Капитан (Не)Удача

      Утро встречает капитана бликами солнца, что просачиваются через приоткрытые шторы и залезают под веки. Спина ноет постыдно об боли и позы, в которой Чанбин уснул на диване — обидно, но годы берут свое, начиная конечно же с тела. Табло электронных часов на тумбочке маячит двенадцатью, в уже неодинокой капитанской квартире призрачно пусто: Пирог не скребет когтями об дверь, требуя выпустить погулять, с кухни не разносится запах еды. Странно.       Со бредет в комнату, надеясь услышать запахи перегара и сопенье двух храпящих носов, но и там след жизни простыл. Белье застелено аккуратно, новое, чистое, расщелина окон проветривает остатки чужого присутствия. Мысль в голову прокрадывается неоднозначная:       Вдруг это был всего лишь сон?       Но уведомление в телефоне картину реальности воскрешает. Чёткое требование Чанбин выполняет бесприкословно, уже через пять минут спускаясь окрыленный по лестнице на первый этаж, где его поджидают: Сынмин одаривает его не привычной улыбкой и поцелуем в межбровье, а поводком, не в силах смотреть в глаза. На такой короткой, но нелюдимой дистанции они выходят на улицу.       — Что-то случилось?       Ком в горле вроде бы отошёл, Ким вымыл его тоннами зубной пасты и стаканом крепкого кофе, однако тошноту это не уняло и вовсе. Выскребав из гортани остатки совести, он жмется к обочине, пропуская наглого велосипедиста, и вдруг произносит:       — Прости.       Совершенно неоднозначно, для едва проснувшегося сознания капитана непонятно и вовсе.       — За что? — Чанбин искренне удивлён столь благородным поступком.       — Я вчера натворил лишнего. Прости, что подорвал твой авторитет на работе.       Откуда Ким знает? Джисон — главный виновник утреннего стыда и моментального отрезвления, которые наступили сразу после присланного «отчета» о вчерашнем празднике в детальных подробностях.       — Я не хотел, чтобы вы с майором поссорились.       Костяшки на руке вновь неприятно шипят, словно немой укол из прошлого. Капитан набирает как можно больше воздуха, мыслями точно витая не здесь: во вчера, что началось бодро и весело, а закончилось киношным абсурдом. Наконец произносит:       — Не бери в голову, пойдём завтракать.       Сынмин выбирает из раза в раз одну и ту же кофейню у окружной. Они едут туда на машине, потому что пешком полчаса едва отрезвевший Чанбин навряд ли выдержит. Любимый крепкий эспрессо и айс-латте с ванильной пенкой — ритуал по-настоящему доброго утра, делимый лишь на двоих. Пирогу нравится атмосфера, ведь дружелюбное заведение ей полюбилось, как и она запала в душу одному из работников. Столик у окна яркий, сияющий начищенной гладью и полуденными лучами.       — Как думаешь, майор сильно на меня злится?       Чанбин не успевает ответить, ведь в прозрачном проёме дверей появляется Соня, уставшая и канонично замученная — пришла с очередных суток. Её лицо вмиг сияет от радости при виде парочки полицейских (ну или почти полицеский).       — Доброе утро, женатики. Могу я присоединиться?       Медсестра заражает смущением воздушно-капельно, как это и было всегда, поэтому лицо студента моментально принимает легкий алый оттенок. Всегда выдержанного Чанбина это касается вскользь, поверх мочек ушей — они едва заметно заносятся красным. Сонечка присаживается на сторону Сынмина ещё не получив ответа, заказывая себе все тот же любимый напиток.       Капитан все же отвечает на вопрос Кима молча, протягивая телефон с вкладкой из инстаграма и фотографией, говорящей о многом, чем вызывает странную эмоцию на лице медсестры:       — Кто это?       — Майор наш.       — С сержантом, судя по всему. — добавляет Сынмин.       Недовольная физиономия и очень многозначное «хм» вырываются у Сони рефлекторно, чем вызывают ещё больше вопросов. Ещё первая мимолетная встреча Бана с нею в больнице вызывала у Чанбина нешуточный интерес, просто спросить не представлялось возможности.       — Ты в прошлый раз отреагировала так же. Вы знакомы?       Даже в самые тяжёлые дни с кучей пациентов Со не видел её такой: загруженной, посвящённой в негативные мысли, что буквально читаются на уставшем лице. Соня не спешит раскрывать загадку, глазами кружась вдоль белесого потолка и плиточных стен. Молчит долго, сложив у лица замочные руки, а потом отрезает и вовсе:       — Нет. Не знакомы.       Выпытывать дальше у Чанбина нет сил, как и у Сынмина нет желания превратить очередную встречу друзей в скандал, поэтому они переводят тему в спокойное повседневное русло. Они пьют восхитительный кофе, а после расходятся по домам: Сонечка тысячу раз благодарна им за услугу «такси прям до дома», сыпля тысячами воздушных поцелуев вслед уезжающему красному Форду.       