По чужим шрамам.

— Представляешь, я горела, а они обвиняли меня в запахе пепла. Я выдыхаю дым, глядя на мужчину рядом со мной. Ему пришлось искать меня по всей больнице, чтобы в итоге найти на выходе для персонала. Сейчас стояла глубокая ночь, и больница давно окуталась мраком. Остались лишь ночные дежурные: две медсестры, которые редко покидали сестринскую, и Шунтаро Чишия – студент-медик, который испытывал тягу к моему плачевному случаю. Он немного выше меня, с короткими черными волосами, постоянно носит в кармане халата небольшой блокнотик и ручку, но до них я ещё не добралась. Каждый раз, когда я ускользала из палаты, он не поднимал шум, а молча искал меня. Всегда шел по пятам и, кажется, только начинал понимать, что запирать кого-то — очень жестоко. Первый раз я сбежала ровно после того случая в ванной комнате. Врач успел прибыть на место, и мне сделали переливание. Теперь рука крепко забинтована, под бинтами следы от швов. Но сбежала я не далеко — в туалет для персонала на третьем этаже. Там врачи часто забывали свои сигареты после перекуров. Уж не знаю, что они с ними делали в туалете, но я как-то и не думала. Стояла, держа пачку в руках, и думала, что бунтовать нужно с малого. Курение, как первый признак отклонения от личной нормы. Чишия не осудил и дождался, пока я соберусь и сложу пару штук в карман штанов. Так же и сейчас. Он молча стоит за моей спиной, дожидаясь, пока я накурюсь и пойду вместе с ним. Как-то упоминалось его устами, что я поразительно хороша в побегах. Талант. Бегаю от себя. Убегу и от других. Этот врач был странным. Я не раз предлагала ему других жертв для наблюдений: денщину из сто пятой палаты, которая родила и столкнулась с послеродовой депрессией – хотела повеситься; девочку с синдромом отличницы, которая завалила экзамен и глотала таблетки; мужчину, у которого погибла беременная супруга – прыгнул под машину. И ещё много других кадров. Столько людей, не видящих смысла в жизни. И кажется, Чишия был таким же: его пустой взгляд, сухие разговоры с пациентами, отрешенность в диалогах с коллегами. Весь он такой же, как и люди, с которыми ему предстояло работать. Мог бы найти кого-то себе подобного. Но он лишь качал головой. «— Ты стремишься не умереть, а найти причину жить. Вы разные». Значит, ты тоже хотел бы найти причину жить? Хочешь украсть её у меня? Какой он странный. Я кривляла его. Игнорировала. Много говорила. Наседала с вопросами. Всё, чтобы понять стимул его действий. Но он словно умел прятаться в открытом пространстве, уклоняться от точных вопросов. И со временем сам стал для меня интересным. Сбегала я уже не для своего душевного равновесия, а для того, чтобы он поймал меня. — А потом даже отказались навещать меня в больнице! Это так несправедливо! Вот у тебя же наверняка есть семья или кто-то вроде семьи. Они, должно быть, гордятся тобой – ты умный и крутой. У тебя есть такая голова! Ты понимаешь, куда именно я сбегу, и сколько нужно меня искать, прежде чем найти. Мои родители такого и хотели, — мой голос и возмущение вызывали у него этот странный смешок, такой, будто он смеётся над ребёнком. Хотя, возможно, так и ощущалось. Я только окончила школу, а он уже студент. Мы с Чишией не были хорошо знакомы: только знали имена друг друга, переглядывались в столовой, иногда он приходил и обрабатывал мне руки перед сном, менял повязки вне расписания. Я знала, что ему двадцать два, он рак по гороскопу, будет хирургом, но почему-то выбрал отделение с людьми, вроде меня. Ему не нравились яркие цвета и очень солёная еда, предпочитал чай. Это было выпытано и бережно записано в мой дневник. Вдруг я забуду его. Мне бы не хотелось. Всё моё пребывание тут было скучным: завтрак, психотерапия, групповые занятия, обед, обход