Капитан (Не)Удача

      «На южной трассе, где ведётся строительство новой дороги, ночью произошло ДТП с участием полицейских машин. Нарушитель на гоночном автомобиле пытался скрыться от патруля, совершил прыжок с основной трассы на оборванный участок и не справился с управлением. Отделением полиции сообщается об одном погибшем — двадцатипятилетнем стрит-рейсере Хван Хенджине»       — Выключи ты это радио!       Чанбин следует на служебной машине с заседания прокуратуры, где отчитывание его за происшествие смешалось коктейлем с похвалой: дело в суд не отправят, преступник не пойман, но ликвидирован.       Оказывается, «Изумруд» мозолил глаза не только местным представителям закона, поэтому его своеобразная «поимка» сыграла большую роль. Капитан одной ночью убил двух зайцев: избавил прокуратуру от длительных расследований и утолил сполна свою жажду мести. Жалеет, конечно, что сначала не отделал Хвана как следует, чтобы потом самостоятельно спустить его тело в багажнике японца с высотки, но от этого скорее спокойнее — одним грехом на душе меньше. Новое звание на погоны не присудили, а всемирной известности Чанбин и не требовал, его вполне устраивает крупных размеров премия, которую придётся всю без остатка вернуть в счёт долга перед майором.       Разметка и указатели приводят авто к уже знакомой больничной парковке. В ногах — необычайная легкость, в голове впервые обреченная пустота. Тревог за отделением в черепушке поубавилось, но главная проблема никуда не исчезла. На входной двери у этажа Чанбин останавливается, чтобы ответить на звонок:       — Чанбин, тут такое дело…       Одновременно с заговорческим голосом майора капитан слышит надрывный женский плач на этаже. В обычно пустом в этом время коридоре отдела реанимации Соня и ещё одна медсестра суетятся над пожилой парой. Дама в возрасте хватается за ворот блузки, залитый слезами, а мужчина рядом пустыми глазами следит за взглядом врача, который что-то ему рассказывает. Сбрасывая звонок и вырывая Софию из служебных обязанностей, Чанбин интересуется коротко.       — Это мистер и миссис Ким. Родители Сынмина.       В больничном коридоре сейчас инфаркт рискуют получить все трое: капитан, совершенно не ожидавший такого внезапного появления студенческого семейства; мать, уже его перенесшая, и отец, находящийся в состоянии клинического ступора.       — Я ещё раз повторяю, женщина. Мне очень жаль, что это случилось с Вашим сыном, но я не могу пустить вас в реанимацию. Все, что нужно, пациент получает благодаря медицинской страховке, — врач находит глазами свое единственное спасение в лице новоприбывшего полицейского, — вот, кстати, ваш герой. Знакомьтесь, капитан полиции Со Чанбин. Это он внёс деньги на страховой счёт.       Взгляд женщины обдает с головы до пят, словно капитана облили ледяной водой. Она мгновенно усмиряет свой плач, старушечьей походкой продвигаясь ближе — все в ней говорит Чанбину рефлекторно нащупать под рукой пистолет, рядом с которым привычно уже болтается плюшевый щенок.       — Спасибо Вам, капитан, — Со готов покляться, что услышал, как перетираются её закостенелые позвонки при поклоне.       Глупая улыбка вылезает на его всегда понуром (в последнее время) лице, когда он умоляюще лепечет женщине перестать кланяться, боясь что потом та и вовсе не сможет держать спину ровно. К культу «восхваления» присоединяется отец, а внутри Со все сжимается до состояния крошечного шарика с водой — вот-вот лопнет и оставит мокрое место на самой груди полицеской рубашки. Кимы твердят без остановки о том, что вернут до копейки все деньги, потраченные на лечение. Иронично, ведь пару часов назад Чанбин точно так же говорил об этом майору.       — Как только он очнется, мы заберём его обратно.       Глоток воды из стакана, который любезно сунула в руки Соня, быстро ретируясь с этажа, застревает у самых гланд. Со давится не холодной жидкостью и даже не воздухом. Давится новостью, что в очередной раз обдает неприятными иглами все его тело — от мозга до самых коленных чашечек.       — Как заберёте? А как же учёба?       