По чужим шрамам.

Что бы было, не родись я? Что, если бы меня не существовало в этом мире? Вероятнее всего, это произошло бы, не разочаруй сестра родителей. А возможно, не захоти они ещё одну причину кичиться перед соседями и родственниками. Вообще миллионы вариаций мира, в котором не было бы меня. Ничего не изменится. Если я сейчас умру, то никто не заметит разницы. Или во мне толкует это странное чувство ещё с детства? Желание быть замеченной хотя бы мертвецом. Бывая на похоронах разных людей ещё в детстве с родителями, я слышала только хорошее. Отчего-то людям не особо симпатизирует мысль об оскорблении покойников. Но было бы славно, поступай они так же и с живыми. Возможно, можно было бы избежать многих смертей. А не родись я или умри в родительском доме... Ну... Не ушло бы столько кубометров воды, столько, как мне казалось, потраченного электричества. Мои ученики нашли бы другую репетиторку. Квартира бы обживалась другими людьми. Тот кот около магазина не получал бы банку сардин от ещё одного человека. Его и так кормили все, от того он и стал таким огромным и толстым. Никто бы не тратил уйму денег на всякие детские гештальты. Минус один человек с вечным синдромом жертвы. Сплошные плюсы. Никто не пострадает от отсутствия кого-то вроде меня. Но есть и другие варианты. Где мне хватает сил, и я всё-таки поступаю по направлению музыки. Играю в сольных проектах или в группах. А может, даже в каком-то дуэте, который колесит по всей Европе, Азии и остальным странам, доступным для перелётов. Тогда был бы резон оплакивать хорошую пианистку и музыкантшу, цитировать её, разбирать интервью на эти самые цитаты. Было бы наверняка интересно стать идолом. Такие мысли всех греют. Все желают значимости, но не всем она вручается при рождении. Кто-то должен быть простым человеком, чтобы мир не схлопнулся от количества идолов. Как сложно было бы жить в мире с миллиардами успешных людей, без неудачников и тех, на фоне которых ты выглядишь удачно. Это было бы невыносимо сложно. Ведь глядя именно на этих людей, ты ищешь повод стать лучше. Всё для того, чтобы не стать ими. Ну, есть шанс, что я не бесполезна. Пусть смотрят и боятся быть мной. Хотя быть мной бывает сложно. Тяжёлые и плотоядные мысли поражают каждый участок мозга, добираются до физической оболочки. Нет выбора, кроме как беспощадно глушить это хотя бы чем-то. Я хотя бы могу понять себя за физическую боль. Простить саму себя за вечное желание страдать. Но эта боль внутренняя. За неё прощать не получается. За неё я и кромсала себя, а потом утирала подтеки и жалела это несчастное тело. Вечный цикл. И ему следовало бы закончиться. Но почему-то меня не спросили о желании выживать, а потом так злились, словно я заставила их спасать себя же. Вообще-то злиться должна я. Ведь это они заставили меня жить, даже если я была против. Это они дали мне имя Сакура, и мне пришлось отцветать подобно этим цветам. Ведь это они обрубили мне крылья. Ведь это из-за них всех я тут. Нет человека страшнее, чем тот, который хочет мстить. Месть – источник мотивации для слабых. Слабая ли я? Однозначно. Но хочу ли я мстить на самом деле? Или всё это только прикрытие моего отчаяния? Мол, так травмировали, что теперь я не умею иначе. Вообще-то умею. Если бы меня не стало, то мир лишился бы такого человека. Кого-то, кто выберется из Пограничья и станет кем-то. Нужно обязательно стать кем-то стоящим. Иначе всё это насмарку. Такая двуличность преследует меня всегда. В один момент я осознаю собственную слабость, понимаю, какая я ничтожная относительно остальных. Но потом сижу и зализываю свои раны, вторя о том, что все слабые, и я такая не одна. Но среди всех слабых существуют такие люди, как Куина или Чишия, Арису и Усаги, тот мужчина Агуни. Да даже Шляпник. Они ведь однозначно более способные и приспособленные к этому миру. Смогли научиться не просто существовать тут, а почти полноценно жить. Все их таланты были нескончаемо полезны. А мой талант выживать не особо актуален, потому что череда случайностей, которые доводят меня до победы, оставляют позади себя страшный хаос и разруху. У всего есть своя цена. Иногда она неравносильна. «Жизнь - это трагедия, когда видишь её крупным планом, и комедия, когда смотришь на неё издали».  «Если все кошки в мире исчезнут».