врача, ужин. Вместо сна теперь он – стоит за моей спиной и терпит запах сигарет. — Я ведь ноль, понимаешь? Даже когда была лучшей в классе — было мало. Стала лучшей в потоке – мало. Всё мало. Даже когда смогла выжить. Им оказалось мало. Слёз не было. Мои глаза сухие. Ничто не просится наружу, нет обиды или чувства, будто меня обделили в чем-то. Нет. Мои родители всегда были такими: не очень хорошие, желающие многого, отдающие мало. Слишком мало, чтобы хотя бы одна из двух дочерей смогла. — Ноль исключительно важен, – я оборачиваюсь на него, сужая глаза и не веря его словам, не понимая смысла сказанного. Чишия садится рядом со мной, подбирая слова. Отмалчивается какое-то время, чтобы понять, нужно ли вообще продолжать мысль или оставить меня с тем, что вручил. — Я имею в виду, что ты, Сакура, всё равно важна. Даже если ноль. Ноль всегда везде ценился: в биологии, математике, физике. Я молчу. Смотрю на него своими темными глазами. Мои волосы туго стянуты в хвост на макушке, всё ещё его резинкой. Никогда и никто не слышал меня до конца. Не слышал в моих жалобах чего-то. Он сложил руки на согнутые колени и положил на них голову. Его взгляд был устремлен на меня. Волосы по всему телу встали дыбом, а в горле пересохло. Если это такой способ сделать мне больно — изощренный способ пытки — то у него выходило. Я привыкала к нему, тянула руку, хотя он даже не собирался помогать встать. Или собирался? Мне нечего ему ответить, нечего возразить. Я лишь тянусь немного ближе, повторяя его позу. Так мы и сидели на рабочем выходе больницы. Я знала, что привыкну к нему. А он знал, что уйдёт, оставив мне шрамы глубже, чем те, которые я наносила себе сама. Только меня предупредить забыл.

***

Я резко распахиваю глаза, пялясь в потолок. Помню, как зашла в комнату и подперла дверь стулом в надежде, что это остановит кого-то, кто мог бы попытаться зайти. Нираги видно не было, но сам факт того, что, возможно, он запомнил, как я выгляжу или куда бежала, немного пугал. После всех игр, через которые я прошла, смерть от его рук была бы такой глупой. Вообще, умереть после всего этого будет глупо. Ведь у меня есть электрошокер Чишии и полная уверенность, что это был он. Руководящим лицом из моего прошлого оказался тот, кому я без причин верила, пусть и не до конца. Лишь слегка. Может, немного. Нужно принять душ и… И что? Дни на визе ещё оставались. Есть мне не хочется, а искать Чишию снова... Нет. Я не хочу снова. Сон с воспоминаниями из того дня убедил меня исчезнуть так же, как когда-то сделал он. И Куина сказала сделать так. Я сажусь прямо, складывая ноги в позу лотоса, и туплю в стену, напрягая все возможные извилины. Мне нужно сбежать, как только Шляпник умрет. Или, желательно, через день. Не думаю, что они расскажут об этом. Ноги начинает ломить, стоит мне встать с кровати. Вчера я шла пешком до Пляжа. Вчера. Висок пробила резкая боль. Юи, её слова, обручальное кольцо в моём кармане. — Это ты виновата. За спиной я слышу собственный голос и только бью себя по щекам, пытаясь прийти в норму. Это всё не по-настоящему. Этого всего нет. Они мертвы, а мёртвые не умеют разговаривать. На то они и мёртвые. Но я сама внушаю это себе. В голове размножается мысль о моём личном вмешательстве в их жизни. Ведь не родись я, они бы могли?.. Руки опять зудят, напоминая, как можно избавиться от всех этих мыслей. Это провокация. Проверка на прочность. Пограничье сожрет каждого, у кого не осталось веры в жизнь. Пусть ноги болят, пусть кипяток жжет, пусть бок адски болит. Пусть. Я стою, оперевшись на раковину, и стягиваю полотенце с зеркала. На меня смотрит всё тот же человек: те же короткие волосы, те же синяки под глазами там, где и в прошлый раз. Ничего не изменилось с моей последней