По словам лечащего врача на реабилитацию уйдёт куча времени, поэтому Сынмину рекомендован домашний покой. Идею сделать выбор в пользу дистанционного обучения родителям подкинули в университете, куда пожилая пара уже успела скататься с утра. Ким вернётся домой, закончит юридический на малой родине, практику пройдёт там же (если его вообще к ней допустит категорично настроенная мать). И все.       Капитан рискует прямо сейчас разрыдаться от услышенного: остаться вновь одному, потерять то единственное, ради чего он не спал и не ел, сутками проводя время в больнице и в поисках преступника. Остаться без светлой улыбки, что озаряла его прокуренный кабинет по утрам, остаться без усталого «что еще, капитан?» после двучасового разбора архива. Чанбин останется без него — без Ким Сынмина, ради которого был готов действительно жить, а не привычно существовать в стенах полицейского отделения.       Ему не удалось сегодня попасть в палату, поскольку родителям не объяснишь, почему пустили стороннего человека, а не близких родственников. Ему не удалось вновь сказать все то важное, что может так и остаться внутри, щемить болью и сворачивать в трубочку лёгкие. Капитан размышляет весь вечер, почесывая скулящую Пирога за ухом, допивая остатки невкусного виски из домашнего бара, принимая ледяной душ.       Теперь, когда у пациента Сынмина есть близкие родственники, посещение реанимационных стен не входит в его список служебных обязанностей. Оно и раньше не входило. Пожилые родители были им лично доставлены на вокзал, отказавшись от ночёвки в холостятской квартире и даже в гостинице, что Со любезно был готов им снять. Сказали, что работа не ждёт, ведь «долг платежом красен». Списали все данные для банковских переводов на капитанскую карточку, удостоверились, что будут первыми, кому позвонят врачи, когда их сын очнется.       Чанбин знает, что нет — Соня оповестит сначала его, и только потом наберет телефон миссис Ким. Сегодняшнюю ночь полицейский проведёт в неуютных домашних стенах, под одеялом тревоги и с привкусом горького одиночества и виски на языке.       «Хочу булочку» — первое сообщение, которое приходит на телефон капитана ранним воскресным утром. Чанбин нехотя разрепляет свинцовые опухшие веки, чистит зубы себе и собаке (да, он слишком прилежный хозяин) и заводит старенький Форд в направлении кафетерия, где теперь очень часто появляется с медсестрой из окружной. Джем из клубники в свежей выпечке, стакан холодного кофе, что так обожает Соня, и шот эспрессо себе — стартовый чек этой кофейни от потребителя Со. Ассоциации с напитком теперь такие: ночи на стульях, лекарственный шлейф белой штукатурки больницы и запах хлорки с послевкусием горечи на губах.       На этаже реанимации к удивлению никого, пустые коридоры и тишина кардио-приборов. София выплывает из сестринской заспанная, желая в открытый от зёва рот залить ядерное холодное топливо — айс-латте с карамельным сиропом. Она устало мажет по губам такой хитрой улыбкой, что у самой начинает сводить скулы.       — Пойдем, — шепчет девушка, за запястье направляя капитана в сторону свободной палаты.       Старенького дедушки тут уже и след простыл, выписался он или нет Чанбину плевать. Окна закрыты, восходное солнце окрашивает янтарем складки белья на одной из кроватей. Там лежит он — весь в белом больничном рубище, с грязнущей отросшей чёлкой на глазах и наконец без аппарата искусственной вентиляции лёгких.       Вопросительный взгляд Соня игнорирует сразу же, подталкивая капитана ближе — в её глазах искрят то ли лучи, то ли несметная радость. Деревянный стульчик на месте, Чанбин усаживается на него словно пушинка (килограммов семьдесят, не меньше). Неуклюже шуршит пакетом с логотипом кофейни, заставляя тихий палатный покой дрожать в страхе и предвкушении.       — Тебя наконец вернули, я рад…       Стакан с кофе приземляется лёгким стуком на пустую тумбочку. Со довольно скован неловкостью, ведь говорить в присутвии третьего (третьей) совсем не привык, но медсестра подозрительно долго стоит в углу, оперевшись плечом в дверной проём.       