***

Чишия шагал впереди меня неспешно и размерено, почти бесшумно. Его фигура в белом была на контрасте с окружающей темнотой, пусть и рассвет почти наступил. Тут, в окружении высоких домов на тонкой улочке, никакие лучи не достают. Лианы обвивают дом медленно и тягуче. Не верится, что где-то там я раньше жила. Если пройти немного дальше по улочке, прям около кафешки и небольшого круглосуточного будет мой дом. Справа от меня жила пара с детьми, но дети не шумели и здоровались со мной на улице. Слева женщина, которая работала в ночную смену. Когда она только заехала, то просила в определенные дни сильно не шуметь, но я не шумела вовсе. Мы иногда виделись утром, когда я перед сном заходила позавтракать в круглосуточный, а она, идя с работы, шла за продуктами. Было комично и забавно. Интересно, как сложилась их жизнь в Пограничье? Попали ли они вообще сюда, или им повезло больше, и выбора не давали? Может, им повезло просто умереть? Чишия молча заворачивает в аптеку, ту же, что и тогда. Я не смела ослушаться, заходя за ним. Сейчас, когда силы остались на игре, а остатки мужества сгинули где-то по дороге, я хотела простой помощи. Пусть я и не сказала ничего в процессе нашей мучительной прогулки, думаю, он всё понял. Слышал, как шаркают мои ноги, почти не отрываясь от земли. Как кашель пронизывает тишину между нами, натягивая тетиву всё сильнее. Только неизвестно, откуда будет выстрел. В аптеке всё так же тихо, почти мучительно. Мне помнится тихая музыка, играющая тут в обычные дни, ненавязчивая. Скорее всего, специальное радио для этой сети. Всегда были небольшие очереди из пенсионеров, ведь фармацевт отсюда работала уже лет пятнадцать и знала всех. Это всё нарушено Пограничьем и осталось лишь тонким воспоминанием. Которое я, вероятнее всего, забуду. Чишия заворачивает на знакомый склад и жестом указывает на стол. Совсем недавно ты оперировал на нём самого себя, а теперь приглашаешь меня. Как мило. Морщусь от неприятного чувства, словно именно его помощь начинает казаться ненужной и лишней. Возможно, наша тонкая связь была придумана мной. Эти переглядки на пляже, его ухмылки и странные шуточки. Цитирование меня же. И это проклятье. «Боюсь, что твои будут мешать сильнее». «Ноль исключительно важен». Что ты от меня хочешь, и что это за игры? Мы ведь не находимся в личной игре червей. – Так и думал, что Куина не сможет нормально, – его бурчание, недовольные вздохи, когда осматривает плечо. Я сама стянула кофту, не давая нам поводов для лишних прикосновений. На сегодня лимит случайностей исчерпался. Рана потемнела и покрылась странной корочкой. Чтобы рассмотреть это, мне пришлось почти с кожей отодрать бинт. Возможно, всё было бы не так плохо, меняй я повязку. Но кто же знал? Кто бы следил? Чишия снова вздыхает. Я опять ощущаю себя ребенком-аутистом без каких либо продвижений в лечении. Моя скорченная фигура, вероятнее всего, вызвала толику жалости. Может то, как я исхудала за всё время, ещё больше придало мне разбитый вид, и Чишия сам пошел искать перекись и бинты? Наверняка вызываю жалость. Или это его план. Но даже пытаться как-то страдать по ситуации, о которой я рыдала пару часов назад, у меня не выходило. Пальцы впивались в запястья, вдавливались в вены, но ничего. Только тупая боль, которую я уже испытывала на данный момент. Но то отчаяние, которое было в моменте смерти Юи, как я видела её падающее тело, как на осколки разлетались мои остатки веры в людей... Ногти давят на вены сильнее. Как раньше я уже поступала. А тот парень-подросток... Как правила игры стали прозрачно ясными... Девушка, которую я не смогла убить... Я вижу выступающую на запястьях кровь и чувствую горячую слезу, стекающую по щеке. Почему я ничего не чувствую? Где вся моя вселенская жалость к ним? Где моё раскаяние перед Чишией? Сейчас я не чувствую благодарности даже за помощь. Может, это просто этап моей личности? Возможно, завтра я снова начну ощущать эти чувства с горкой. Может, сейчас Чишия подлатает меня, и всё моё человеческое стечет обратно внутрь? Его карие глаза смотрят в такие же мои. Пальцы крепко сжимают