встречи с ней. Кем бы она ни была, но я в её теле. Помню, как впервые сказала сестре, что не ощущаю себя собой, что моё тело – не моё. Или это чужая душа. Я не понимала. Но себя собой не ощущала. Лишняя. Чужая. Даже для своих глаз слишком не такая. Сколько ещё нужно прожить, чтобы встретить сестру? Может, она уже умерла, и до следующей встречи ещё десятки лет жизни? Жизни, о которой я не просила. Это ощущение потери такое знакомое. Когда-то от меня уже ушли, и я снова позволила этому произойти, просто надеясь, что что-то изменилось. Но никто никогда не меняется. Он всегда был таким. Даже когда я считала миллиметры между нами, на самом деле, нас разделяли чуть ли не километры расстояния. Близки были тела, но душу он утаскивал подальше. Сердце его — камень, поэтому стрелять буду в голову. Кипяток помогает смыть остатки той ночи и утра, его прикосновений, его слов. Мои собственные воспоминания должны утечь вместе с остатками крови. Шляпник не умрет сегодня. Говорят, что до игры ещё около двух дней, из того, что я слышала своими ушами. Но люди часто поговаривают о чем-то, и это не всегда правда. Я только тушусь, выдыхая, и, когда в ванне не остается кислорода, события ночи накатывают обратно. Четкий удар в бок, хруст ЕЁ костей, просьбы и обещания. То, с какой холодной чёткостью та девушка избавилась от всех. То, как я не смогла отомстить и отпустила. Духота в ванне. Руки мужчины с квиза. Шея снова сковывается чужими руками, плечи горят. Я вижу их всех перед собой, то с какой ненавистью смотрит каждый из них. Мужчины и женщины, догонялки, квиз, короли и принцесса. Я помню каждого. Каждый из них наступает на меня, склоняется ближе к моей фигуре, сжимает каждую кость в желании сломать. Мой крик утонул в шуме воды. Гул от падения остался незамеченным. Когда я, обнимая голову, оставалась под горячим напором, когда воздуха катастрофически не хватало. Это станет частью моей жизни. Чувство удушья будет постоянным. Я хочу остаться там, на дне ванны, обнимая голову и надеясь, что чужие прикосновения исчезнут. Они кажутся почти реальными, почти физическими. Но я знаю, что это души тех, кто не сможет упокоиться из-за меня. На обед я вышла поздно, когда желудок намекал о том, что сейчас начнет жрать меня, и мои попытки спрятаться под одеялом не спасают его от голода. Вокруг было шумно, люди громко общались, ходили группами и шутили. Я завидовала им. Такая чёрная зависть. Ведь всё, что я делаю, это думаю. Думаю и думаю. Снова и снова. Возможно, Чишия и не был виноват в том, что ушёл. Возможно, я бы могла его понять, даже если он сделал мне адски больно. Даже если я настолько закрылась, что забыла обо всём, что было. Запомнила только лучшее и отрезала воспоминания о своих бессонных ночах, днях без еды и воды, просто надеясь, что до него дойдут слухи о моём состоянии. Может, он бы меня пожалел и вернулся. Может. Но он не вернулся. Пришлось снова есть и пить, принимать лекарства, возвращаться в привычный ритм жизни, где Чишии не было. Воспоминания не вернулись целиком, только кусочками, только хорошие. Но я знаю, какие будут следующие. Лучше просто не думать о нем. Не задаваться вопросами о том, почему он ушел. Из-за чего оставил меня? Что я сделала не так? Снова появилась не вовремя. — Сакура! Ты и правда тут! – напротив меня падает знакомая фигура с подносом в руках: лучезарная улыбка и постукивание пальцами по столу. Это Момока. Мне помнится, она из игры в квиз. У Момоки получилось ответить на тот сложный вопрос, и ещё она рассказала о Пляже. Я даже смогла улыбнуться, увидев её молодое и такое яркое лицо: румяная, на губах блеск для губ, ресницы подведены тушью, а волосы красиво уложены. Я восхищаюсь тем, что она находит на это силы. — Я слышала о девочке с квиза и