До самого вечера Ким не вылезает из книжек, словно мантру повторяя уголовное право — последний экзамен через пару недель. Со ему не мешает, проводя у ноутбука все свободное (на удивление) время. Ближе к двенадцати, со стопкой грязных тарелок со столика и полной кашей в переполненной голове, Сынмин выходит на кухню, готовый рыдать.       — Капитан, я не понимаю. Разницу между кражей и ограблением я понимаю, но навряд ли смогу объяснить.       Чанбин подходит вплотную, опаляя дыханием подбородок и пряча руки где-то за практиканской спиной. Он спускает их ниже, касаясь изгибов вдоль поясницы, проезжается по футболке и останавливается уже на джинсах, едва ли сжимая ладони. Водит носом по натуженной шее, пуская марафон электронов по сынминову телу, и целует сухими губами там — на краю футболки с ключицами, на краю призрачной реальности и чужой юной выдержки. А после отходит резко назад, словно все это было несуществующим, словно не он только что вызвал бурю в студенческом теле. Чанбин демонстрирует телефон, что выудил из заднего кармана чужой одежды, обезоружив Сынмина своим присутствием.       — Вот это называется кражей. Хищение чужого имущества в тайне.       — А если я попытаюсь отнять его сейчас силой?       — Это будет ограбление.       — Хорошо, тогда… Сейчас я Вас ограблю, капитан.       Сынмин всегда был напористым: когда дело касалось работы, он мог часами слушать бессмысленный треп, бегать за кофе, только лишь чтобы потом пытать капитана своими вопросами. Но сейчас пытка у Со совершенно иная и намерения студента куда интереснее. Ким прижимает его к столешнице, что угрюмо-пустая стоит посреди кухни, пока Чанбин пытается увернуться и спрятать от него телефон. Однако цель у Сынмина абсолютна другая — вместо гаджета он тянется руками к чужим шортам с глупым принтом, пальцами прихватывая на них нехитрый верёвочный бантик. Студент развязывает в Со все, начиная от туго скрученной выдержки, заканчивая резинкой на домашней одежде, желая совершить наконец преступление. По истине преступление, потому что ещё секунда и Чанбин не остановится вовсе — позволит ему скользнуть ладонями вне пространства, нарушить границы и стереть в порошок ту хрупкую грань, что отделяет их друг от друга. Капитан позволяет, плавясь под горячими поцелуями, желая спаяться с ним воедино, возможно навечно. Пальцы студента холодные, трепетные, они чувствуют каждый разожженый огнём сантимент тоненькой кожи — ходят незатейливо вдоль, словно пытаясь вымолить разрешение действовать дальше. Со разрешение это даёт, утягивая Сынмина за шею грубой рукой в жаркую гавань: туда, где на пристани языков бушует целое море.       Сынмину действительно свойствен напор, поэтому через секунды остатки смущения в нем пропадают, давая команду к отправке. Капитан никогда ещё не чувствовал себя столь блаженно, виной всему годы выдержки или чужая рука, что просит наконец отпустить тормоза, отдаться соблазну и сорваться на сдавленный шепот. Едва слышный стон звучит однозначно, ведь взрослому телу определённо приятны те вещи, которые с ним вытворяет сейчас несносная юность. Студент покрывает его миллиардами поцелуев, концентрируя все сознание там — в оковах незайтеливых шорт, вызывая у капитана такой прилив крови, что место убийства по сравнению с ним кажется жалкой лужей. Это действительно похоже на ограбление, Сынмин идет по статье с тяжкими телесными, синяки от засосов тому подтверждение. Со не безгрешен, он оставляет такие же на практиканской спине, по короткой блуждает руками в поисках хоть какой-то опоры для ватного тела.       Касаться себя — совершенно другое, капитан не единожды делал это в ванной и в спальне, но холодные пальцы кажется воспаляют его огнём, вирусом, от которого возможно он не излечиться. Чанбин совершенно точно не здоров и больше не способен сопротивляться с болезнью: спускает с себя несущественную приграду, заставляя глупых овечек на ткани валяться теперь около стульев, и направляет чужую макушку чуть ниже. Сынмин все понимает без слов, проходясь влажностью поцелует вдоль шеи, поднимает домашнюю майку, пытаясь запечатлеть в затуманенном разуме каждый изгиб — пресс у капитана отличный. Опускается ниже, словно преступник на задержании, встав на колени. Его главное оружие — бесстыдные руки, способные довести до наркотического экстаза даже такого сдержанного полицейского, как Со Чанбин. Движения такие приятные, что вызывают зависимость, заставляют капитана смотреть в потолок и мычать — он прячет глаза от наглого взгляда, что смотрит на него снизу вверх с самым пошлым в мире прищюром.        «Я ведь уже не ребенок» проносится в голове. «Только ты этого не видишь». Чанбин бы и дальше не видел, ведь он не собирался нарушать обещание.       До экзамена две недели — первая стена выдержки рухнула.