Капитан (Не)Удача

      Длительность мгновений, проведённых вдвоём, сокращается безвозвратно — часы в обнимку кажутся минутами, разговоры за ужином лёгким small talk'ом, а прогулки с собакой словно кросс вокруг дома. Зато рабочие тяготы похожи на вечность: ту, где нет пределов абсурду.       Они проводят дни порозонь, оставляя время друг другу лишь вечерами. Капитан ловит преступников, студент — пишет диплом. В отделе тихие перешептывания про роман Чана сменились громкими обсуждениями сияющего, словно начищенный медный таз, лица Чанбина. Особенно патрульный Джисон не сдерживается в выражениях, каждое утро подмечая одно и тоже:       — Женатики снова порозонь.       Сынмин настолько прижился к стенах участка, что его отсутствие заметили даже в архиве — месте, куда нога человека ступает исключительно редко. Сержант Чонин ушёл в отпуск, все твердили — «бессрочный», но майор упорно твердил обратное. Жизнь текла своим чередом ровно до летних праздников, в которые входят каноничные шашлыки и попойка всех «при погонах».       — Ты поедешь со мной?       Студент бы соврал, что не хочет, однако диплом сам себя (к сожалению) не напишет. Лишние пару часов для работы ему очень нужны, но чаша весов между временем с капитом и нудной учёбой все же склонилась к первому варианту. Чанбин этому хорошо поспособствовал, одаривая бесконечно долгими поцелуями перед сном на кровати.       Сдерживать свою юность становится все труднее, скручивать в узел долгую жажду — вообще испытание. Капитан старается держать свое слово, каждый раз кусая желваками подушку, когда ночами чувствует прилипшееся со спины к нему тело. Стальным терпением его наградила природа, она же брала свои долгие десять минут перед выходом в душе. Осталось полмесяца.       На полянке, что выбрал Джисон в качестве места, необычайно спокойно — шумные дети где-то вдали машут палками, но своре «гражданских» это не мешает совсем. Коллеги суетятся с костром, пока усталого вида майор помогает Сынмину с закусками:       — Ты все-таки решил, что пойдёшь работать к нам?       — Да. Надеюсь, Вы меня возьмёте.       — А как же родители?       Ким невольно бросает взгляд на Чанбина, что резво играет первую партию в бадминтон. Улыбка не скользит по лицу, она замирает следами радости и внутреннего тепла:       — Есть тот, кому они доверяют.       Чан ухмыляется как-то сухо, одергивая рукав толстовки с электронным табло часов. Незаметный, как он думал, нервоз передаётся Сынмину воздушно-капельным, и тишина повисает над ними огромной тучей.       — Капитан говорит, что если тебе что-то дорого, нужно это ценить.       Эти слова однозначные, почти в открытую бьющие майору под дых. Кристофер вновь ухмыляется, осушивая пластик стакана одним глотком. Надеется, что водка заглушит в нем все то живое, что прячется за толщей «просто начальника» и «секса просто на один раз».       Сынмин не умеет пить. От слова совсем. Об этом узнает весь отдел, когда первая стопка высокого градуса попадает в практикантский желудок. Все началось с лёгкого гомона, проигранной партии в бадминтон, а закончилось открыми приставаниями. Студент едва стоял на ногах, брал полупьяным захватом за шею, на ухо вымаливая у Чанбина очередной поцелуй — тринадцатый за последние десять минут. И если все до этого были скрытными, отдельными от толпы будущих коллег по работе, то последний: наглый, прямо при всех. Восторженный крик Джисона завел присутствующих чуть ли не до клишированного «горько», смущая Со до предела.       — Отойдём?       Чан появляется за спиной крайне редко — разговор предстоит быть серьёзным. В ветренном шепоте листьев его настрой грозит разойтись молнией.       — Ты действительно думаешь, что все это правильно? — майорский голос ощущается напряжённо.       — О чем ты?       — Я имею ввиду ваши показательные лобызания. Не думаешь, что вы перешли черту?       Чанбин заводится только от тона, с которым произнесенный вопрос приобретает уничижение. Он сжимает кулаки едва сильно, концетрируя пьяный взгляд у друга на лбу.       — Тебе-то какая разница? Я, хотя бы, не скрываю своей любви к человеку. В отличие от тебя.       Воздух начинает колоться иголками, поддевающими внутреннее спокойствие у обоих.       — Ну переспишь ты с ним. Разок, другой. А дальше что? Зачем тебе нужен этот сопляк?       Кулак прилетает в челюсть крепко — Чан невольно отшатывается на шатких ногах. Стисанная об чужую кожу рука начинает краснеть, вытесняя миллиметрами пьяную кровь. Чанбин едва слышит, раздувая предельным объёмом легкие — ноздри расширяются очень заметно.       — Ты жалкий трус, майор Бан. Боишься признаться себе, что привязался к сопляку, — интонация-копия. — И что, что он младше? Или твоя жена была с тобой в равных?       Ответный удар проходит вскользь, капитан уворачивается от него почти мастерски. Перелет стрелок грозит полицеским неминуемой дракой, однако вовремя подоспевшие коллеги их разнимают. Чанбин не говорит о случившемся, майор подтирает со скул капли крови. Причина их перепалки так и останется в стенах отдела загадкой, что будут обсуждать долгий месяц.       Со уходит первым, резким рывком подхватывая Сынмина на руки — перевешивает безвольное тело через плечо, выдвигаясь к машине. Несвязный лепет и оды любви в стиле «капитан, Вы такой замечательный» вылезают из юного рта одна за другой. Пристегивая на пассажирском своего практиканта, Чанбин садится за руль и молится, чтобы на ближайшем посту его не остановили — промили ещё не выветрились. До дома они доезжают достаточно быстро.       Уже в квартире, укладывая в свою постель несоображающего студента, капитан с горестью вспоминает о резком поступке. Костяшки неприятно саднят, напоминая ему о конфликте. Сынмин смешной в сравнении с привычным ему поведением: ворочится, бормочет какую-то чушь, а потом и вовсе мёртвой хваткой притягивает капитана к себе на кровать.       — Я тебя так люблю. — носом водит по шее, железно держась за крепкое тело.       — Я тебя тоже люблю. Спи. — попытки выбраться оказываются провальными.       — Я очень тебя хочу. — вдруг произносит Сынмин едва слышно. — Я уже не ребёнок, но ты почему-то это не видишь.       Чанбин почти задыхается — всему виной перегар, которым студент дышит ему в приоткрытые губы. Они целуют его несчадно, жадностью смазывают по щекам, носу, скулам. Ким словно слепой котёнок, что тычет куда придется в попытке поцеловать. Капитан мгновенно трезвеет, чтобы случайно не упустить картину миру перед собой, не дать пойти ситуации по течению — не воспользоваться моментом и пьяненьким практикантом. Оттолкнуть получается едва грубо, на что Ким заметно шипит и переворачивается на другой бок. Чанбин накрывает его одеялом, уже через минуту слыша посапывания наравне с хрюканьем. Он никогда больше не позволит Сынмину пить.       Горячий душ расслабляет, оставляя на зеркале дымку разводов. Капитан чувствует себя искренне виноватым в сегодняшнем дне, особенно стыдно за моментальный «движ» в пьяных штанах от одного только тихого шепота. Размышления грызут его всю оставшуюся ночь, которую он провел на диване в гостинной с Пирогом под руку.