подумала, что это та женщина! А это ты! И ты жива! После игры с Чишией, ты такая молодец, реально, — последнее слово она протягивает, слегка хлопая в ладоши. Я не представляла, что слухи на Пляже разносятся с такой скоростью. Даже не могла подумать, что с такой. — Ты ведь ещё в догонялках была, к нам пришли те ребята ещё. Эти… Арису и Усаги, я видела их только что. Она тараторит, забивая рот консервированными ананасами, аппетитно облизывает пальцы и продолжает говорить, не давая мне и шанса вставить слово. Рассказывает об игре Шляпника, и как все переживают, но это ведь Шляпник, он вернется. Что её подруга не захотела идти с ней на обед-ужин. Что на баре снова тот бармен, который не делает ей ее любимый коктейль. От Момоки у меня болела голова. Но раз Арису и Усаги тут не так давно, возможно, они попали на Пляж почти сразу после нашей игры, а может… — Арису ведь подрался с Нираги! Прикинь! Вообще с Нираги в последнее время такие странные вещи происходят, он ходит еще напыщеннее обычного, — последние слова она произносит шепотом, наклоняясь ко мне. Так это был Арису. Тот, кто подрался с Нираги, и об этом говорил каждый, кому не лень. Значит, они тут не первый день. Значит, Чишия уже знает. Голос тех людей, с которыми говорил Чишия, так похожи. Он взял их вместо меня? Серьезно? Притащил меня на Пляж. Заставил Куину пойти ко мне. Говорил все те клятые вещи. Я раздраженно выдыхаю воздух через нос и замечаю, что Момока замолчала. — Извини, я была на игре. Снова с Чишией. Тяжело было, и мне как-то не очень ощущается всё это, — Момока поджимает губы, сжимаясь и ощущая свою вину за резкий наплыв со своей стороны. Сейчас она кажется мне потерянной. Помню, как сама говорила и говорила, только бы никто ничего не понял. И обычно это работает. Но не со мной. — Игра червей, нужно было найти комнату. Вообще зайти могли все, но мы слишком поздно поняли правила игры. Понимаешь наверняка. Плюс там был он, и это всё усложнило. Ещё была беременная женщина, и я не успела ей помочь. Почему-то пересказывать это оказалось проще, чем я предполагала. В общем, не было этого ощущения тяжести. Возможно, Момока казалась мне такой маленькой, что хотелось побыть взрослой. Мол, смотри, мне вообще без разницы, что из-за меня кто-то умер. А возможно, дело в том, что я не ожидала от неё ножа в спину. Какой-то чистой она мне казалась. Но является ли она такой на самом деле – вопрос. Её взгляд на свету кажется тусклым, незаинтересованным, когда она молчит. В тишине и правда тяжело. Я понимаю. Накалываю консервированный персик и долго смотрю на него; сок вязко стекает по когда-то свежему фрукту, но сейчас это лишь остатки прошедшего времени. Искать во всём смысл иногда невыносимо сложно. Искать его не очень-то и надо, но так ощущается слабый контроль над этим всем. Какая-то иллюзия спокойствия. — Почему ты хочешь домой? — девочка смотрит на меня своими круглыми глазами, поджимает губы и начинает выкручивать пальцы. А почему я хочу? К сестре. Ещё обещание выжить. Ну, в общем, из-за этого и хочу к сестре – я же ей обещала. А ещё у меня появились дела, которые нужно решать исключительно на воле. Много причин вернуться. Сравнивая то, что я думала в самом начале и что думаю сейчас, я не узнавала саму себя. Кто-то другой. Это не новая личность, не новый пытливый ум. Скорее всё стало сложнее, но сложность давала ясность. Я понимала, почему сложно решать. Это было легче, чем душевные терзания из пустоты. — Дома ждут, а тут, ну... Ты сама знаешь, как тут. Постарайся тоже выжить, тебе ведь наверняка ещё экзамены сдавать или что-то такое. Поднимаясь с места, я не заметила напряжённого молчания со стороны Момоки и просто ушла. Разговор с ней был таким приземлённым. Узнала об Арису и Усаги. О