Как в нелепом турецком сериале Чанбин пугается, словно ошпаренный, когда из-под одеяла показывается худощавая рука. Она тянется к векам, с нажимом их потирая, и Со хочется сделать так же. Тонкие пальцы откидывают прилипшие волоски со лба, смахивая застарелую пыль с длинных ресниц, и Сынмин открывает глаза.       Прямо сейчас в солнечном освещении мгновение замедляет свой темп, застывает в медовых зайчиках на стенах, брызгает щиплющим соком капитану в зрачки. Слезы непроизвольно подступают ко лбу от ощущения, что это всего лишь сон — так не бывает. Так непривычно, что сводит скулы и бумажный пакет сминается в сжатой до хруста сухой ладони.       Взгляд карих глаз медленно скользит с потолка, натуженно заставляет голову Кима повернуться. Внутри капитана замирают все механизмы, даже сердечные ритмы берут паузу в невозможности больше качать адреналиновую кровь. Сынмин улыбается. Ему. Чистой улыбкой, едва ли обнажая белоснежные зубы. Тянется пальцами снова, чтобы вновь протереть свое лобовое на веках, не веря, что все это — реальность.       Чанбину не верится тоже.       — Здравия желаю, товарищ капитан.       Надсадный голос прорезает пространство вместе с солёной слезой, что катится по опухшему лицу Со. Даже при своём положении, при сотни часов в состоянии аморфного сна первое, что делает практикант — желает здравия своему чертовски непривлекательному начальнику. Дурак. Полный дурак.       — Ему пора завтракать, — припечатывает Соня, слегка беспокойно поглядывая на застышего в ступоре капитана. — Первое, что он сказал — что хочет булочку.       Чанбин поворачивает наполненный кристальной росой взгляд на медсестру, все ещё практически не понимая, где находится. Она сигнализирует ему глазами на пакет в руках и тихо покидает палату, припирая покрепче дверь.       — Вы принесли мне булочку?       Пальцы, на которых до сих пор висят писклявые датчики, аккуратно касаются капитанской руки, что сжимает пакет мёртвой хваткой. Чанбин мгновенно плавится, словно глазурь на сырке в жару, расслабляет руку, роняя бумажную тару об землю. Неуклюже, нелепо.       — Капитан, вы нервничаете?       То ли с ним сделала это кома, то ли студент всегда таким был, но поведение точно странное: Сынмин прикладывает ладонь на чужую горячую грудь, где за толщей гражданской одежды и клетками ребер прячется гулко бьющее сердце. Кардиолог больше не подождёт, ведь от этой интимности, казалось бы, простого движения в мышцу посередь тела начинают вонзаться сотни иголок — таких же, как торчат из тонкой практикантской руки.       Со хочет лишь одного: быть спаяным намертво в этом движении, остаться навечно в этом мгновении, что трепетом за грудиной отдается с каждой микросекундой. Для Кима мир возродился, восстал ото сна, поэтому он нагоняет упущенные минуты стремительно:       — Опять молчите? Ладно.       И в этой фразе столько ужасающей боли, что хочется провалиться на деревянных ножках прямо на месте: ниже, хотя бы не в ад, но в отделение травматологии, потому что кости ломит нещадно. Чанбину нужно столько сказать, извиниться за то, что стало вполне привычным: за молчание на вопросы, за нелепые требования, за издевки в стенах коридора и общих чатах, но вместо этого он в немом преткновении суёт в чужие руки ароматную булочку.       Кажется, капитан видит чудо с библейских картин, не иначе причастие — Сынмин кусает сладкую булочку так, словно никогда в жизни не пробовал, мажет джемом вдоль губ (потому что держать что-то пальцами все ещё трудно), улыбается, чувствуя как растекается по горлу приятным теплом тесто. Злоупотребляет своим «вторым рождением», заставляя капитана зажмуриться и покраснеть до ушей, когда собирает с подбородка пудру из сахара.       Булка тает в одно мгновение, Ким бережливо складывает бумажный пакет в мелкий квадратик, и отворачивается на солнечные блики из широких панорамных окон.       — Как ты? — Со стукнул бы себя по лбу кувалдой, если бы мог. Тупой вопрос из тупого, залитого краской, лица.       — Я в порядке. А Вы?       — А я…       Соскучился?       Переживал?       Плакал?       Приходил каждый день?       Чанбин не грузит его своими признаниями — ещё не время, лишь трепетно отражает его лучезарную улыбку и произносит тихое:       — Я тоже в порядке.       