По чужим шрамам.

Когда мне только рассказали о Пляже, я даже не подозревала его размах. В голове не укладывалось, как только у них получилось собрать всех этих людей в одном месте, ещё и держать какой-никакой контроль? В таких местах всегда должна быть иерархия, чтобы хаос не накрыл всё это место раньше времени, давая ему просуществовать максимально возможный отрезок. Но утопия рушится быстрее и громче всего остального, как бы грустно не было это признавать.   Я шла за Чишией, еле улавливая его белый силуэт среди мельтешащих ярких цветов. Меня несколько раз чуть не сбили, а один раз попытались затянуть в какую-то танцующую толпу. Но мне было дано четкое указание — идти следом за ним, не отставая, не теряясь.   Я в Пограничье меньше недели, но кажется, словно время тут течёт совсем иначе, словно та игра в квиз была далеким прошлым, о котором я могла бы забыть, но мозг напоминает о той крови. Она была там же, где и сейчас: на лице, руках. Когда шея водящей разлетелась под ошейником, меня охватил животный ужас и страшное облегчение. Сегодня это была не я. Но никто не давал мне гарантий на следующие пять дней, никто не уверял, что завтра эти психи не заставят меня играть снова. Возможно ли, что Чишия обманывает меня ради того, чтобы подсунуть мою жизнь на растерзание вместо своей? Возможно. Пальцы морозит, и я веду ими по лицу, пытаясь избавиться от чужой крови, но она уже стала корочкой, словно часть меня, с которой я вылезла из утроба матери.   Лифт открылся на последнем этаже отеля, из которого был создан Пляж. Вероятнее всего, раньше это был сплошной номер президентского люкса. Но сейчас это больше напоминает огромную переговорную. Вокруг круглого стола стояли люди, сразу кидающие на нас, на меня оценивающие взгляды. Я была как экспонат на выставке, который пришел сам.   — Чишия! Ты выжил! И ещё вернулся не один! — ох, тот самый дьявол — мужчина в расстегнутой гавайской рубашке, шортах под стать верху и тёмных очках. Он говорил с напыщенной театральностью, громко призывая всех обратить на себя внимание. Идеальный оратор. Рядом с ним стоял уже знакомый мужчина из игр в пики, больше похожий на военного. По правую руку от него нечто, далеко напоминающее человека: в рубахе с каким-то глупым принтом, облегающих брюках и пирсингом по всему лицу. Его язык хищно обводит губы. Я отшагиваю ближе к Чишие, почти прижимаясь своим плечом к его. Наверняка даже без физического контакта он чувствует дрожь по всему моему телу.   — Она была с нами в пятёрках пик. Есть потенциал, только слишком трусливая, чтобы соображать быстро, — я дёргаюсь, ощущая пальцы на своих волосах. Женщина в красивом чёрном платье, идеально сидящем по фигуре, обходит меня, тепло улыбаясь. Её длинные волосы блестят и пахнут свежестью.   — Ну, тебе, Чишия, может всё не так плохо. Шляпник говорил, что у всех есть шанс, — она хихикает, отходя от меня, и останавливается около ещё одной женщины: идеальное каре, красные с винным оттенком губы, одежда, подходящая её строгому силуэту. Я сейчас просто провалюсь сквозь землю. Нельзя приводить людей и ставить их так. Это неправильно. Это отвратительно. Почему они смотрят так, словно не подойди я критериям приёма — меня выкинут из окна?   — Мира права! Пляж рад всем желающим! — этот самый Шляпник хлопнул в ладоши, возвращая всеобщее внимание к себе. — Это утопия, где ты можешь жить, перед тем как сыграть на жизнь! Всё включено, все удобства: секс, наркотики и алкоголь. Никаких запретов. Ты можешь продолжать нормальную жизнь, — врёт, везде есть запреты. Нельзя продолжить жизнь в месте с играми, где на кон ставится собственная жизнь. — Нужно соблюдать всего несколько правил, — он подходит ближе, улыбаясь мне прямо в лицо. Я чувствую запах алкоголя, вижу его расширенные зрачки и вспоминаю, почему отказалась в первый раз. — Правило первое — носить только купальники. Чем открытее, тем лучше. Правило второе — все карты принадлежат Пляжу. И третье, последнее правило, — он выдерживает секундную тишину, прежде чем выровняться и с гордостью произнести. — Смерть всем предателям.  