том, что секретов тут нет. Что все понимают, кто такой Чишия, и не хотят играть против него. Момока – школьница, у которой свой взгляд на окружающую нас среду. Возможно, ей и правда легче адаптироваться. Как минимум к этой отвратительной еде. «Буду отдавать тебе еду, которую не люблю». Чишия не любил персики, поэтому я забрала последние. Что-то не так. Большое скопление людей точно сыграет против Пляжа. Как можно не воспользоваться этим? Те, кто ставят наши жизни на кон, устроят игру прямо тут. Я понимала это, и желание бежать горело внутри меня. Как только пойму, что Шляпник умер – сбегу. Осталось дождаться и выжить. Ещё где-то в далёком прошлом, когда мне было мало лет, когда шрамы еще были свежими порезами, я поняла, что люди всегда будут против людей. Главный дьявол – это ты сам. Когда в нашей школе травили моего одноклассника, а я только опускала глаза в пол. Когда мою сестру били за плохие отметки, а я смотрела туда, где этого не было видно. Мой одноклассник совершил самоубийство на втором году средней школы. Сестра сбежала сразу после совершеннолетия. Может, этого можно было избежать, не будь я такой трусливой. Или не будь окружающие так жестоки. И даже сейчас Пляж, прикрываясь хорошей обёрткой, убивает "предателей". Об этом знали все, и каждый опускал глаза в пол, давая Шляпнику безнаказанность. Это имело смысл. Я медленно расхаживаю по этажам, осматриваюсь. Всё выглядит так обычно. Но по ночам до моего окна доходит запах горелого мяса. Это жгут трупы людей. Если выглянуть в окно, то в метрах ста от Пляжа раз в неделю разгорается огромный костёр. Все дружно закрывают на это глаза, ведь там не они. Возможно, их друзья, близкие. Но главное, что не они сами. Поначалу я думала, что если пришла сюда с ним, то у меня есть некая безопасность. Что я чуть более привилегированна, чем остальные. Возможно, я просто надеялась, что будет кто-то, кто поможет мне не стать одним из тех горящих трупов. Но, как оказалось, всё в моих руках. Электрошокер тоже находится в моих руках. Нужно было собрать хотя бы что-то, перед тем как бежать отсюда. Найти медикаменты и еду, перенести всё в свою квартиру и сбежать до того, как у боевиков развяжутся руки. Я не была умной. Я не была смелой. Никогда не умела шутить. Никогда не была привязана до конца. Влюблена по-настоящему тоже не была. Но что-то держало кого-то настолько неполноценного тут, в моём Токио, потом в чужом. Что-то удерживало меня рядом с собой, и со временем я прекратила удивляться безграничной удаче. Случайно не задетая вена, случайно зашедший на обход врач, случайно позвонившая сестра. Все эти случайности довели меня сюда, и возможно, я не настолько против, как кажется. Лестница, которая ведёт на нижний этаж с медицинским кабинетом, предательски скрипнула под моим шагом. По спине прокатился холодный пот. Сейчас только наступает вечер, и люди начинают активно готовиться к играм или очередной бессонной ночи тут, на Пляже. Я готовилась бежать. В кармане был небольшой перечень препаратов и продуктов, которые будет легче найти на Пляже, нежели воровать их у участников из-под носа. Тут часто курирует Анн – женщина с идеально уложенным каре и красной помадой, которая идёт ей, как никому другому. Моя сестра тоже часто красила губы красным. Красный – это цвет для сильных женщин. Ну, так мне всегда казалось. Поэтому я никогда не использовала его и не носила, даже ногти в него не красила. Может, купальник, который мне попался, был намёком вселенной. Дверь была заперта. Казалось, это одна из немногих дверей на Пляже, которую закрывали. Даже постучавшись, я ничего не услышала. Скорее всего, весь персонал был там, наверху. Сам кабинет находился на минус первом этаже, справа от лестницы. Если кто-то захочет спуститься, то