запястья, которыми я раздирала кожу. Я ощущаю безутешное желание быть понятой. Чтобы он объяснил, как живёт с этим ничем внутри. — Ты не заставишь себя жалеть. Голову прошибает почти физически ощутимый удар. Снова та же больница. Та же ванна. Тот же врач без лица. Его руки надежно сжимают мои запястья, отводя от изрезанной руки. Подальше от меня. — Ты не заставишь себя сожалеть об этом. И никто не должен заставлять тебя. Мне девятнадцать, меня успокаивает парень постарше, врач. Кем ты был? Как ты выглядел? Вглядываясь в Чишию, я надеюсь вспомнить. Они так похожи. Врач из моей памяти говорит голосом Чишии. У них такой схожий слог. Всё так похоже... Почему же я страдаю от невозможности вспомнить? Это словно слово, которое крутится на языке. Еда, о которой ты мечтаешь, но в магазине её не оказывается. Событие, которое ждёшь очень долго, но оно не происходит. От моего воспоминания и Чишии идентично такое же ощущение. Раздражение от невозможности контролировать. Невозможности вспомнить. Невозможность изменить ход событий. Его пальцы с врачебной точностью проходят по моему покалеченному плечу; ватка в его руках с каким-то нажимом оттирает грязь. Всё это нажим. Какое-то одолжение за спасение? Но я спасала себя. Ведь таких действий и мыслей он ждёт от меня? Он точно высчитал уровень моей тревожности и уверено пользуется им. Прекрасно понимает, что я не задерживаюсь ни с одной из своих мыслей, а иногда повторяю одну и ту же идею в голове, пока не надоест. Конечно, он всё это понимает. Плечо лишь слегка щиплет от нанесения успокаивающего крема, лёгкий дискомфорт от плотного жгута из бинтов. Всё это мелочи. Самое страшное на боку. Там растянулся неглубокий порез от тазовой косточки до области под грудью. Он не был проблематичным, но я понимала, что если сейчас не обработать, то проблема будет. Очень и очень скоро. Стискиваю зубы в надежде, что Чишия не решит причинять мне боль с особым вниманием к деталям, что быстро всё сделает и просто оставит меня тут. Но он всё ещё парень в белом капюшоне, которого я встретила здесь впервые. Кожа покрывается мурашками, а волосы встают дыбом, когда его пальцы ощупывают порез, слегка давят по бокам. Возможно, просматривает ущерб. А может просто желает мне смерти. Ватка. Мазь. Весь этот момент хочется игнорировать его навязчивые руки, его близость к местам, где её быть не должно. Я не помню, чтобы врачи так делали. Не приглаживали место ранения на пару секунд дольше, не дули на ранки, когда щипалось. Не делали этого всего. Он делал. Сдавливал талию под бинтами с каким-то усердием, после того, как почти нежничал. Может, тут не одна я бегаю от мнения ко мнению. — То, что ты сказал после игры... — Просто слышал ваши диалоги. Прекрати думать слишком много. Он отходит от меня, пропуская промозглый воздух между нами. Солнце уже должно было встать, а мы так и стояли на этом злополучном складе. Словно запустили катастрофу, и она медленно начинала разворачиваться. Прямо тут. На этом складе. После той игры. Когда я в запекшейся чужой крови, а его руки в свежей моей. Наверняка ты тоже это понимаешь, но предпочитаешь, подобно мне, отмолчаться и надеяться, что пройдет. Как простая простуда перед важным мероприятием. Сейчас посплю, и она пройдет. Но сколько разочарований, когда утром становится только хуже. Я молча слезаю со стола и обхожу его, покидая аптеку. Идти всё так же сложно, шаги даются с потугами, но я иду. Шаг за шагом. Переулок заканчивается, и до пляжа моим шагом приличные часа полтора. Но ведь это не так сложно. Если я упаду, то ему ведь хватит совести помочь. Хватит? Оборачиваясь, я понимаю, что Чишии сзади нет. Путь до пляжа и правда был таким, каким я его представляла – долгим и дотошным. Сложным. Пить захотелось уже через минут десять, а от мыслей о еде голова шла кругом. Солнце было почти на самом верху. Если рассуждать логически, то времени до следующей игры у меня достаточно, и я успею понять всю подноготную пляжа и его обитателей. В особенности его. Чишия ощущался как неприятная морось. Его не передавали в прогнозе, он не чувствовался рядом. Его не было в моих