Вот оно. То, что уничтожит всю эту утопию или уже уничтожает её. Скорее всего, понемногу разрастается внутри, поглощая всё большие участки этого злополучного места.   — Плюс ко всему, Пляж знает, как выбраться отсюда, — за его спиной вытягивают шторку для проекторов, но она вся зарисована картами, некоторые зачеркнуты. — Это ведь благодаря тебе наша Момока смогла выжить и принести нам четверку треф. Ты смогла помочь нам продвинуться! Если собрать все карты, то мы сможем попасть домой!   Как уверенно сказано, особенно для человека, который не имеет точной правды. Глупости.  — Все сразу? — мой вопрос вызвал у него смешок. Такой, словно я спросила какую-то глупость и должна сейчас же догадаться, что вообще-то — нет.   — Нет конечно, по одному, основываясь на твоём номере, — вот оно что… он — номер один. — Но иногда карты повторяются, и мы стараемся собрать как можно больше колод. Если будешь слушаться, то вскоре твой номер станет однозначным.   Его лелейная улыбка, когда он застегивал на моей руке номер 101, вызвала у меня только ряд противоречий. Это так нелогично. Неужели вы все тут только из-за того, что этот псих владеет восхитительным умением красиво разглагольствовать? Любому человеку известно, что утопия во все времена отрицалась. Она создает не свободное, а послушное общество, ведь в понимании этого термина, если люди разные, то они создают хаос. Поэтому все должны идти под одинаковым мнением, одинаковым планом, не выбиваться из очереди. Людям нужен общий Бог, к которому они внимают, который будет их направлять и являться единственным, кто отличится от этой толпы. И тут такой был. Сам Шляпник. Местный Бог — такой лёгкий и простой, улыбающийся и идущий под номером один, безо всяких сомнений выдумавший всю эту сказку с возвращением, так старательно вбив её в свою и чужие головы. Псих. Олдос Хаксли написал «О дивный новый мир» именно с критикой такой политики. Он показал мир, в котором внешне всё идеально: нет там ни войн, ни бедности. Все счастливы. Но платят за это всей своей личностью, отдают душу и свободу. Всё поверхностное, безопасное, развлекательное. Но правды в этом нет. Лишь то, что внушили, а все поверили. Я не верю и, переводя взгляд на Чишию, который молча слушал всю эту историю, понимаю, что он точно так же считает всё это бредом. Спасибо, Чишия, что я пошла именно за тобой и во всём этом бреду вижу в тебе каплю благоразумия. — Чишия проведет тебя до комнаты! Добро пожаловать на Пляж! — от его голоса хотелось спрятаться. Такие люди давят своим авторитетом, своим присутствием. Давят, чтобы быть тем самым авторитетом.   Мы с Чишией шли пол пути молча. Только сейчас раздражение на плече стало отчетливым, и я чесала его, глядя себе под ноги. Это так раздражало. Я не люблю ждать, а тут нужно ожидать худшего исхода. Там были люди с автоматами, да и сейчас они ходят между этажами, осматривая владения Шляпника. На них не распространяется правило о купальниках.   — Это боевики, они следят за тем, чтобы никто не нарушал правила, — ну конечно, ты читаешь чужие мысли и понимаешь, о чем думает человек, только по его взгляду. Эдакий гений современности.   — Ты такой умный и веришь в его слова о картах?  — Не верю, я же умный, — он усмехается, тормозя около моего номера. Его руки, как и всё время до этого, в карманах. Мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь повторить его манеру с чтением мыслей, но этот бесстрастный взгляд не рассказывает ничего, даже не намекает. — У меня есть некоторые мысли касаемо этого. Может, потом расскажу.   