сразу увидит меня и мои попытки открыть дверь. Прислушавшись к тишине коридоров, к слабому шуму музыки сверху, и не уловив никаких шагов, я сделала первый удар плечом. Но ничего. Дверь накрепко запечатана и отделяет меня от всего. Нужны были болеутоляющие таблетки, бинты, перекись, мазь и, возможно, что-то ещё из того, что припас себе Пляж. Анн руководила поиском медикаментов, и я была уверена, что там есть то, до чего мне не додуматься. Второй удар оказался таким же бесполезным. Только плечо начало саднить. Вцепившись руками в ручку, я судорожно дергала её. У всего есть решение. Это как игра червей – нужно только подумать. Как пики – приложить немного усилий. Как бубны – включить логику. И я пыталась. Массировала виски, как делала это в школе на тестах, пару раз хлопнула себя по лбу. «Ну ты чего, всё всегда будет на видном месте». Так сказала моя сестра, когда рассказывала, как они украли ответы на тесты, смеялась, махая рукой. Учителя прятали ответы в сейфе учительской, и пароль был шестизначным. Она думала ровно пять минут, прежде чем ввести дату начала экзаменов, которую жирно вывели на маркерной доске посреди учительской. Просто пять минут. Просто подумать и осмотреться. Я начинаю оглядывать коридор, впиваясь ногтями в руку. Это не просто отгадать пароль. Дверь нужно выбить. В конце коридора совсем невзрачно стоял красный огнетушитель. Он был обшарпанным, скорее как бутафория. Затихнув и убедившись, что не привлекла к себе никакого внимания этим шумом, я быстро зашагала в конец коридора. Если снести ручку... Есть столько вариантов, кто бы мог это сделать. Но кто бы смог сделать это так неосторожно? Я торможу в шаге от огнетушителя, закусывая губу. Кто бы стал выбивать дверь огнетушителем? Явно не я. Беря его в руки, я так же стремительно возвращаюсь, пока не передумала. Пока не начала думать о последствиях. Хватило трёх ударов с размаху, чтобы ручка с треском отлетела, а дверь медленно со скрипом отворилась. Внутри пахло медикаментами и спиртом; аккуратно были сложены препараты и рассортированы по случаю. В середине стояла кушетка, под стеной три стула. Около кушетки на столике были упаковки одноразовых перчаток, и я сразу схватила пару штук, закидывая во внутренний карман кофты. Туда же полетела перекись и бинт. Немного порывшись по стеллажам, я нашла таблетки, которые мне давали в больнице, когда боль была почти невыносимая. Они очень сильно помогали. Мазь. Таблетки от аллергии, пусть аллергией я и не страдаю. Такой же крем. Мне его мазали, когда в детстве я схватилась за ядовитый плющ. Содержимое карманов уже сильно оттягивало кофту, и, оглядевшись в последний раз, я быстро шмыгнула из кабинета. Камера на потолке слабо мигнула. Камера, которую я даже не заметила. Адреналин бил в ушах, когда я пыталась незаметно протиснуться между людьми и шмыгнуть обратно в свою комнату. С другого конца коридора стояли Арису, Усаги и Анн с другими людьми. Они готовились ехать на игру, и я только слабо улыбнулась, когда они заметили меня. Мне так жаль, что он выбрал вас. Но я так рада, что он отказался от меня. Дверь за спиной хлопает, когда я вываливаю всё содержимое на кровать и начинаю запихивать это в рюкзак, который нашла в холле днём. Осталась только провизия вроде консервов. Я слышала, что Пляж бессовестно сгребает с полок всё, что ещё пригодно для употребления в пищу. Но это можно сделать завтра. Ещё есть время, и сейчас лучшим вариантом будет просто дойти до своего дома и оставить что-то там. На игры едет большая часть исполнителей, кроме Шляпника, Агуни и Чишии. Логично, мы только недавно были на игре. Первых в холле не было. Зато был тот странный тип в очках и Мира, которую я встречала до этого. Они всегда держались рядом как-то не так, как