планах, и я не успела подготовиться. Но он произошел. Заставил меня думать в игре, даже если и его собственными мыслями. Провоцирует на раскрытие самого себя. Он понимает, какие условия выставляет для меня, как я его ощущаю, и что волосы дыбом встали не от чувства опасности, а от чрезмерного ощущения кого-либо. Раньше сбегать было проще. Но он закрыл меня с собой в одной клетке и ждал. Ждал, пока голод одолеет страх. И всё шло по его плану. Заходя в холл пляжа, я видела лишь редких жаворонков, относительно этого места. Всё вокруг спало. Запах алкоголя не выветривался отсюда. Даже когда я шла по лестнице на свой этаж, запах был более чем отчетливым. Останавливаюсь на своём законном втором этаже и мне кажется, что нужно идти выше. Если мне нужны ответы, то не нужно следить за Чишией или пытаться уловить ход его действий. Если спрошу, то всё получится. Если узнаю просто напрямую. Сначала покурю. Пролеты даются проще, когда не думаешь о том, что пару часов назад взбиралась по лестнице ради выживания. Просто не думать об этом, о ноющем теле. Только о сигаре, зажатой в зубах, и Чишие, который водит меня за нос. На крыше открывался лучший обзор на пляж. Ночью можно было увидеть всё, что происходило, и каждого, кто проходил под твоими ногами. Возможно, вскоре я увижу и её — девушку, которая шла по головам, треща чужими костями, а черепа ломились под тяжелыми шагами. Это только стремление к выживанию. Могу понять. Но оправдать не получается. Совсем недавно они сидели на шезлонге возле бассейна. Держались за руки и шептались о своём. Но сейчас шезлонг пуст. Больше они не посидят там и не обсудят игру. А ведь он мог выжить, но доверился ей. Захотел помочь. Его любовь и доверие сыграли против. Понять его у меня не выходит. Ради кого-то? Неразумно. Он бы выжил, но она... Зажигалка чиркает три раза перед тем, как дать огонь, и сквозь эти звуки я слышу, как кто-то тихо разговаривает где-то рядом со мной. Пройти к другому боку, и услышать можно будет лучше. Крадусь почти неслышно; ноги аккурат ступают по крыше. Я слышу знакомый женский голос, но не могу вырвать образ из своей памяти. — Если мы поступим так, то карты пляжа будут у нас, – этот голос я бы не спутала ни с чьим иным. Он говорит это в своей привычной манере, приводит аргументы. Вот что это за план. Ты хочешь забрать карты пляжа, а значит, стать предателем. Нарушить правила. Ты хочешь рискнуть. Но явно не собой. — И тогда все четверо смогут уйти. Я сижу там, вжимаюсь в угол, надеясь слиться с ним, ожидая чего-то. Он хочет уйти? Они хотят уйти. Наверняка там есть и Куина. Она говорила мне что-то о доверии, и что было бы славно попадать на игры вместе. «Ты ведь умная, а я сильная! Это отличный дуэт!» Взяла это из нашего уже не дуэта? Он хотел взять туда меня, но отрекся от этой идеи и нашёл мне замену. Ну и отлично. Какой бы гениальный план не придумал Чишия, он бы не сыграл в мою пользу. Я бы осталась у разбитого корыта с уничтоженными надеждами. В какой вообще момент мне пришло в голову, что кто-то вроде Чишии заслуживает это доверие? Или Куина, которая следовала рядом с ним? «— Встреть я тебя в реальности, то обязательно сводила бы на тот фильм! Нельзя ведь всегда быть такой затворницей!» Куина была в шоке от того, что я ни разу не ходила в кино на 3D, и сочла это за вызов. Пообещала сводить, как только мы вернемся. «— Я не желаю смерти тем, кто когда-то выбрал жизнь». Он шептал это, думая, что я уже уснула. Но ворс ковра не помогал сделать это быстро. А я не хотела привыкать к тем, кто подаёт руку. Как минимум, не в Пограничье. Трудно не взять всю руку, когда человек предлагает кончик пальца. И я хваталась за их руки, подозревая, что они могут отпустить мою. Было рада хотя бы тому, что сохранила в себе качество себя из реальности – умение верить. Ведь в вере крылось что-то, что вынуждают прятать. Что-то, к чему я ещё не дошла, но стремительно желала. Кто бы ни был там с Чишией, они были согласны с тем планом, который им предлагали. Вероятнее всего, с огромной натяжкой в доверии, но всё же с ним. Чишия умел убеждать. Даже меня без объяснений