Он уходит, оставляя меня перед дверью в моё новое временное жилье, и мне становится дурно. Без кого-то рядом это место пропитывается душащей энергетикой, и я поспешно захожу в комнату. Обычный отельный номер: двуспальная кровать, стол, небольшое окно, шкаф и дверь в ванну. От вида ванны пробрала дрожь. Теперь чесалось лицо и руки, зуд был почти невыносимый. Тошнотворный. Вещи летели на пол, на кровать. В ванну я зашла в одном нижнем белье, сразу встречая зеркало в полный рост. За такой короткий срок моё лицо словно постарело: волосы снова были в крови, кровь пробралась даже под одежду, на плече красовалась глубокая царапина, которая вызывала дискомфорт всё это время. Вся моя фигура словно стала вызывать дискомфорт. У меня не было проблем относительно своего тела или лица — я не считала себя слишком худой, никогда не думала, что страшная. Я просто никакая. Обычная. Без чего-то, что могло бы выделяться достаточно. Но зеркало всё равно завесила. Не было сил смотреть, как меняется тело, в котором я должна выживать. Тело, покрытое синяками, чужой кровью, шрамами, которые я оставляла сама. Даже кипяток не мог смыть всю эту грязь. Сквозь воду я ощущала, как горела шея, словно её снова сжимают с горячей ненавистью. Плечи разболелись, когда я вспомнила, как их сжимала женщина с первой игры. Я даже не удосужилась узнать её имя. Вся моя фигура, сидящая в ванне, болела. Каждая кость напоминала о том, что четверо людей погибли по непосредственно моей вине. Та женщина из догонялок — она ведь, как и я, хотела домой. А те, кто так и не нашли комнату... Мы же стояли выше остальных, могли крикнуть, где водящий, и спасти хотя бы чью-то жизнь. Чишия, несомненно, был прав. Я такая же эгоистка, как и он сам. Просто ему не режет правдой глаза. Ему без разницы на незаинтересованность в спасении чужих жизней. Он не боится собственного «Я». А меня оно пугает до дрожи в коленях. Пальцы сжимают царапину на плече, давя в неё с усиленной ненавистью. Достаточно, чтобы я вспомнила, как было больно тем, кто не выжил.   Стук в дверь был неожиданным. Когда я поняла, что это стук в дверь ванны, стало немного не по себе. Я хвастаюсь за первое, что попадается мне под руку, и окутываюсь полотенцем.   Только бы не те парни с автоматами, только бы не обед из моего мяса. Я же костлявая и наверняка отвратительная на вкус. Люди с тату, по факту, отвратительные на вкус — так говорят людоеды. — Извини, я принесла тебе бинт и перекись, мне сказали, что ты ранена, — по ту сторону двери стояла девушка, возможно, моя одногодка, высокая и фигуристая, с волосами, заплетенными в дреды. Как нелепо я смотрюсь со сжатым в руках феном и в одном лишь полотенце. — Я Куина. Испугала, да? Я неловко извиняюсь, откладывая фен, и сажусь на край кровати, пока она раскладывает всё, что принесла. — Извини, мне не сказали, что кто-то придёт. Я Сакура, — она только машет руками, улыбаясь с неловкостью человека, который ворвался в чужой номер. Может, подумала, что топлюсь. Я была непосредственно близка. Но Куина не выглядела злой. Она была улыбчивой и немного смущенной моим видом. Сил на поиск вещей не было. Где бы эти купальники не выдавали, я была слишком уставшей для этого. — Я вообще пришла почти сразу, но ты так долго не открывала, и я подумала, что что-то произошло. Мне рассказали о твоих играх. Наверное, нелегко, — я была благодарна этой тихой помощи. Как и говорила, не может Пляж населять только всякое мудло. Есть ещё и женщины. И как повезло, что среди всех женщин была она. — Я принесла тебе купальник. Вообще, они должны быть в номере, но чаще всего там достаточно скудный выбор — под стиль Шляпника, знаешь. Мы тихо хихикнули, и я позволила ей обработать мою царапину. Может, меня задели в игре пик? Скорее всего, так и было. Я смотрела на девушку, и в голове зрело, что её не отправляли те люди из президентского люкса. Какое им дело до меня? Таких на Пляж может приходить десятки в день. Может, меньше, но достаточно, чтобы не обращать внимания на каждого. Она знала, где мой номер, знала, что я ранена. Она слишком много знала. — Тебя ведь Чишия отправил? Ой! Ты не подумай, я не против. Просто, ну, немного очевидно, понимаешь. Куина не выглядела смущено или как-то раздраженно от этого, только кивнула, закрепляя повязку на плече. — Он сказал, что ты ранена и сама никогда не выйдешь отсюда. Но вообще, напрямую не отправлял, только сказал, что какая-то трусишка будет прятаться в своём номере, пока виза не истечет, — спасибо за