Чишия и Куина, немного иначе, чем Усаги и Арису. Их переглядки, лёгкая усмешка Миры, не такая широкая, как всегда, его взгляд, который он не отводил. Словно у них было что-то такое, чего не было ни у кого из присутствующих. Я поджимаю губы, застегнув змейку рюкзака. Что-то, чего бы никогда не было у меня. Это молчаливое понимание. Общение без слов. Их общая странность. Спускаясь по лестнице, я надеялась только на то, что эти их переглядки не сулили ничего плохого для тех, кто находился вблизи. Потому что думаю, что Пляж и общее нахождение на нём ставит меня в более, чем близкое положение. Выходить через главную дверь было неоправданно рискованно – кто-то мог заметить меня и мой баул за спиной. Поэтому я шмыгнула к выходу, которым раньше пользовались рабочие. Он выглядел знакомо. Такие же выходы были в той больнице. Голова снова загудела. Я смотрела на ступеньки. На таких же когда-то сидела и я, а в шаге сзади был он. Всегда приходил. Делаю шаг на улицу и прикуриваю сигарету. Их выдавали на Пляже, если ты записывался в список. Знакомая горечь в горле, но, оборачиваясь, я не вижу никого знакомого. Камера позади меня снова моргнула. По телу прошла странная дрожь. Его нет тут, но ощущение его присутствия закрепилось за мной. Даже когда я забыла о нём. Оглядывая Пляж, я поджимаю губы. В голове, будто наяву, он горит, как и всё, что там происходило. Пусть я и не сохраню эти чувства надолго и забуду через время. Гравий под ногами хрустит, дым клубами идёт вверх и развеивается на промозглом ветру. Стало холодно. Я не помню, когда испытывала такой продирающий до костей холод, когда небо так резко сгущалось над головой. До моего дома идти около полутора часов, когда я не обременена открытыми ранами, а синяки не горят. Если ускорюсь, то дойду быстрее, но в этом мало нужды. Никому нет дела до пропажи одного из участников. Я не выделялась среди толпы, ходила тихо, и, казалось, только несколько людей видели меня за всё это время. Но та выбитая дверь... То, как я оставила после себя разруху и сбежала, поджав хвост... По голове стучат редкие капли. Вдали громыхает, и молния озаряет потухший и давно погибший город. От грома птицы пугливо кричат из своих гнёзд, а редкие мелкие животные перебегают из места на место, ища что-то поукромнее. Наверное, я поступаю так же. Не найдя хорошее укрытие в большом и теплом отеле, я лезу обратно в свою нору. Ключи от квартиры остаются теплыми на ладони. Дома меня не встречают, но он всегда ждёт. Я сама создала себе дом. Не вернись я на Пляж... Что, если я сейчас просто засяду у себя в берлоге, ожидая конца того места? Просто издали смотреть, как война разворачивается в том пространстве. Я ведь не выбирала быть там. Я просто… Я просто пошла за ним, основываясь на своих неправильных ощущениях. Когда я шла за ним, было тепло. Даже когда солнце не светило, тепло проникало под кожу. Впервые я так чувствовала эту слабую летнюю атмосферу. Когда шла за ним, пытаясь понять, откуда это доверие и вера в человека, которого я встретила второй раз за жизнь. Который шел позади меня, используя как живой щит. Не зная, кто он, я шла за ним. Но прошлое всё равно тебя догонит. Я бегу от тех воспоминаний, от вопросов, на которые он тогда так и не ответил. Ушел, оставив меня одну с морем незакрытых разговоров, без объяснений, что именно я сделала не так. Уходя, ощущался холод. Дождь становился всё напористее и попадал под кофту, делая кожу под ней неприятно мокрой. Волосы облепили лицо, и челка, которую я не заколола, лезла в глаза. Я смотрела на кроссовки, которые тонули в лужах, на то, как трава пробивалась сквозь асфальт, и на меня накатывало одиночество. Когда ты идёшь посреди города, где на соседней улице кто-то умирает, то без вариантов