смог убедить в том, что мне нужны эти объяснения. Тихое шарканье по гравию; две фигуры ушли, оставляя эту злополучную парочку наедине. — Ты отказался от Сакуры. Спасибо, что сделал это, но мы же всё равно возьмём её? Да?.. – это задумчивое мычание приводило меня в легкое бешенство. Почему нужно делать эту драматичную паузу, изводя сидящую сверху меня? Не удивлюсь, если он уже догадался о моем присутствии. — Не возьмём. Она помешает. И ушёл. Просто ушёл, не объяснив нам своё решение. Так хотелось, чтобы Куина приструнила его. Но ей, видимо, как и мне, не хватило бы уверенности в собственном мнении. Но я ведь учусь делать своё мнение самым основным. Таким, чтобы оно не менялось и не скакало из крайности в крайность. Поэтому, вышвыривая окурок, я стремительно покидаю крышу, игнорируя громкий удар о стену. У Куины свои методы. И мне не хочется знать, кого она представила на месте этой стены. Шагая вдоль пятого этажа, я заглядывалась в номера, надеясь увидеть знакомые цифры. Вообще удивительное расположение номеров в самом отеле: однозначные числа были на самом верху, двузначные — этажом ниже, а трёхзначные заселяли два первых этажа. Возможно, тут просто вид лучше, а может, Шляпник не поленился поменять номерки местами или найти того, кто это сделает. Цифра Чишии была однозначной, а значит, его номер находился где-то под президентским люксом самого Шляпника. Он всё больше напоминал мне дьявола. Особенно когда вышел в холл только в пляжных шортах с принтом пальм. Красные. Такое клише, но он точно вдохновлялся той книгой. «Если все кошки в мире исчезнут». Такое хорошее произведение, и такая потеря, что наверняка малая часть участников читала её. Может, всё сложилось бы иначе. Чишия ходил под пятым номером, поэтому я медленно шагала, откидывая по одной цифре каждый раз, когда проходила мимо двери. Следующая будет его. И что мне нужно говорить? Решимость, которая заполнила меня, не оставила инструкции, как себя с ней вести. Мне вломиться в номер и потребовать? Постучать и спокойно спросить? Или зайти тихо и просто надеяться, что он сам додумается до объяснений? Что делать с этой кипой вариантов? Раньше вариант был один – оставить всё на самотёк. Но раз это не срабатывает в играх, то наверняка не будет работать и в жизни. Конечно, живя поначалу с родителями, которые планировали каждую мою неделю вплоть до приёмов воды, я не задумывалась о принятии решений. Я знала, что мне нужно сделать. Была четкая инструкция и расписание на дверце холодильника. Потом сестра научила меня вставать не ранним утром, а давать себе отсыпаться. Конечно, в тот период, когда мы обе уже освободились от оков родительского дома. Поначалу я вскакивала без будильника и почти рыдала, когда видела непривычное время на циферблате. Потом, когда книги или доступ в интернет не обрывались после десяти, я начала немного позднить со сном. Потом просыпалась ближе к девяти и ощущала себя прям трудным подростком. Но это не то же самое. Проснуться не в шесть, а в девять, уснуть не в десять, а в двенадцать. Не сравнится с тем, что я делаю сейчас. Глубокий вдох и стук. Я просто надеюсь, что инстинктивно соображу, что должна сказать. Что этот талант давить где-то есть, но я просто задержалась в социальном развитии. Чишия не отвечает. На минуту закрадывается мысль, что идея из ряда вон какая плохая, просто ужасная. Вломиться в чужой номер, потребовать ответы, узнать план, который не предназначен для меня. Куина поблагодарила его за то, что он не взял меня с ними. Не хотела, чтобы я была там? Этот тревожный рой снова и снова оказывается в моей черепной коробке, как бы я не пыталась травить его. Думать увереннее. Вести себя уверенно. Не быть собой, чтобы стыд отступал. Но я ведь не нужна им на самом деле. Всё это ложь, в которую поверить проще, чем признать то, что даже в фейковом Токио места для меня не нашлось. — Я не думал, что ты так быстро, – Чишия стоит в паре метров от меня. Как же нелепо я выгляжу сейчас: стою напротив двери в его комнату, держусь за ручку, в желании открыть, но всё ещё со своими социальными нормами и правилами приличия. Что