрные. Торчащие трубки все так же единственное, что удерживает Сынмина здесь, в этом мире, на границе вечного блаженного сна и жестокой реальности. Кофейные литры с привкусом тараканов все так же поддерживают организм капитана в состоянии «средней степени истощения» – пока не критичной, но уже подползающей к ней.       Патрули прорезают утренние лучи и мрак ночных улиц, пока все так же безрезультатно. Ненависть к «Изумруду» растёт в прогрессии один к двум – одна людская глупость, равная двум сломанным жизням.       Чанбин не изменяет себе: приходит до, после и во время суточных дежурств, иногда перебивается ужинами в той же кафешке с той же медсестрой, прогулками с их собаками и бесконечными рабочими разговорами. С одной стороны они милая пара взрослых людей, с другой – столько медицинских лекций, которые капитан полиции Со прочел за эти три недели, даже ординаторы в университете не изучают. Статистика штука злая, особенно когда режет по сердцу без скальпеля или ножа.       «Коматозное состояние может длиться больше года. При умеренных травмах, как правило, 30-50% пациентов могут выйти из комы». Травмы у Сынмина умеренные, если сравнивать с трупом с автобусной остановки. Чанбин не теряет надежды, потому что она – единственное, что ему останется.       Надежду так же не теряет Хенджин, залегший на самое дно оторванного от столицы района. Было жаль. Не людей, что пострадали от его рук, не денег, что пока не удалось получить. Было жаль перекрасить свой «Изумруд» в банальный чёрный дешёвой строительной краской. А вот вмятины корпуса скрыть не получилось – нужен хороший сервис.       – Кругом обложили, суки.       Сигаретный пепел облепил его со всех сторон, будто пытаясь залатать ссадины. Деньги имеют свойство заканчиваться очень быстро, если не умеешь их тратить. Хван не умел. Зато знал номер и человека, что задолжал его японцу такую сумму, с которой уехать из города и жить «на полную» вообще не проблема.       – Алло, Минхо?