По чужим шрамам.

Я часто сожалела о том, что делала, жалела себя, и мне было проще найти кого-то, кто будет умнее, смелее, сможет вести меня за собой. Я никогда не была кем-то, кто уверенно шел впереди паровоза, всегда сомневалась в собственных решениях, удаляла сообщения и прощала людей, потому что "вдруг без них будет сложнее?" Была мямлей. Тряпкой. Моя сестра смогла уйти из родительского дома, поступить в университет подальше от нас и звала с собой, приглашала в свободную жизнь. Но моя рука так и не достала до неё. Мне было страшно. Мне всё ещё страшно.   В Пограничье не было кого-то, кто смог бы мне помочь, не было кого-то, кто протянул бы мне руку помощи. Думать приходилось самостоятельно, моя жизнь была только в моих руках, и эта резкая свобода действий вгоняла в панику. Возможно, мне хотелось этой самой свободы. Может, я хотела не быть мямлей. Возможно, Пограничье – это карма за всю трусость, которая была в моём характере руководящей. Если буду трусихой — умру. Я больше не хочу умереть. Мне страшно умирать.   Объявленной игрой была пятёрка пик, нам давалось двадцать минут на поиск безопасной зоны, иначе здание пойдёт на воздух. Я помню, как мы играли в догонялки ещё в детстве. Моя сестра всегда лезла на самые высокие места, чтобы знать, где водящий. « – Так будет проще. Если он заметит тебя, то будет фора убежать». Меня пробрал холодный пот, потому что её смех будто звучал рядом, словно она тут. Но её здесь не было. В здании семь этажей, если сяду на последний, то увижу, как кто-то другой найдёт комнату, увижу водящего, если он будет рядом. Это ведь игры из детства, такие, которые ещё свежи в моей голове, пусть и прошло очень и очень много лет.   – Если будешь сидеть, то тебя осалят первой, – хриплый насмешливый голос вырвал меня из моего потока мыслей. Вертя головой, я поняла, что никого не осталось — только парень в капюшоне дожидался лифта. Ох. Я бы не додумалась. Наверное, поэтому такие, как он, могут смотреть на людей свысока. Немного умнее окружающих, намного умнее меня.   – Спасибо, ты тоже поедешь на последний этаж? – он хмыкает, заходя в лифт, и я быстро забегаю за ним, нажимая кнопку седьмого этажа. Даже не удосужился посмотреть на меня. Достаточно умный, чтобы додуматься до лифта, но от него ощущается такая эмоциональная пустошь. – Твоё имя? Мы видимся уже не первый раз, но ты так и не представился.   – Я не джентльмен, – насмехается. Он открыто смеётся с меня, пусть и не вслух. Для него всё это — шутка. Я бы даже осудила его за то, что он наплевательски относится к чужим жизням, но, видимо, и своя собственная его интересует по минимуму.   – Точно. Как я могла забыть, что ты не знаешь правил поведенческой этики, – я покидаю лифт раньше и занимаю дальнее место в углу: отсюда хорошо видны все этажи и те, кто на них находится. Люди вразнобой распределились по этажам и затихли, когда лифт поехал обратно вниз. Водящий скоро будет тут, и есть шанс, что он окажется возле нашего наблюдательного поста. Какой шанс, что первыми, в кого выстрелят, будем мы? У меня будет время убежать, если сначала выстрелят в парня рядом? Нет. Конечно нет, нельзя так думать. Это же человек. Это не живой щит. Надеюсь, он думает так же и не прикроется мной, если вдруг... Если вдруг нас попытаются убить.   Лифт тормозит на шестом этаже, и по моей спине начинает стекать холодный пот. Из кабины выходит крупный мужчина: на его голове маска лошади, а в руках автомат. Я уже знаю, кого осалят первыми. На этаже находились та девушка с каре и женщина средних лет. Он убьет их. Он даже не даст шанса. Женщина прижимает к себе сумочку, пытаясь прикрыть ею лицо, она плачет и просит не убивать её, но водящий не слышит. Девушка с каре кричит ей бежать и резво перелазит на этаж ниже.   Первая смерть оставила на стене стекающие красные разводы, сумочка испорчена и пробита пулями, платье теряет весь свой цвет. Возможно, она долго выбирала его утром. Возможно, купила его специально для какого-то мероприятия, но это уже не имеет никакого значения. Она мертва. Куда бы эта женщина ни шла, там её могут не ждать.   – Не смотри на неё, – он смотрит на меня, оперевшись рукой о перила, – Если она хотела жить, то бежала бы, а так, – выдерживается пауза, в которой мы молча смотрим друг на друга. Я знаю, что он скажет, он знает, какое впечатление оставит за собой. – Её осалили первой.   Мне не хочется общаться с ним. Возможно, это вынужденная жестокость, возможно, то, как он смотрит на чужие смерти – защитная реакция. Может. А может он просто психопат. Невозможно так спокойно смотреть на чужую смерть. На моём лице ощущается горячая кровь мужчины из квиза. Я всё ещё чувствую его руки на своей шее, ощущаю, с какой ненавистью он кричал на меня, надеясь убить прежде, чем убили бы его. Они все тут психи, каждый из них сожрет другого ради своей жизни.  – Ты сплошное клише, сборный образ того самого умного парня из книг — хладнокровный и весь из себя такой, – я отмалчиваюсь, подбирая правильные слова. – Ублюдок. Никогда не протянешь руку помощи, анализируешь каждый ход на десять шагов вперёд. Почитай как-нибудь Альберта Камю «Посторонний». Увидишь кое что знакомое в главном герое. Это было не нужно. Вся моя тирада была скорее из злобы на такое лёгкое отношение к чужим жизням, ведь это могла быть я. Если бы кто-то усмехнулся на мою смерть, то, скорее всего, у меня бы разбилось сердце.   – Давайте играть сообща! – мой спутник не успел ответить — тот патлатый парень кричал со второго этажа, призывая нас всех к вниманию. За это время, что идёт игра, успели убить ещё троих. Тех двух девушек, чьи тела лежали рядом с друг другом, и мужчину в цилиндре. Скорее всего, его тело лежало где-то на лестницах, потому что я его не видела. И хорошо, что не видела. – Говорите, где находится водящий! Так у нас будет больше шансов проверить все комнаты!  Никто не откликнется. Вероятнее всего, все тут слишком трусливы, чтобы… – Водящий на четвёртом этаже! На пятом все двери заперты! – та девочка альпинистка, она казалась меньше меня, казалась такой хрупкой, но не боялась. Она, видимо, и правда хотела жить, поэтому бежала.  « – Если ты ещё раз запланируешь умереть, то предупреди заранее, чтобы я начала бежать раньше. Сегодня смерть дала мне фору», – мягкая улыбка моей сестры, пощипывающая перекись на запястьях. Она бежала наперегонки со смертью, чтобы успеть ко мне.  Моя сестра обогнала смерть, и я выжила. Если сейчас умру, то это будет зря?   Я сорвалась с места, проверяя каждую дверь, которая была на этаже. Заперто. Где-то должен быть подвох. Водящий ещё ни разу не зашёл на наш этаж, ему нет до этого дела. Но он всегда целился на третий, где бы ни был. Одна из дверей третьего этажа была полностью усеяна дырами от пуль. Только я хотела повернуться, чтобы сказать об этом, как мой спутник уже был за моей спиной.   – Возможно, умный здесь не только я, раз ты успела понять. Но до моего клишированного ума тебе ещё далеко, – он тоже понял и сейчас неспешно шагал в сторону третьего этажа. Его голос всё такой же насмешливый и надменный, словно он с огромным удовольствием мурлычет эти язвительные комментарии.  В это время таймер показывал пять минут до конца. Пять минут, чтобы успеть выжить. Я иду немного впереди, аккуратно выглядывая. Водящего не видно. Я облегченно выдыхаю, собираясь идти дальше. Но стоило только почувствовать спокойствие, как ряд выстрелов проследовал где-то под нами. Я мгновенно отлетаю назад, врезаясь в своего спутника. Он на это только фыркает, двигая нас дальше. Его руки на моих плечах; мы проходим мимо той женщины, которая умерла в самом начале. При виде нее в горле становится ком горечи. Возможно, в следующий раз так буду лежать я.  – Не смотри,– голос прям над ухом, руки толкают меня дальше, но я не могу не смотреть. На пролёте лежит тело того мужчины в цилиндре, а прямо за углом — тела девушек. Мне плохо. Я почти готова задохнуться. Но человек позади очень настойчиво пихает меня вперёд. Гениями оказались не одни мы.  – Ты тоже это заметил, – там стоял этот патлатый парень, готовый открыть дверь. Мы встали рядом, руки с моих плеч пропали. Вёл меня впереди, как живой щит. Мы квиты, пусть я и смогла отделаться от этой идеи. Весь их диалог проходил будто мимо. Я смотрела на время — оставалось две минуты, уже меньше и, конечно, он это заметил. Они оба заметили и спасибо, что были смелее. Наверное, жить им хотелось больше моего. Я зашла второй, сразу после того растрепанного парня, и дверь за нами со скрипом закрылась. Было слишком просто, слишком легко зайти и всё. Голос не объявил победу. Может, зайти должны все? Где-то в тени слышен шорох. Слишком поздно думать над тем, какой исход должен быть у игры. Из тени вышел второй водящий. Капюшон тихо выругался, замечая его, и оттянул меня назад, доставая свою рацию, которую заряжал еще до начала игры. Он целился ею в шею водящего, но получилось лишь зацепить плечо, слегка сбивая человека в маске. Но тот не упал, прикладом всаживаясь под ребра Капюшону и нацеливая на него дуло. Когда патлатый парень с ревом хватается за плечи водящего, я выхожу из оцепенения. Когда долго убегаешь от чего-то — в моменте желаешь быть пойманным. Тебя утомляет вечный бег в никуда, и ты уже забываешь, почему именно боялся чего-то там. Но когда автомат направлен тебе почти в лицо, ты резко вспоминаешь, из-за чего так боялся смерти. Я передумала давать ей фору в этих гонках. Моя рука хватает парня за капюшон, вытягивая его из комнаты и закрывая двери за секунду до обрушивающихся на нее выстрелов. Кажется, даже он выглядел немного изумленно. Карие глаза уставились на меня в каком-то недоумении, но он не позволил этой эмоции задержаться. Рука оттолкнула мою, а сам мужчина поспешно встал.   – Он успеет? – я не узнавала свой голос — сиплый. Или, возможно, после очереди выстрелов меня заложило всесторонне.   – Успеет, – он не дал времени, резко встал, направляясь в сторону двери, но внутри уже никого не было. На этот раз я стояла позади него, оглядывая помещение. Кровь кипела, руки дрожали, пусть я и не до конца осознала, что только что произошло. Плечо странно кололо, но я подумаю над этим немного позже. Таймер показывал пятьдесят секунд. Капюшон снова натянулся на лицо мужчины, и дверь в конце комнаты, которую я заметила только сейчас, резко отворилась. Водящий сцепился с патлатым парнем. Каждый боролся за возможность вдохнуть воздух завтрашнего дня. – Тут нужно два человека! Мне нужен второй! – пятнадцать секунд. — Эй! Арису! — Капюшон бросил ему свою рацию, закрывая дверь перед носом водящего. Значит, патлатый – Арису. Нам надо было остаться. Там же нужно два человека. Капюшон словно снова читает мои мысли, тяжело вздыхая. — Успеют. — Ты звал? — это голос той девочки, похожей на школьницу, в юбке и велосипедках. Та, которая кричала громче всех о местонахождении водящего и скакала по этажам как Тарзан. Как она вовремя, словно сидела там и поджидала последних пяти секунд. ИГРА ПРОЙДЕНА. Один из немногих раз, когда я рада слышать этот голос. Так хочется курить. Так хочется домой. Мы заходим обратно и видим, как водящий скидывает маску, держась за ошейник. — Нет! НЕТНЕТНЕТ. Эта женщина была игроком. Эта женщина проиграла. Мне стало плохо. Внутренности свело, и я опустила глаза себе под ноги. На вид она не старше моей матери, наверняка у нее тоже есть дети или кто-то, к кому она могла бы вернуться, как и все мы тут. Это ведь жестоко. Естественный отбор, да? Я посмотрела на Капюшона. Он точно так думал, глядя на нее своими отрешенными глазами. Или, все же, ты — человек, и тебе тоже жаль? Ошейник взорвался так ожидаемо. Вся сгустившаяся тишина казалась такой привычной. Звук смерти не был шумным, не был страшным криком и не наполнялся рыданиями. У этого места он был иным. Он был в тяжелом дыхании Арису, в шорканье моих кроссовок, пока я пятилась от трупа, в еле слышном звуке кожи, когда девочка альпинистка потерла лицо. Звук смерти наполнялся мелодией выживших. Даже