Хочется рассказать, как многое студент упустил, вновь отчитать за время, в которое все (только Чанбин) переживали за него, похвалить за «правильный выбор» — остаться, но слова встревают в пересохшем от долгого сна горле. А Сынмин, видимо, готов каждый свой штрафной день отработать сполна.       — Капитан, Вы его поймали?       Со впервые задумывается о теории, что три недели назад выдвинул врач. Действительно ли в коме люди все слышат и помнят, просто не могут ответить? Если да, то Чанбину нисколько не стыдно за минуты собственной слабости. Стыдно лишь за дозволенность, с которой он без согласия прикасался, целовал и окраплял слезами чужую бледность ладоней. Он надеется, что практикант хотя бы это не помнит. Или делает вид.       Капитан не слышит откровенных признаний, колких упрёков, но понимает без слов — Сынмину известно, сколько часов тот провел в больничных стенах, сколько пустых стаканов от кофе оставил на железных сидушках, сколько ночей пережил в страхе за его жизнь. Интересно, знает ли он о Соне?       — Что говорит врач?       — Я сам его ещё толком не видел, но София говорит, что меня скоро выпишут.       Чанбин уже мысленно вычел из грядущей зарплаты круглую сумму, на которую сделает медсестре огромный подарок — в знак искреннего признания и благодарности за труды. Зашедший в разгар неловкой паузы врач просит полицейского удалиться, поскольку пациенту следует провести полный осмотр. Чанбин краснеет во второй раз, отчего-то палясь на исхудалое тело в больничном халате долгие пять секунд, и покидает палату.       Сонечку он застает как всегда — всю в работе.       — Почему ты мне не сказала?       — Думаешь было бы лучше, приди ты сюда ночью? И тебе и ему нужен был отдых, Бин.       И как всегда она оказывается права — с истощением придётся работать обоим, поэтому для первого дня общения хватит.       С медсестрой они договариваются встретиться вечером за каноничной прогулкой собак недалеко от больницы. Остаток часов (целый день) капитан проводит в бессмысленном скроллинге чужого аккаунта: глупо полагать, что Сынмин сегодня зайдёт в сеть, но терять надежды не стоит.       Уже в весенних сумерках парка, пока Пирог надирала хвост огромной немецкой овчарке вместо своей игрушки, Со вдруг задумался о времени и взглянул в телефон — одно непрочитанное сообщение. Иконка контакта «Студентик» пестрила новым уведомлением-просьбой. От этой картины капитан едва не выпустил поводок, на котором сидел самый опасный зверь современности, ещё бы секунда и Ахтунг бы получил по заслугам за свои наглые попытки попасть под чужой хвост.       — Что-то случилось? — интересуется Соня, заметив изменение в поведении и лёгкий ступор. Она чертовски внимательна.       — Нет, просто…       — Я понимаю, что ты теперь будешь занят своим ненаглядным, но помни — ему ещё рано нервничать. Дай парню хотя бы день на восстановление.       Чанбин становится похожим на школьника, которого отчитали за несделанную домашку — ретируется очень быстро, ссылаясь на позднее время, болезнь у собаки (приступы вранья) и оставленный без присмотра утюг. Соня в ответ лишь смеётся, почесывая Ахтунга за ухо.       Весёлое «ой, иди уже» капитан слышит в спину в отместку за свое «извини» и скрывается в салоне форда. Путь до дома занимает у него меньше обычного, кроссовки пачкают и без того несвежий паркет. Со делает фотографии всех материалов (их копий), которые находятся у него дома и напрямую касаются дела о дтп.       Спешит отослать Сынмину, после чего вдруг пишет в порыве «спокойной ночи» с глупым сердечком. Когда понимает, что натворил, в панике стирает с лица Земли сообщение и по незнанию (из-за тремора в пальцах) удаляет его только у одного пользователя — себя.       «Спокойной ночи, капитан» — сухое, как кусок черствого хлеба, что уже неделю лежит на столе. Чанбину хочется выть от ситуации, выдрать себе пару волос и сделать лоботомию, лишь бы только эту ситуацию больше не вспоминать.       Сынмин был прав, когда однажды назвал своего начальника дураком. Он не просто дурак, он — полный кретин.