бы он не думал на самом деле, но ещё большей дурой нужно постараться стать. — Так быстро что? – возможно, если бы мой голос был увереннее... Но он дрогнул. Слова вырываются хриплым полушёпотом из горла. Рука потеет, крепче сжимая ручку. А глаза так и не оторвались от двери. Мне не хватит сил смотреть на него. Не когда я снова дрогнула перед ним, хотя почти поклялась не делать так больше. — Придёшь за доказательствами своей нужности. Он убирает мою руку, открывая дверь, и втискивает внутрь, надавливая на мою спину. Жар растекается по моему телу со скоростью света, когда я осознаю своё положение: полностью раскрытая перед ним, не мытая после игры, сразу прилетела разбираться, ещё и подслушивала. И он наверняка знает, что я делала это. Какая же глупость, Боже. В какой момент своей спокойной жизни я так провинилась? Номер Чишии был в разы больше моего: просторный и светлый, совершенно не обжитый. Всё почти под линейку: кофта аккуратно висит на спинке деревянного стула, кровать заправлена в стиле любого отеля, ручки и командой выставлены на столе под одним углом. Либо Чишия имеет свою личную горничную, либо вообще никогда не спит и не пользуется услугами, которые ему предоставили. Хотя сам так зазывал меня сюда, прикрываясь этими самыми услугами. — Ты вычеркнул меня из плана, взял на моё место других людей, собрался бежать с Пляжа и даже не удосужился сказать, – зазубренная за последние десять минут речь сократилась до жалкого перечня причин моего прихода. Когда слов почти не слышно, некоторые буквы путаются, а я впиваюсь пальцами в ладошки, пытаясь успокоиться. Сейчас осознала, насколько глупы эти обвинения. Мы друг другу никто, и только "тонкая" связь между нами напоминает о чем-то произошедшем. Уйди он с Пляжа, мы бы потерялись в этом мире, и возможно, так было бы даже проще. Но сама мысль о моём неучастии разрывала на части. Обида глушила каждый мой довод из головы, и кажется, он понимал это. — А ты кто? Слова почти режут. — Ты не мой друг, ты не моя сообщница. Ты просто... – он замолкает на секунду, чтобы подобрать слово, но в этой секунде я теряюсь среди всего этого света. – Просто случилась. Притом, что я бы отказался от случая с твоим именем. Оба раза ты случаешься не вовремя. Оба? Я гляжу на него широко распахнутыми глазами и не понимаю, что этот человек несёт. Какой раз был первым? Когда ещё я могла солить ему раны, что он так скептичен к моему участию? Даже не участию, а существованию. Рот открывается в желании сказать столько всего, привести доводы, в которых будет истина, которую он не может понять. Но ему не нужна моя правда. А если не нужна она, то и я, получается, тоже. Но сахар тоже щиплет, если его втирать. Что бы он не выбрал для своих ран, оно не избавит его от шрамов. Я закрываю рот, поджимая губы, разглаживаю кофту, которую желаю выкинуть, как и всё, что носила при нём. Это так нелепо. Так отвратительно ложится на кожу, словно клейкий слой, к которому липнет пыль, а воды нет. — Я ведь уже был когда-то рядом, а тебе от этого стало хуже. Как и сейчас. Ты забыла. Когда вспомнишь, то сбежишь отсюда ещё раньше. Был? Тебя никогда не было. Даже на одной игре, на одном складе, в общем прикосновении. Когда был Чишия? Шунтаро Чишия никогда не был рядом. Тело прошибает ток. Шунтаро. Запястья, мои глубокие порезы, мокрое полотенце, успокаивающие слова, руки в волосах. Голова раз за разом вбрасывает одно и то же воспоминание под разными углами, под разным восприятием. Сколько раз я обдумывала тот случай? Так часто, что забыла, по какому поводу терзалась. Ноги сами несут меня из его номера. Я почти сбила кого-то в спешке и даже не слышала ругани за своей спиной. Я хотела забыть так много, а в итоге вспомнила ещё больше. Вспомнила чувства, мысли и ощущения. Испытала почти такую же боль в руках, и сакура на том месте зудела почти невыносимо. Не этот человек был со мной там. Со мной был только приступивший к практике студент медицинского, которому не повезло остаться в ту ночь на дежурстве. Со мной был двадцатидвухлетний парень, которого мне хватало наглости называть без фамильярностей.