рекомендацию, Чишия. Мне достаточно закатить глаза, чтобы она рассмеялась, потрепав меня по мокрым волосам. — Ты не подумай ничего плохого, просто первое время я тоже не чувствовала себя уверенно, и меня тоже привёл Чишия. Поэтому я чувствую с тобой небольшое родство. Он иногда бывает груб, но редко со зла, — ох, я заметила. Как можно не заметить, что до джентльмена ему ещё шагать, как до Эйфелевой башни пешком вверх. Мы с Куиной и правда поладили. Она оказалась очень приятной, и в моей голове не укладывалось, как кто-то, вроде нее, может общаться с кем-то, вроде Чишии – грубияном и хамом? Он напоминал мне врачей из больницы, в которую я попала в девятнадцать. Тогда с рассеченными венами я лежала под капельницами. Врачи настойчиво спрашивали, приедет ли кто-то из взрослых, но я лишь отрицательно махала головой. Моей сестры было достаточно, зачем им родители? Они все смотрели на меня так уставше, особенно психотерапевт, приставленный ко мне. Все шепотом переговаривали о том, что сейчас и так вирус ходит, так еще и я, словно им забот мало с этими инфицированными. Тогда я впервые почувствовала вину за то, что я — это я. Все безучастно ходили мимо, никто не смотрел на меня. Я все еще помню, как меня туда привезли, помню, как никто не смотрел. Помню, как никому не было дела до моей жизни. Но что-то из всех этих грязных воспоминаний было упущено, что-то мой мозг вычеркнул и оставил меня без чего-то важного. Или кого-то. — Ох, врачи и правда бывают жестоки. Когда я впервые записалась на пластику, ко мне было такое же отношение. Но благо, можно было сменить клинику. Не могу себе представить, чтобы они так относились к девятнадцатилетней девочке. Все ведь допускают ошибки. А касательного того, что твой мозг вычеркнул, это можешь узнать у Чишии. Он был студентом медиком. Ну, до того, как попал сюда, – меня пробрала дрожь, в голове всплыли силуэты людей, руки, прижимающие к моим запястьям полотенце, тихий шепот. Или, возможно, это был крик. Я резко дергаюсь, вырываясь из рук Куины. – Ох! Извини, мне следовало подумать, прежде чем... Я мотнула головой. – Нет, просто вспомнила одну неприятность, – на моей руке аккуратно была выбита сакура, которой я пыталась перекрыть все свои шрамы. – Однажды мне сказали, что я поступаю очень жестоко, пытаясь убить себя, ведь мое имя такое значимое. Сакура быстро отцветает, умирает быстрее, чем ты успеваешь ею насладиться. Но всегда возвращается. По сути, она не погибает, а лишь засыпает на определенный срок. Но всегда возвращается, с каждым годом возводя вокруг себя все больший ажиотаж. То есть я просто отцвела, чтобы вернуться еще более живой и яркой своей версией. Я не помню, кто именно сказал мне это, но безумно благодарна тому человеку. Сколько бы отчаяния на меня не сваливалось, я живу с мыслью, что это лишь временно, и вскоре я снова вернусь еще ярче, чем уходила. С души упал груз. В реальном мире рассказать что-то подобное было тяжело. Все люди казались никакими. Не теми, кто поймет, не теми, кто услышит. Но Куина... Она была какой-то другой. У нее тоже был внутренний конфликт, тяжелая ситуация, где никто не тянул руку помощи. Куина справлялась со всем своим страхом в одиночестве, и меня искренне радовало, что у неё получилось с этим справиться. Она заслуживала возможности выжить и вернуться домой. Из всех, кого я встречала тут, Куина заслуживала этого больше, чем кто-либо другой. Она должна вернуться к матери. Возможно, после всего, что Куина прошла, отец сможет понять и принять свою дочь. В глазах застоялись слезы. Мы с Куиной молча переглянулись, прежде чем сцепиться в объятиях. Мне так этого не хватало. Она пахла как моя сестра. На секунду мне привиделось, что это она нашла меня среди всего этого кошмара, и сейчас мы пойдем домой. – Спасибо тебе. Постарайся выжить, чтобы я могла найти тебя в нашем настоящем. Я пообещала, что постараюсь. Ради Куины, моей сестры и того человека, который подарил мне веру в жизнь. Мне нужно найти его и обязательно поблагодарить. Но для начала нужно вспомнить, кто это.