испытаешь это тошнотворное чувство, что ты один. Совсем один. Куина бы ушла со мной? А он ? Зачем тащить меня сюда? Узнал ведь. Точно узнал. Никакая новая прическа не могла уберечь меня от его всезнающего взгляда. Ненужное внимание. И опять вопросы, на которые он никогда не ответит. Дом виднелся уже тогда, когда ливень бушевал. Казалось, что начинается настоящий шторм, и я поспешила к знакомому входу в парадную. Сухое пространство, тихое, словно обиделось на то, что я ушла, так и не вернувшись. Мерзкая влага пролезла даже сюда, и слышалось, как стекает вода по трубам с крыши. Нога становится на ступень, и ощущение дежавю бьет под ребра. Я стараюсь идти быстрее. Но во вспышках молнии виднеется знакомое очертание. Осколок в руке, перед моими ногами труп. Я начинаю идти быстрее, закрывая глаза руками. Бок ноет, словно он может помнить о том, где именно его полоснули. Я стараюсь дышать глубоко, но запах угарного газа снова тут. Дышать почти невозможно, опираюсь о стену и вижу в углу того мальчика. Горло рвет от крика. Но кричу словно не я. Я будто вижу всё это со стороны. Моя фигура, стоящая посреди лестничного пролёта. Вокруг никого нет. Мои руки сжимают горло, и хочется убрать их, оттолкнуть саму себя. Но не могу. Это будто сон, где я — просто участник. Гром бьёт где-то далеко. Но я стою там же, мои руки и ноги снова могут двигаться. Нужно бежать. Тьма поглощает мою голову, всё вокруг становится физически ощутимым, даже мороз бетонного пола пробивается через кроссовки. Но силы бежать есть. Я не немощь. Никакие мертвецы не затянут меня туда, откуда я бегу. Во внутреннем кармане всё это время был шокер Чишии. Чишия... Дверь за моей спиной с грохотом запирается, и я падаю на пол, стараясь отдышаться. Всё ровно такое же, каким я его оставила. Знакомое и родное пространство, полотенце на полочке для обуви – я всегда оставляла его там на случай дождя – рядом зонт и дождевик, ботинки и две пары кед, которые я меняла под ситуацию, смотря какие были чище. Вешалка с куртками, которые я носила в непогоду. Всё было сделано мной для хорошей и удобной жизни. Каждая мелочь, в которую была вложена вся я. Всё это было моим. Даже ковёр с мягким ворсом — два шага от прихожей, чтобы не затаптывать его. Обувь слетает и остается валяться около двери. Всё тихо. Нет никого, кроме меня. Мой мягкий диван, на который я падаю плашмя, не заботясь о том, что останутся мокрые пятна. Влага с рюкзака, валяющегося около кофейного столика, капает на светлый ламинат и точно оставит за собой грязь. И я могу это делать. Могу закрыться тут и пачкать всё. Это мой дом. Дом, в котором никогда не было гостей. Дом, в котором была моя сестра и оставила после себя тот самый коврик с мягким ворсом и плед, аккуратно лежащий на краю дивана. Моя сестра бы гордилась мной. Я жива и смогла сообразить гениальный план для выживания. Возможно, с небольшой помощью. Это оставляет на моих губах улыбку, прежде чем я накроюсь пледом и позволю себе немного отдохнуть. Хотелось бы, чтобы он пошел со мной. Как бы мне не хотелось оскорбить Чишию, обозвать его предателем и лжецом, в коробке под кроватью в маленьком блокнотике выписан ряд вопросов, и ответы на большинство я уже знала. Я не могла демонизировать Чишию в своей голове, потому что чем дольше оставалась в этом Токио, тем сильнее понимала его. Наверняка он не настолько сложен, как хочет казаться. Совсем понятный, нужно только подумать и слегка понаблюдать. Зевок останавливает мою мысль. Когда через пару часов я проснусь, то напрочь забуду о том, что не считала Чишию злом. Все мои чувства вернутся на место, и я снова, поджимая губы, буду ждать от него объяснений. Как бы хотелось верить, что он тоже верит мне. Так хотелось понять, почему он решил поверить мне.