***

— Врач скоро придёт, и мы наложим тебе швы, – его голос не дрожал, а пальцы раз за разом отводили мои длинные волосы за спину, пока терпение не лопнуло, и он не перевязал их своей резинкой. Тёмные волосы и по кошачьи суженные глаза, пока он осматривал место происшествия. Кто додумался впихнуть в палату суицидницы зеркало? Я только смеюсь, откидывая голову. Он по-прежнему занят моими руками; вдоль запястья тянется глубокий разрез. Осколок я всаживала с большими надеждами на конец или хотя бы с мыслью о диспансере. А может, меня, как в «Норвежском лесе», отвезут в центр для реабилитации, и никто меня больше никогда не увидит? Выращивала бы себе овощи, кормила кроликов. А потом наложила бы на себя руки. — Вы ведь врач, ну. Не в первый раз же. Тогда почему ваша ладонь вспотела? – он мочит полотенце водой, обматывая мою руку. Уж не знаю, что за сумбурный набор действий он предпринимает, но это не особо помогает. Тёмные волосы лезут в лицо, и я придерживаю их ему здоровой рукой, чтобы не мешали. Какая я хорошая пациентка. — Ты первая. Ты первая суицидница, которая это сделала. Его голос не дрожал, руки тоже. Взгляд был четко устремлен на мои руки и медленно полз вдоль ног. Шрамы на них почти зажили. Но, несмотря на всё это, я ощущала потные руки, хватку, которая сжимала запястья более чем усиленно. Студенты. Их вообще редко пускают в это отделение. Это из того, что я слышала от бывалых медсестёр. Но какой-то уж больно способный студент выпросил у главного врача место именно тут. Рядом с теми, кто склонен к попыткам суицида, и кого нужно проверять чаще остальных. Этот студент сам выбрал находиться тут, получать практику около душевнобольных и надеяться понять что-то, что не понял бы в обычном стационарном? Он нервничал, как и положено кому-то в его положении. Для того, кто впервые встретился с этим, он вёл себя сдержано. Но не смотрел на меня. — Вам бы пошел блонд, наверное. Он помог мне встать, хотя скорее просто резко поднял на ноги. В глазах немного поплыло, и я снова заглядывалась в его лицо. Возможно, чтобы запомнить. Его халат был безнадёжно испоганен моей кровью.

***

— Ты че не расслышала?! — мою руку грубо дёргают, останавливая посреди лестницы. Я только успеваю шикнуть, прежде чем меня впечатывают в стену одним тяжелым ударом. Все мои воспоминания развеиваются, я уже не могу вспомнить остатки от нашей первой с ним встречи, снова упустила эту линию повествования в своей голове. Передо мной стоял тот парень, который носил пёстрые и странные рубашки. Его лицо было в пирсинге, волосы заплетены в пучок. За спиной висела винтовка. — Ты не видишь, куда прёшь? Или что такое сделал там с тобой Чишия? Ты ведь из его комнаты вышла, – от его улыбки становится дурно: она открывает ряд желтоватых зубов, показывает пирсинг на языке, который он слегка выпячивает, обводя губы. От него идёт душащий перебор с одеколоном. Слишком много пёстрых деталей, и негде оставить взгляд. — Ты, блять, глухая или че? А? Чё ты делала там у него, а? Чишия тоже трахает девчонок? Длинные пальцы ловят моё лицо, сжимают щёки. Вся моя уверенность растворилась ещё там, у Чишии. Следовало бы ему напомнить обо всём том, что я старательно забывала последние года. Нираги. Кажется, так звали одного из исполнителей. Он был боевиком и служил подле Агуни, всегда ходил следом, говорил громче остальных и вообще был нелицеприятной фигурой. Его лицо странно вытягивалось, когда он кричал, волосы сально облеплялись вдоль черепа. Я слышала, что недавно он хотел затянуть какую-то девушку к себе и спровоцировал драку. Не думала, что кто-то смог бы пойти против винтовки. Даже если ради кого-то. Смогла бы я? А было ли ради кого? Пальцы Нираги сжимаются сильнее, язык проходит по моей щеке, взывая ко всем рвотным позывам, которые я подавляла на протяжении жизни тут. — Молчишь. Но я уже всё понял. Он ведёт свободную руку за спину, хочет