***

Выбор купальника Куины не сильно отличался от того, что был в шкафу. Только в шкафу он был ляпистим, с глупым принтом в цветочек. А тот, который принесла она — бордовый, скорее винное бикини с треугольными чашечками, с завязками на шее и под грудью. Плавки тоже были на завязках. Ходить только в купальнике, еще и в таком открытом, я не хотела. Поэтому, обыскав весь номер, нашла шорты под кроватью. Они были лишь слегка прикрывающими бедра, но это лучше, чем вообще без них. Утром на Пляже не было почти никого, только редкие люди, сидящие около бассейна. Возможно, они еще не ложились, а может, только вернулись с игры. На шезлонге сидела парочка, жадно прижимающаяся друг к другу. Парень был в потрепанной одежде, слегка измазан грязью. Встречает после игры. На ужине Куина рассказала мне о крыше, на которой можно проветриться, если совсем невмоготу. Мне было вполне себе нормально, хотелось курить, хотелось бросить. Хотелось бросить себя. Интересно, что случится, если кто-то из этой парочки не вернется? Так безрассудно влюбляться в этом месте, так эгоистично влюблять в себя. Ведь кто-то из них наверняка умрет, и второму останется лишь поглощаться отчаянием от чужой смерти. Выживут ли они друг без друга? Любовью правит Сатана, раз она настигла их тут. А чувствовала ли я её когда-либо? Была ли я погружена в кого-то всей душой и телом? Сердце сковывало. Я выбирала одиночество. Бежала, ощущая привязанность, боясь её как чумы. Любовь была моей фобией наравне с казнью. Чувства могли быть любыми, но они не должны напоминать страх. Страх за чужую жизнь. Видеть созвучность с чужим именем во всех словах, искать глазами в каждом прохожем. Нужно беречься ее. Нужно курить, когда страшно, и оно вытравит из меня мысли об этом грехе. О грешном желании быть с кем-то, быть для кого-то кем-то. Отчаянно тянуть руки к тому, кто не протянет их в ответ. К тому, кто даже не предлагал эту руку. Я не хочу, чтобы моей душой и телом правил Сатана. Кто угодно, но не он. Чишия сидел на краю крыши, глядя на тех же людей, на которых смотрела я. Мой приход не удивил его, даже не заставил повернуть голову. Капюшон прикрывал лицо, руки спрятаны в карманах. Его сущность пряталось под этой белой кофтой, как я когда-то пряталась под одеялом от призраков из шкафа. Никаких призраков не существует. И то, от чего прячется он, тоже лишь выдумка. Мне не хотелось говорить с ним, также как и ему со мной. Диалоги с ним вгоняли в чувство отчаяния и нежелания прекращать говорить. Он отрицал любую мою идею, как назойливую муху, которая досаждала. Мы сидели на разных краях, между нами был прохладный ветер и спокойная тишина. Сигарета в губах тлела, обжигая. От каждого вдоха горло саднило сильнее, как от молчания, когда сказать хочется многое, но нельзя. Мои сигареты и его молчание. Он незнакомец, который нагоняет на меня странное дежавю. – Ты не похож на кого-то, кто интересуется любовными делами других людей, — он словно только заметил то, что я вообще сижу тут, медленно повернул голову в мою сторону и только пожал плечами. – Не интересуюсь. Мне просто интересно, кто из них умрет раньше, — такое откровение в мыслях удивило меня. Я тоже думала насчет этого, но будто это озвучить в слух равняется насмехаться над чувствами кого-то. Насколько мне известно, некоторые вещи не особо подлежат контролю. Влюбись я в кого-то тут, даже в того же Чишию, смогла бы сбежать? Куда бы я могла бежать в таком случае? – Никогда не любил? — на этот раз он уже не смотрел на кого-то, а потуплено глядел в сторону горизонта. — Любовь — это слабость, особенно в Пограничье, — возможно, он прав. Конечно, он прав. Я сама так считаю, но будто такое умозаключение немного расстраивает. — Меня не интересуют чувства. — Но это не то, что можно контролировать. Когда ты влюбляешься, то у тебя начинают болеть его раны. Может, даже хорошо, что они нашли друг друга. Наверняка с кем-то тут не так страшно, — я поджимаю колени, обнимая их. Мне и правда страшно одной, даже зная, что где-то тут существует Куина. Одиночество поглощало меня всё быстрее и быстрее. — Если захочешь влюбиться, то выбери кого-то другого, — я ощущаю его взгляд, ощущаю эти изучающие глаза, которые норовят пролезть мне под кожу. Или он уже был под ней? Знал о том, чего я боюсь, знал о том, что я слишком труслива, чтобы влюбиться? — Боишься, что я пойму, где твои раны? Чишия фыркает, поднимаясь со своего места. Его силуэт в утреннем солнце смотрелся почти по-божески. Светлые волосы слегка колыхаются на ветру, глаза сужаются, глядя в мои. Пытаешься понять, кто перед тобой? Я и сама не знаю кто сидит тут, Чишия. — Боюсь, что твои будут мешать слишком сильно. Он оставил меня там одну. В тишине и со своими последними словами, выброшенными на ветер. Это останется на этой крыше. Но мне даже показалось, что он был похож на человека. Даже если всего на секунду.