если жалость и заполняла сердца всех – ну, возможно всех – присутствующих, сковывала шею, подгоняла тошноту. Даже несмотря на все это, облегчение, которое мы все испытали, было очевидным. Сегодня мы выжили и еще пять дней будем дышать без страха. Когда Арису и Усаги ушли — спасибо ей за то, что представилась, потому что мысленная тавтология раздражала — мы с Капюшоном остались стоять над трупом женщины. — Чишия. — Извини? — я была слишком занята тем, что следила, как он ощупывал карманы женщины. — Ты спрашивала мое имя, — да, умник, ты, как всегда, вовремя сообразил. — Неужели все это время ты знал, где была комната, и просто молчал? Мы ведь чуть не погибли, ты мог бы...— я не смогла подобрать слов, глядя на его невозмутимое лицо. Ни тени стыда или раскаяния, никакой даже чисто теоретической мысли о жалости к женщине, которую он так бессовестно ощупывал минуту назад. Даже к людям, которые полегли там. — Спасти их или что-то в этом духе? Ты ведь тоже знала, где комната. Могла бы и крикнуть, — на этот раз усмешка была не просто язвительной, а такой победной, будто это моя вина в том, что те люди погибли. Мне хотя бы жаль. Я уже лучше. Мне их жаль. — Но ты не крикнула, потому что твоя жизнь тебе дороже. Ты такая же эгоистка. Мы смотрели друг на друга в залитой кровью комнате. Его белую кофту немного забрызгало, волосы были небрежно убраны назад — весь его вид показывал, насколько он отстранен от всей этой ситуации. И, несмотря на это, обвинял в эгоизме меня. Я ведь не специально, я хотела, но... Но слишком испугалась. Слишком не хотела умирать из-за кого-то. Жалеть мертвых легче, чем помогать живым. — Я Сакура. Его усмешка стала шире, слегка обнажая зубы. Значило ли это, что сегодня я официально выиграла в игре, но проиграла ему? — Сакура, — мое имя с его уст текло как мед, низким бархатистым голосом. — Ты что-то слышала о Пляже? Только увидев его с этой усмешкой, мне показалось, что где-то я уже видела это наглое и уверенное в своей правоте лицо. Возможно, Токио только кажется огромным муравейником. Хотя, ведь есть теория о том, что мы помним все лица, которые когда-либо видели. Я бы даже могла поверить в то, что все это — проекция моего мозга, всего этого в самом деле нет. Мертвый город и в нем мертвая я, от отчаяния лишь придумываю образы, подставляя их к лицам, которые видела долю секунды где-то в метро или магазине около дома, куда часто спускалась поесть посреди ночи. Может, это все социальный эксперимент, и я оказалась самой поддатливой к таким очевидным глупостям? Может, все, кого так пытались подключить до меня, находили камеры или как Чишия ощупывали трупы, ощущая пульс? Может, именно это он и делал? Искал пульс у той несчастной женщины. Интересно, он нащупал его и теперь просто играет комедию передо мной? Идиотка. — Я играла с его участниками в своей первой игре, с девочкой Момокой, — Чишия не выглядел удивленно, только фыркнул, обходя меня и идя к выходу из здания. Постояв минуту, я последовала за ним. — Значит, игра в квиз была с твоим участием. — Я не хотела, чтобы они умирали. Мне жаль, если это были твои друзья, мне правда жаль, — мы тормозим на выходе, он смотрит на меня так же, как в нашу первую встречу — изучающе, совершенно незаинтересованно в моих словах. Я точно встречала этого человека раньше, мне уже знакомо мое имя из этих уст, это мерзкое ощущение, когда он смотрит. Чишия. Возможно, если смотреть на него дольше, то память вернется ко мне, и вспомнить получится. — Они были идиотами. Если в команде была ты, то это была легкая игра, — я почти задыхаюсь в собственном возмущении. — Я ответила на два вопроса! — И почти подставила свою команаду на одном из них, — как много ему известно. Это так раздражает. Если бы он был команде с теми парнями, то, вероятнее всего, шансов бы и не было. Но у кого бы вообще были шансы против кого-то, вроде Чишии, который так уверен в собственной правоте? — Я хочу предложить тебе присоединиться к Пляжу. Я бы мог помочь тебе. Кожу