что-то нащупать. Но это как фора. Горящая вывеска выхода при пожаре, когда гарь заполняет лёгкие, и в голове бьет единственная мысль. Беги. И я побежала. Моя нога со всей силы впечаталась в его колено, заставляя отойти. Разъяренный вой был слышен по всему отелю. Даже когда я бежала со всех сил, всё равно было слышно, как он рядом. Он не отставал от меня ни на шаг, был всегда где-то поблизости. Лёгкие уже горели, и я пожалела о каждой выкуренной за жизнь сигарете. Пробегаю по второму этажу для трёхзначных номеров, почти у себя в номере, ещё немного... Кто-то схватил меня за руку, затаскивая в одну из комнат. Рука зажимает мой рот. Я не соображала, кто это. Кто угодно, лишь бы не злобный Нираги. Он напоминал мне какую-то рептилию. Злобная змея, точащая клыки, хотя ты просто шёл мимо, а она увидела вызов к драке. — Эй, это я. Сакура. Куина. Моя Куина. Всё недовольство закончилось, стоило мне увидеть её. Хватка ослабляется, и я влетаю в её объятия, стискивая со всей оставшейся силой. Девушка смеётся, оглаживая меня по голове, и ведёт к постели. Её лицо бледнее обычного: она вся как натянутая струна. На такой нельзя нормально играть. Она будет издавать звук, но совсем скоро разорвется. Я могу спросить? Я могу рассказать об игре? Что я могу в отношении Куины? Я обнимаю её, не смея закрыть глаз, не имея возможности даже сказать что-то. Что я всё знаю. Чишия мне всё рассказал. — Он взял Арису и Усаги. Куина начинает сама, шепчет, не давая мне отодвинуться и прижимая ближе, словно он может нас услышать. Но ведь нет? Не может? — Я просила отказаться от тебя сразу, его план очень жестокий, Сакура. Извини, что я не рассказала тебе раньше, – хочется ответить, что и не следовало. Мы ведь не друзья? Усаги и Арису — те ребята из игры в догонялки. Я смутно их помню. Усаги прыгала по этажам, а Арису додумался до двери. Наверное, они и правда кандидаты лучше меня. — Чишия сказал, что Шляпника убьют, и Агуни возьмёт первый номер, а значит, станет очень опасно. Я не могу рассказать тебе всё. Но успей сбежать, пожалуйста. Она отодвигает меня на расстояние вытянутой руки и смотрит в глаза. Мы с Куиной проводили много времени вместе. Она иногда ходила курить со мной на крышу. Мы болтали до самой ночи, но потом она уходила к нему. Это был его план? Сблизить нас? Но тогда зачем предупреждать, когда меня больше нет в их плане? Шляпника убьют, люди с автоматами возьмут главенство над пляжем, Чишия и Куина сбегут. Он даже не намекнул. Он бы оставил меня тут. Он уже оставлял меня так. Голова гудит от навязчивого чувства дежавю, но вспоминать не хочется. Я не хочу вспоминать, как осталась одна в той злополучной палате. Я не хочу. Киваю Куине, улыбаясь. Всё это навалилось не вовремя. Юи, которую я оставила там, Чишия, Нираги, преследовавший меня. Какое блядство. Из всех дней, когда можно было скинуть на меня груз, вы выбрали сегодняшний. И я не смогу справиться с этим. Я не хочу справляться. Хочу снова убежать. Раньше, чем они. Раньше, чем боевики возьмут руководство. Раньше, чем Нираги догонит меня. До момента, пока я не вспомню Чишию полностью. Горло сковывает знакомое чувство. Горячие остатки крови. Кровь. Она повсюду. Когда я в невменозе шагаю в свою комнату, держусь за стены, всё плывёт. «— Сакура, выживи, пожалуйста.» «— Они пришли вместе! Он поможет им!» «— Если хочешь выжить, то любые методы хороши.» «— Умереть должна была ты!» Я сваливаюсь у самого входа, дрожу, впиваясь пальцами в шею. Пытаюсь снять ошейник, которого на ней и нет. Но он есть. Ошейник, который я ношу с самого рождения, который сжимается тут. Ошейник с цепью, а поводок в руке у самой смерти и она натравливает меня в сторону людей, зная, что выживу я, а не они. Если рядом с кем-то буду я, то умрет большее количество. Поднимая глаза, я вижу на кровати аккуратно лежащий электрошокер. Спасибо, Чишия. Ты тоже взял с меня обещание выжить.