***

До следующей игры оставалось три дня. В тот же день я активно избегала Чишии и, к своему сожалению, Куину тоже. Она ходила с ним почти всегда. Они тихо перешептывались, разглядывая людей. Где бы я не проходила, как бы не старалась, его цепкий взгляд всегда ловил меня, всегда находил, оставляя на коже горячие ощущения, словно по ней прошлись раскалённым железом. Я не хотела обсуждать его откровение тогда на крыше. Это казалось мне чем-то нелепым. Такие люди, как он, не говорят таких вещей через неделю знакомства. Такие люди, как он, вообще не говорят подобного. В этом чувствуется злой замысел. Странно рассуждать об этом, глядя в тарелку с едой. Но консервы, которые подают тут в обед, не лезли в горло. А вся личность Чишии намеревалась пролезть и заполнить все участки мозга, как раковая опухоль, которая только разрастается, если её игнорировать. Курить хотелось очень. Хватая кофту, которую мне учтиво выдала Куина, и забывая о тарелке с обедом, я взлетаю по лестничным пролётам, едва не сбивая с ног тех, кто проходил мимо. Боевики вели себя странно в последнее время. Более хамоватые могли сбить тебя с ног, даже если вы не проходили мимо друг друга — они захотят пройти мимо. Что за показательность? Я даже слышала, что Нираги — тот парень в странной рубашке — чуть не затянул какую-то девушку к себе в номер. Я уверена, что он затягивал. Только на этот раз у этого всего была шумная огласка. Наверное, из-за неудачи, которую он потерпел. Дверь крыши едва слышно скрипит, обдавая меня легкой прохладой. Кожа покрывается приятными мурашками, и я глубоко вдыхаю. Куина посоветовала бегать на крышу каждый раз, когда рука потянется к сигаретам. — Рано или поздно тебе надоест туда бегать. Как она ошибалась. Возможно, я должна возгордиться своей преданностью этому делу, но подумаю об этом позже, потому что сегодня на крыше была не я одна. Аккурат выглянув из-за угла, я увидела стоящего Чишию. Он повернул голову в мою сторону, слегка склонив её. Его протяжное вдумчивое мычание было слышно даже через шум Пляжа. — Сегодня ты едешь на игру — распоряжение Шляпника, — он почти мурлычет эти слова, усмехаясь моему удивлению. Подловил меня тут только ради того, чтобы выкинуть эту новость. Как учтиво с его стороны. — У меня ещё есть дни, — на это он лишь отмахнулся, разворачиваясь на пятках. — Распоряжение Шляпника, — он повторил это с такой же интонацией и не дал мне времени на ответ, дверь за его спиной со скрипом закрылась. На этот раз мурашки были неприятными, колючими, почти болезненными. Я так надеялась на то, что это неудачная шутка. Так хотела поверить в то, что это из-за дотошности его характера, месть за мою беготню от их дуэта, как я опускала глаза в пол и сливалась с толпой, стоило мне увидеть знакомое очертание белого капюшона. Но Чишия не шутил. И сейчас я стою в вестибюле, глядя на свой номер в списке на игру. Со мной в списке были незнакомые номера и один, который я запомнила как Отче наш. Почти выбила в памяти черными чернилами. Чишия стоял около машины так непринужденно, словно мы ехали на прогулку с классом, услужливо уступил мне место посередине и сел рядышком. Какой хороший мальчик. Прям ничего и не скажешь. Рядом с нами сидела парочка, за которой мы недавно наблюдали с крыши. Разве у него уже заканчивается виза? Я почти уверена, что нет. Но он едет, крепко сжимая руки своей суженой. Не переживайте, если это игра с одним победителем, у нас всех нет шансов. Выиграет Чишия. В машине было тихо, все сидели, думая о своём. Чишия безучастно смотрел в окно, я старалась не создавать ему лишний дискомфорт, держась на максимально возможном расстоянии. Но каждая кочка только прижимала нас сильнее