Капитан (Не)Удача

      Телефонная трель разрывает отделение поздним вечером пятницы. Чанбин читает очередную, как ему казалось, бессмысленную сводку и пытается переварить речь на том конце провода. Мысли заторможены настолько, насколько уставшим себя ощущает недосыпающий множество часов мозг.       Владелец автосервиса в глухом районе пригорода твердит ему битые пять минут одно и то же: чёрный японец, перебитые номера, владелец подходит под описание. Факты не сходятся, «Изумруд» не может быть чёрным, да и цифры на табличке бампера совершенно иные. Те принадлежат старушке Хван, вероятно матери Хенджина, что делает его полностью чистым перед законом с одной стороны. С другой — можно с легкостью прибавить в статье за дтп ещё и угон, и тогда хамоватый гонщик будет гнить за решёткой как минимум до пенсии. Эти госномера абсолютно новые, по базе проходят кристальными, привязанные к совершенно иной машине. Но проверить все-таки стоит. Завтра, потому что иномарку оставили на ремонт как минимум до понедельника — множество повреждений на корпусе подлатать не так уж и просто.       Субботнее утро пахнет привычно: бумажным стаканчиком с осторчертевшим кофе, запахом хлорки и духами медсестры Сони, к которым Со почти привык. Их дистанция в отношениях настолько приемлемая, что позволяет не задавать вопросов — статус друзей или близких знакомых устраивает обоих.       — Ты похож на Ахтунга. Мы гуляли недавно после дождя, он весь вымазался в грязи и пришёл домой побитый, хуже уличной псины.       — Спасибо за приятные слова, Сонечка.       И в правду, капитан себя запустил: ночёвки на стульях подле реанимационных дверей, перебивки быстрым душем в квартире. Лицо Со так давно не видело бритвы, что обросло похлеще немецкой овчарки в сезон линьки. Ничего, скоро все наладиться. Должно.       Майор Бан неожиданно появляется по форме на лечебном этаже, с ноткой ужаса разглядывая своего подчинённого. Он ничего не говорит, лишь приветственно жмёт руку и совершенно игнорирует присутствие дамы рядом. Становится неуютно.       — У тебя пять минут, — и протягивает Чанбину идеально чистый (на общем фоне щетины и несвежей футболки) больничный халат.       Иногда, кроме регалий и званий помогают деньги. А друзья помогают друзьям — законы есть не только в каменных джунглях.       — Хван объявился, не задерживайся.       Чанбин дергает ручку дверей, пропитывая краску металла неуверенным тремором. К кардиологу он так и не сходил, но ощущает себя с каждым разом все паршивее. Сейчас от увиденного физически больно: грудная жаба поселилась у него за сердцем и ребрами, квакает иголками и отдаёт резью в глазах. Плакать — не по-мужски, но да какая разница? Существует ли смысл придерживаться стереотипов, когда жизнь (не важно, что не твоя) стоит на границе с неизвестной бесконечностью, с началом конца?       Капитан позволяет себе скупую соленую дорогу, которая теряется в грубой щетине и таком же грубом дыхании. Решительности в одно мгновение становится так много, что она заполняет каждую клеточку, стерильный воздух вокруг, пустые и не очень ёмкости капельниц. Чанбин проводит неровностью сухих пальцев по чужой кисти, что кажется младенчески крохотной, хотя намного больше своей собственной. Сынмин на прикосновение не отзывается — датчики приборов не дергаются ни на секунду. Тогда Со берет шершавой ладонью его смертельно худощавую руку, подгибается под неё сам, чуть ли не на коленях, ведь стульев в реанимации нет, и кладёт на недельную щетину. Студент всегда смеялся над капитанской мускулиностью, ещё не обзавевшись своей собственной, и сравнивал его со старым дедом. Может быть сейчас, хоть на мгновение, Ким вспомнит, какого это? Почувствует остроту под худосочными пальцами, пройдётся неуловимым прикосновением по лицу и очнется?       Чанбину пора к врачу, но пока не к психиатру, он точно уверен, что видит. Видит, как фаланги студенческих пальчиков дергаются, уколовшись иголками мужской щетины, и пытаются отстраниться, но уверенная рука капитана не позволяет. Горячая слеза вновь катится вниз, падает на серую полупрозрачную кожу и тогда Сынмин дергает кистью, сводит едва заметно бровные дуги в бесстрастном вопросе, будто чувствуя жженую соль сквозь толщу эпителия.       — Мы обязательно его поймаем.       Угол возмущения в складке на лбу становится чуть более острым.       — Ты обязательно встанешь.       Возмущений в бледном лице только больше.       — Мы справимся со всем.       Брови вдруг разглаживаются сами собой. Считанные миллиметры юношеской мимики отделяют капитана от границы с безумием.       — Вместе.       Чанбин вновь клянётся, что обратится к врачу, потому что сейчас ему невидимый черт вставляет острие ножа в самую грудь. Колет так сильно, что он, кажется, сейчас задохнется. Он дышит рвано, утыкаясь носом в изгибы чужой кисти, совершенно игнорируя тревожное пищание датчиков, отпечатывает лекарственный запах на сводах черепа, и доводит себя до инфаркта — целует коротко узор на ладони, обдавая ее раскаленной сухостью собственных губ.       Цифры давления на аппарате — небывалые, с такими люди не живут, но Сынмин и не в реальности. Он на границе, один шаг — и окунулся бы в пустоту, если бы крепкая капитанская рука его не держала. Держит, и будет.       Встречу Хенджин назначил на том же пустыре, где ранее «скинул хвост». Минхо всего трусило так, что заведенный мотор под капотом не сравнится с ним вибрациями. Майор Бан лично присутствует на операции «план-перехват», в отличие от сержанта Чонина. Нет, они не ругались, громко (да и вообще никак) не ссорились, по крайней мере в стенах отдела. Но искры меж полицейских фуражек метались как бешеные.       Дорожный инспектор Джисон караулит во второй машине, ещё несколько патрулей по периметру. Кажется, они даже наркоманского барона так не ловили, как сейчас пытаются ухватить Хван Хенджина.       — Ты опоздал, — диктует Минхо, заведенный командами по микро-наушнику.       — Я, блять, через жопу ехал, чтобы не дернули. Эти твари со всех сторон меня обложили.       Хван прикуривает в темноте пустыря сигарету, сплевывая ком страха куда-то в мокрый разбитый асфальт. Совесть Минхо (если таковая имеется) пропускает удар. Поступок не «по-пацански», предательский для мужской чести, сдать друга ментам. Но с Хенджином друзьями они никогда не были, разве что крайне близкими врагами. Тогда почему? Причину своего поступка он объяснит позже, абсолютно тупыми отговорками в стиле «менты мне не товарищи», а сейчас…       — Они здесь, у тебя три секунды.       Алчный сынок пижонов положил в конверт лишь треть суммы вместо ста миллионов вон. Он сунул конверт в чужие руки и стрельнул глазами точно по целям — в направлениях, где прятались полицейские тачки.       «Изумруд» дал по газам с таким свистом, что заглушил в ушах Минхо бесконечные капитанские маты. Машина Джисона, как и в прошлый раз, последовала за японцем по ночной трассе. Полицейская волна разрывается быстро сменяющимися координатами, Чанбин ведёт руль столь агрессивно, что майору на пассажирском приходит мысль все-таки проконсультировать его у психиатра.       Они выезжают на перекресток, где Хенджин ведёт автомобиль Хана прямо, а вот капитанско-майорский картель сворачивает и слегка кренится на левом повороте в сторону выезда из города. Минхо остаётся в своём предательском одиночестве один, стоя посреди заброшенной площадки и старых построек, гордясь собой безусловно.       Со перехватывает инициативу на середине южной дороги, где под ведущей дорогой идёт строительство новой линии. Мостовой асфальт уложен неполностью, расстояние до начальной земли больше семи метров. Патрульная машина встаёт поперёк, преграждая «Изумруду» путь к свободе. Хван тормозит на аршине, подпертый Джисоном сзади. Оценивает риски. Он — мастер гоночных трасс, а значит сделать самый грандиозный финт в его жизни способен. Свернуть за границы дороги, преодолеть высоту и как в небезызвестной виртуальной игре продолжить путь по недостроенному бетону прочь. План грандиозный, главное — чтобы разгона хватило. Хенджин мнет кожу на обивке руля:       — Ну давай, родная, не подведи.