покалывает, я смотрю на него исподлобья, хочу по привычке зацепиться за прядь волос, забывая, что обрезала их. Догадывалась ли я, что попаду сюда, и длинные волосы будут мешать? Конечно не догадывалась. Не догадывалась, что встречусь с Чишией, не догадывалась, что буду видеть смерти людей и сейчас воспринимать их как факт. Будто смерть такая норма, будто я не бегу от нее, как моя сестра бежала из родительского дома. Боялась ли она их так же, как я сейчас боюсь довериться этому человеку? Так же, как я боялась крикнуть о том, где находится верная дверь? Испугалась бы она этого места? Я должна обязательно спросить. Хочу узнать. Я так хочу к ней, так хочу, чтобы она называла меня глупой и гладила по голове. — Ты мне врешь, но я хочу поверить тебе. Не поверить, а понадеяться, что твой нож в спину будет не таким болезненным. Ты не тот, к кому тянут руку за помощью. — Я не тот, кто помогает. Тебе выгодно пойти со мной. Там вода и еда, электричество. — А тебе выгодно? — Буду отдавать тебе еду, которую не люблю. Чишия не дождался моего ответа и пошел в сторону реки Сумида. Мне мало что остается, кроме того, как идти следом. Он ведет меня на верную смерть. Есть ведь такие люди, как он, которые имеют такой короткий список тех, кого бы они могли пожалеть. Не удивлюсь, если в списке только один человек – он сам. Я не боялась идти за ним, мне не страшны ножи в спину или то, что это секта каннибалов, которые заманивают к себе и жрут таких идиоток как я. Ведь не может среди сотни участников этого самого Пляжа не найтись кого-то, кто написан так же, как и я, с таким же ходом мыслей или пустословием, которым я перекрываю свои страхи и необразованность в вопросах выживания. Книги спасли мне жизнь в первой игре, тактика моей сестры спасла во второй, но ни разу я не спасала себя самостоятельно. Надеяться на кого-то стало стилем жизни. Не просто привычкой, такой, как сигареты или не застилать кровать по утрам, а плотоядной манерой, к которой я возвращалась после длительных ремиссий. Вот и сейчас, уверяя себя в том, что иду за Чишией исключительно в целях выживания, что среди людей ведь проще, понимаю, что просто хочу ещё раз возложить на кого-то собственную жизнь, понадеяться на то, что кто-то другой сможет распорядиться мной лучше, чем я сама. – Мы раньше не встречались? – не то, чтобы я хотела встретить его в реальности, хотя, возможно, именно Пограничье соткало из него это абсурдное нечто, состоящее из язвительности, колкости, недоверия и холодного ума. А может, он родился, уже познавшим суть жизни, со сценарием того, что его ожидает дальше? – Возможно, в тот день ты тоже видела те фейерверки. И ты их видел. Значит, ты тоже видел конец нормальной жизни. Были ли у него свои теории на этот счёт? Весь его вид показывал незаинтересованность во мне или диалоге со мной, но надеюсь, у меня будет время узнать лучше, где я могла встречать кого-то, вроде Чишии. Пляж горел ярким огнем среди всего отчаяния, находящегося вокруг, словно весь люд сбредался туда только ради этого дневного момента, когда ты ощущаешь себя нормальным, где громкая музыка обволакивает. Лёгкий эндорфин и всё такое. Эта утопия так очевидно обречена на провал. Это лишь попытка внушить людям, что всё вокруг нормально. Я бы послушала рассуждения того, кто создал это. Чишия лишь усмехнулся на мой недовольный взгляд. Наверняка мы бы сошлись на мнении о том, насколько небезопасно выглядит вся эта конструкция. – Тебе ведь известно, что никакая утопия не сможет существовать вечно? – я смотрела на его спину — прямую и с хорошей осанкой. Мальчик благородных кровей. – Конечно. От этого тут ещё веселее. Представь, что будет, когда всё это рухнет. В вестибюле было шумно и душно. Куча народа. Все пили, веселились и громко беседовали, не думая о том, что завтра половина сляжет трупами, а вскоре сольется с флорой и фауной фальшивого Токио. Добро пожаловать в Утопию, Сакура. Мне ещё предстоит постараться дожить и узреть, как всё это будет рушиться.