друг к другу. Казалось, словно его это совершенно не смущало. Мои голые ноги прижимались к его, плечо к плечу. Мы не были союзниками, но я не видела в Чишие врага. Когда мы обсуждали с Куиной возможную игру, она советовала просто держаться его: « — Будь к нему ближе. Если не знаешь, что делать — будь около Чишии. Он точно знает». В общем, так и планировалось. Конечно, если это игры пик или треф, я буду ощущать себя увереннее, но всё равно легче от того, что он будет рядом. Мне не нравилось ощущение доверия к нему. Он не должен вызывать доверие. Но я вспоминаю нашу первую встречу, его цепкие руки, ведущие меня по коридору жилого комплекса, язвительные комментарии, вызывающие раздражение. Чишия казался таким привычным в своём скафандре из колкостей. Я ворую из прошлого оправдания для него, что вся его натура — только защита. Он бы не был так жесток к тому, кого принял под свой купол. Машина тормозит около высокого здания. Это был офис какой-то страховой компании, я помню, как ходила сюда с родителями, когда они открывали свой магазин. Тут около двадцати этажей, на каждом горит тусклый свет. Словно сейчас там остались единицы работников, которым нужно внести какие-то правки в таблицах, а потом они пойдут на ближайшую ветку метро, а может в бар отметить премию, которую выписали всему отделу. Возможно, раньше так и было. Автоматическая дверь впускает нас внутрь, там уже сидят несколько людей: парень в школьной форме, потерянный, смотрящий на всех исподлобья. Возможно, это его первая игра. Крупный и округлый мужчина в деловом костюме; его рубашка покрыта запекшейся кровью, сальные волосы прилипли к потному лбу. Я только брезгливо морщусь, переводя глаза к остальным. Две женщины, держащие друг друга за руки, у одной из них слегка округлый живот. Моё лицо бледнеет. Я не хочу играть против неё. Я не хочу. Чишия протягивает мне телефон, слегка кивая. Я понимаю, знаю, на что он намекает, но тошнота, подступившая к горлу, не проходит. Я понимаю, что ей предстоит играть вместе с ним, и мне становится только хуже. Ты не поможешь ей. Механический привычный голос оглашает конец регистрации. Я ведь не должна быть тут. Не должна судорожно впиваться ногтями в кожу руки, не должна видеть её смерть. Но увижу. Точно увижу. ИГРА: КОРОЛИ И ПРИНЦЕССА СЛОЖНОСТЬ: СЕМЁРКА ЧЕРВИ. ПРАВИЛА: один из игроков назначается принцессой.  Остальные игроки – короли. Их задача — найти башню принцессы за отведённые сорок минут. У принцессы есть возможность помогать одному участнику каждые пять минут. Те, кто доберется до принцессы раньше остальных, уходит вместе с ней. Если никто не успевает, игра автоматически заканчивается для всех участников.  Игра начнется, как только принцесса войдет в башню. Я чувствую, как сжимается горло. На моём телефоне загорелась картинка мужчины в короне. Чишия смотрит на меня своим привычным пустым взглядом. Вот оно что, принцесса – ты. Беременная женщина обнимает свой живот, женщина рядом с ней поджимает губы, кладя свою руку поверх её. Мужчина оттягивает галстук, который оборачивал его шею. Школьник схватился за голову, тяжело дыша. Парочка, приехавшая с нами, крепко сжали руки друг друга. Это ведь игра червей. Куина как-то рассказывала мне, что в таких играх всегда есть подвох. Могу ли я как-то помочь им? Ногти впиваются в ладони, и по спине начинает бежать холодный пот. Чишия стоит перед дверьми лифта и, я надеюсь, чувствует этот мой умоляющий взгляд. Пожалуйста. Пожалуйста, не убивай меня сегодня. Дверь лифта открывается, приглашая Чишию внутрь. Глядя на всех присутствующих, я понимаю, что сегодня умирать не хочет никто. Но они не знают Чишию. Даже если им не хочется — они всё равно умрут.